Харбинский круг

© Анатолий Самсонов, 2021

ISBN 978-5-0055-8575-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Харбинский круг

Глава 1. Пролог

Москва. КГБ СССР. 25 августа 1981 года.

9ч.00мин.

Начальник подразделения Комитета передает несколько листов оперативнику:

– Посмотри эти документы. Связь от «Тома». На мой взгляд, дело дохлое, но проверить надо.

Поясним, в августе 1981 года в Москве состоялась международная выставка «Наука – 81» с участием множества иностранных фирм. В те времена, времена железного занавеса и централизованной советской системы, проведение таких форумов было нерядовым событием не только для принимающей стороны, но и для серьезных инофирм, изучающих экзотику советского рынка, административной системы и межнациональных отношений в СССР. Разумеется, не оставались в стороне и разведывательные службы стран-участниц этих форумов. Еще бы! Разве можно упускать такую возможность разведки с легальных позиций на территории колосса, отгородившегося от мира непреодолимой стеной идеологических догм.

Итак, «Том», американец, разведчик, сотрудник русского отдела ЦРУ, действующий под прикрытием фирмы. Специализация – научно-техническая разведка или, проще говоря, экономический, научный и промышленный шпионаж. Люди, посвятившие себя этой стезе, как правило, очень обаятельны и общительны. Это профессиональные качества. Представьте, что вы, находясь на территории другой страны и, зная, что являетесь объектом пристального внимания контрразведки, должны решить свою задачу. Один из способов – устанавливать многочисленные контакты, «растворяя» в их массе те, которые представляют профессиональный интерес. Просмотрев статистику по контактам «Тома», оперативник убедился, что тот превзошел все ожидания: можно было смело сказать, что «Том» – сама общительность. «Да, – мысленно согласился оперативник с начальником подразделения, – дело действительно дохлое». Ну, подумайте, какой интерес для контрразведки может иметь единичный контакт «Тома» с неким Масловым Сергеем Александровичем, 69 лет, никогда не имевшим отношения ни к государственным секретам, ни к приоритетным научно-техническим разработкам, скромно проживающим со своей женой в одном из старых районов города? Ясно, что никакого. Скорее всего, контакт «Тома» с Масловым был «камуфляжным», либо вовсе случайным. Чего в жизни не бывает? Казалось, что супруга Маслова – Екатерина – уж вовсе не может представлять интереса для спецслужб. Однако запущенный механизм проверки четы Масловых привел к результатам, несколько озадачившим оперативника.

Выяснилось, что оба супруга являются репатриантами. На жительство в СССР они переехали в 1958 году из южного Китая. Как и многие другие репатрианты поддерживают обширную переписку с родственниками и знакомыми в США, Австралии, Канаде и Франции. И ничего в этом не было бы странного, если бы не одна деталь: на адресованных женщине конвертах после фамилии «Масловой» указывалось имя – Лена или Елена, полностью игнорируя Екатерину.

Глава II. Лена

Лена проснулась с радостным ощущением полноты жизни и предвкушением праздника: «Мне сегодня исполнилось 9 лет, я уже взрослая». Девочка быстро надела чистую сорочку и юбочку и вприпрыжку побежала по широкой деревянной лестнице на нижний этаж, откуда доносился аппетитный запах жареной картошки с луком.

– Тетя Наташа, добрый день, я есть хочу, а где папа?

– Садись, сейчас кушать будем, папа придет позже.

Уговаривать девочку долго не пришлось, через секунду она уже уплетала картошечку, откусывая большие куски хлеба и запивая все молоком.

Было около полудня.

Тетя Наташа присела на краешек табуретки и молча наблюдала за девочкой, в ее глазах читалось любопытство и сострадание: «Бедная девочка, что ей пришлось пережить?»

Вчера, когда уже смеркалось, в дверь небольшого деревянного дома, где проживала Наташа, кто-то постучал. Пробегая из столовой через сени, Наташа увидела в окошке силуэты мужчины и ребенка. И только когда открыла дверь, узнала двоюродного брата Сергея с дочерью. О, боже, в каком они были виде!? Грубая, грязная, местами истлевшая одежда, перепутанные, в колтунах волосы девочки, многодневная наполовину седая щетина Сергея и, составляющие резкий контраст с обликом, счастливые лица. Они пришли! Они достигли цели! Их дороги, их ужасы – позади!

Сил у девочки хватило только на мытье в старом большом корыте и на расчесывание волос частым гребешком для удаления паразитов. На все вопросы тетки, которые с присущим женщинам и, в данном случае, оправданным любопытством задавала Наташа, девочка отвечала односложно, глаза ее закрывались, ее буквально шатало от усталости. Позже, когда привел себя в порядок и Сергей, а Лена уже спала глубоким сном, он рассказал о том, что с ними было.

Последний раз двоюродные брат и сестра виделись десять лет назад в Москве. Это был 1911 год. Сергей тогда только женился и после медового месяца ждал назначения на новое место службы. К моменту женитьбы Сергей уже имел солидную биографию профессионального военного. После окончания престижной Московской военной академии несколько лет познавал службу в Туркестане. Последние три года командовал батальоном, дислоцированным на территории Царства Польского. После присвоения звания подполковник безупречный офицер был зачислен в резерв Генерального штаба Армии Его Императорского Величества, что, как правило, обеспечивало неплохие возможности для карьерного роста. Сергей происходил из небогатого, но старинного дворянского рода. Его фамилия значилась в списках первых дворян Калужской губернии. Все старшие сыновья в семье Сергея, в семье Николаевых, следуя семейной традиции, избирали военное поприще на протяжении всего времени царствования династии Романовых. Общесемейный стаж военной службы Николаевых составлял более 300 лет. Были времена, когда Российская армия получала двоих-троих братьев Николаевых. И потому предстоящее празднование трехсотлетия царствования дома Романовых в семье Николаевых намечалось отпраздновать и как семейный праздник трехсотлетия воинской службы Империи.

В том далеком 1911 году Наталья приехала с мужем в Москву из Харбина. Мужа – инженера путейца – вызвали в Петербург по служебным делам с кратковременной остановкой в Москве. Тогда обе молодые семьи провели вместе несколько незабываемых вечеров. В эти дни, проведенные в доме у матери Натальи – Софьи Федоровны – и мужчины, и женщины успели подружиться в самых лучших родственных традициях. Конечно, гостеприимность, такт и хлебосольство хозяйки – матери Наташи – обрадованной такому «нашествию» родственников, тоже сыграло свою роль. Словом, в небольшом особняке в Варсонофьевском переулке царила обстановка согласия, спокойствия и радости.

Сейчас, глядя на Лену, уплетающую за обе щеки картошечку, Наташа вспоминала вчерашний рассказ Сергея. Особенно ту горечь, с которой Сергей сказал, что практически не знает свою дочь. Но что еще хуже – девочка не знает отца. Только два года после рождения дочери семья жила в полном составе, потом началась Германская война, затем революция, Октябрьский переворот и Гражданская война. Конечно, что может помнить восьмилетний ребенок о родителе, которого не видел шесть лет? Да ничего. Когда девочке исполнилось шесть лет, пришла беда. Умерла мать. Умерла от воспаления легких страшной зимой 1918 года. После смерти матери девочка жила у своей бабушки – той самой Софьи Федоровны, в том самом чудном переулке. Однако известно, каким бы чудесным человеком ни была бабушка, как бы она ни старалась окружить ребенка вниманием и заботой, мать заменить не удавалось еще никому.

Разумеется, это сказалось на формировании характера Лены. Девочка несколько замкнулась в себе, несмотря на живой и легкий от природы характер. В ней замечалась взрослость и некоторая отстраненность, совсем не характерные для этого возраста.

И сейчас, наблюдая за Леной, Наташа не столько разумом, сколько чутким женским сердцем ощущала легкий холодок, излучаемый этими огромными голубыми глазами. Своих детей Наталье бог не дал, поэтому, чувствуя эту загадку девочки, женщина испытывала даже некоторую неловкость, свойственную простым, открытым людям, которые в какой-то момент вдруг осознают, что не знают как себя вести.

Лена тем временем закончила завтрак, поблагодарила, встала, направилась к раковине, вымыла тарелку и чашку, вытерла руки, через сени вышла на крыльцо и села на небольшую лавочку. Перед взглядом Лены простирался нехитрый пейзаж: небольшой двор, примыкающий к дому с двух сторон, с цветником и несколькими кустами низкорослых маньчжурских вишен. На ветвях, краснея, созревали мелкие вишни.

«Даже трава здесь, в Харбине, другая», – думала Лена. Солнце уже подошло к зениту. От состояния спокойствия и сытости Лена готова была мурлыкать как котенок. Ее охватила дрема и в этом состоянии ее память поплыла назад в Москву. Ей вспомнилось как в один из коротких, холодных московских зимних дней, которые казалось, никогда не закончатся, бабушка Софи, кутаясь в шаль, открыла дверь какому-то человеку, который и оказался ее отцом. Бабушка всегда говорила об отце Лены как о герое германской войны, и теперь образ, нарисованный детским воображением, никак не совпадал с тем, что она видела воочию. А видела она высокого, наполовину седого, с изможденным лицом человека, одетого в видавшую виды форменную куртку с молоточками в петлицах, стоптанных сапогах и серым поношенным офицерским шарфом на шее. Ничего героического в этом облике не было. Мало того, не было, как казалось девочке, и ничего общего с фотографией того человека в военной форме, подтянутого и торжественного, который прочно был связан в сознании девочки со словом папа. В ту первую ночь после возвращения незнакомого отца, Лена долго не могла уснуть. Девочка вслушивалась в приглушенный разговор, доносившийся из столовой. Обострившийся слух улавливал, а память впитывала слова и обрывки фраз. Даже тех, смысл которых ей был непонятен: …Польша… армия генерала Самсонова… прорыв из окружения… полный разгром… немецкий плен… революция в Германии… Добровольческая армия…. Деникин… ранение под Ростовом, тиф, жар… голод… Колчак …Каппель……большевики… комиссары… надо уезжать… будущее… и частое упоминание о каком-то Харбине. В последующие дни Лена никак не могла заставить себя произнести слово папа. Потом это обращение вырвалось само собой, как будто рухнула какая-то стена, отделявшая от родного человека. И когда этот лед растаял девочка, несмотря на свой нежный возраст, почувствовала, что отношение к ней взрослых изменилось, как будто они сговорились о чем-то и теперь к этому ее готовят. Все тогда прояснилось очень быстро: Лене объявили, что через несколько дней они с отцом уезжают в Хабаровск – на другой край русской земли. Что помнилось Лене? Последнее чаепитие с бабушкой, сдерживаемые обеими слезы, прощальные поцелуи, выход в этот темный и, несмотря на конец марта, насквозь промерзший город и далее суета вокзалов, немыслимые запахи переполненных, скрипящих, раскачивающихся вагонов, выкрики, выстрелы, бесконечные проверки и снова вокзалы, и снова толпы людей, штурмующих вагоны. И еще отчетливое чувство постоянного страха, страха как среды обитания. И шок оттого, что Хабаровск – не конечный пункт их маршрута, что их дорога лежит дальше. Дремотные воспоминания – видения девочки прервал стук открывающейся калитки, впустившей во дворик отца.

Глава Ш. Полковник Николаев Сергей Романович

Через неделю после отъезда Натальи с мужем в Питер Николаев получил назначение к новому месту службы в Минск и предписание о прибытии в срок, не оставляющий возможности для длительных сборов. Так что встретиться двум молодым семьям еще раз в гостеприимной Москве по возвращении Наташи с мужем из Петербурга не пришлось. Они разъехались в разные стороны.

В Минске Николаев принял полк, имевший давние традиции еще со времен Петра Великого, и быстро освоился с новыми обязанностями. Это было нетрудно: офицерами полка новый командир был принят очень доброжелательно. Личный состав и полковое хозяйство находились в прекрасном состоянии.

Николаеву повезло. Ему выпал тот самый и довольно редкий жребий, когда понятие «Служба» не вызывает никаких ассоциаций со словом «лямка», выражением «отбывать номер или срок», или, как тогда говорили, «топтать сапоги до приказа». Нет. Служба доставляла Николаеву радость и удовольствие.

Через год родилась Лена и с ее появлением семья стала полноценной: со всеми заботами, хлопотами и радостями. И казалось, что так будет всегда. Два года после рождения дочери пролетели как один день. И как гром среди ясного неба грянула война. Когда из Сараево пришло сообщение об убийстве каким-то евреем австрийского эрцгерцога Фердинанда, а в офицерском собрании это живо обсуждалось, никто не мог предположить, что это событие перевернет мир.

Одновременно с объявлением в Империи Мобилизации полк Николаева получил приказ на передислокацию на территорию Польши, где в составе Северо-Западного фронта спешно разворачивалась армия генерала Самсонова.

Охвативший тогда страну патриотический подъем очень быстро приобрел оттенок легкомысленного шапкозакидательства. Горластых «патриотов» и политических демагогов, увы, во все времена хватало на Руси. Реальное же положение дел в армии Николаеву как профессионалу было хорошо известно и существенно отличалось от тех глянцев, которыми украшали армию ее «знатоки» от политики. И совершенно никаких иллюзий не было у полковника относительно противника. Он понимал, что здесь – в Польше – русским войскам будут противостоять лучшие германские части, потому что здесь пролегала граница Империй, и, следовательно, именно здесь развитие событий определит: на чьей территории – Германской или Российской – будут вестись военные действия.

С самого начала войны события на Северо-Западном фронте поставили крест на всех ура-патриотических ожиданиях. Русская армия потерпела тяжелейшее поражение в Восточной Пруссии. Армия генерала Самсонова была разгромлена и прекратила существование. Ее остатки, в том числе изрядно потрепанный, но сохранивший боевой дух полк Николаева, с большими потерями выбрались из проклятых Мазурских болот, прорвали окружение и вышли к своим. Это было по – настоящему боевым крещением полковника. Прорыв из окружения – это короткие и кровавые схватки, слепая ярость и злость, кровь и смерть, тяжкая боль наспех засыпанных братских могил, и голод, и непомерная усталость, притупляющая даже страх смерти. И так много дней. Впоследствии, когда жалкие остатки полка были отведены в тыл для формирования и пополнения, Николаев почувствовал, что за эти недели он стал старше на годы. Пришло новое понимание вроде бы простых вещей: жизни, смерти, долга. Открыл для себя полковник и еще кое-что, и это кое-что стало терзать его психику, стало причиной бессонных ночей и мучительных раздумий.

Эти ночи вызывали в памяти образ командующего армией генерала Александра Васильевича Самсонова. Короткая последняя встреча с ним оставила горький осадок. В то утро разведчики сообщили, что в кольце окружения на стыках немецких подразделений имеются еще незакрытые ими проходы. Докладывая командующему о ситуации, Николаев предложил:

– Александр Васильевич – это шанс, по данным разведки передвижений крупных немецких соединений на юго-восточном направлении не отмечено, следовательно, в нашем распоряжении для подготовки прорыва имеются сутки, от силы – двое.

Генерал посмотрел тогда долгим взглядом и сказал:

– Сергей Романович, вот приказ о передаче вам в подчинение офицеров штаба армии, точнее будет сказать того, что от него осталось, штабной роты и резерва командующего, – генерал протянул руку с письменным приказом, – действуйте.

– Но как же вы?

– Слишком тяжел груз. Я остаюсь с ними. С теми, кто не может пойти в прорыв. Я их командующий. Все предопределено. Идите.

Через два дня, собрав и отправив остатки армии в брешь, образовавшуюся в кольце окружения прорывом Николаевского полка, генерал Самсонов застрелился. Он остался с ними, со своими мертвыми. Он остался их командующим.

Причины катастрофы искали многие. Разумеется, искал их и Николаев. И чем пристальнее исследовал полковник причинно-следственные связи, тем мрачнее были выводы. И вели они к высоким сферам. Туда, где принимаются решения, влияющие на ход событий, охватывающих громадные пространства с участием огромных людских масс. В душе полковника поселилось сомнение в дееспособности верховного командования, в его умении принимать выверенные стратегические решения. Нет, это не были сомнения в победоносном для России исходе войны, он был убежден, что в войне на два фронта Германию ждет неминуемое поражение. Но какой ценой, какой кровью будет оплачена эта победа?

Между тем, события на Северо-Западном фронте продолжали развиваться самым ужасным образом. Наступление 8-ой германской армии фельдмаршала Гинденбурга в Польше и Восточной Пруссии продолжалось. Это означало, что отведенное для переформирования и пополнения полка время сжималось до минимума.

Так и вышло. Полк, едва завершив формирование, был переброшен на фронт, на участок, где наступающая германская армия нанесла главный удар. На этот раз судьба не была столь благосклонна к полковнику. Полк был уничтожен, оставшаяся в живых горстка людей, в том числе и контуженый полковник, попали в плен. Два десятка офицеров и несколько сот солдат из подразделений первого эшелона русской обороны, перемолотой наступающими немцами, были пленены, сохранив, таким образом, жизнь. Офицеры сразу же были отделены от рядовых и под конвоем доставлены в Данциг (Гданьск), а оттуда на барже переправлены в Гамбург. Далее группа, в которой находился Николаев, пешим порядком была отконвоирована в имение барона фон Хоффа в десяти километрах от Гамбурга. Сам барон – представительный мужчина, сносно говоривший по-русски, – и объяснил своим невольным гостям зачем их сюда доставили. Часть имения барона по случаю войны была отчуждена и передана в ведение тыловой службы рейхсвера, которая и организовала в хозяйственных строениях барона армейские продовольственные склады. Тем же путем, каким прибыли в имение пленные русские офицеры, только в обратном порядке, осуществлялось обеспечение провиантом действующих на территории северной Польши немецких войск.

– Ви, господа, – заявил барон, – есть кормить германская армия, а я есть кормить вас. – Руководителем и, по совместительству, надсмотрщиком был управляющий барона по имени Ханс, добродушный рыжий пятидесятилетний здоровяк с солидным пивным брюшком и по-детски наивными голубыми глазами. Он – то и ведал приемом на хранение продуктов, их сортировкой, подготовкой к отгрузке и всеми, связанными с этим, операциями, которые, естественно, выполняли пленные. Когда кто-то из офицеров напомнил барону о существовании Международной Конвенции о правах пленных офицеров, барон совершенно спокойно заявил, что господа офицеры согласно положению Конвенции, имеют право отказаться от работы. Но тогда эту работу придется выполнять его, барона, работникам, а господ офицеров придется кормить отбракованным ими картофелем и капустой.

А в довершение всего, чтобы у господ офицеров не возникали всякие блажные мысли, к примеру, о побеге, барон также спокойно и педантично объяснил, что идет война, соответственно действуют законы военного времени, которые предусматривают единственное наказание – расстрел. – Ви должны знать, господа офицеры, – заявил он, – что полицейская система Германской Империи действует безупречно, а где находится Гамбург, знаете сами. Пищей, одеждой, жильем ви обеспечены, работаете не в каменоломнях. Так что выбор простой.

Барон был человеком занятным. Вечерами он иногда навещал пленных офицеров, которые, конечно же, ждали его визитов и потому, что общение с ним было практически единственным развлечением, но, главным образом, потому, что это была возможность узнать хоть что-то о том, что происходит в мире и – самое главное – о ходе войны. Похоже, что у одинокого барона развлечений было тоже немного. Поэтому их беседы иногда затягивались до полуночи, пока Ханс, который в присутствии хозяина не смел и рта открыть, не начинал маячить под окнами флигеля, покашливая и, как бы напоминая, что раннего подъема никто не отменял. Барон, в таких случаях, после некоторой паузы бросал: – Спокойной ночи, господа, – и степенно удалялся в свои покои.

Барон о себе говорил довольно скупо. Офицеры узнали, что он давно овдовел. Единственный сын его находится в Турции, служит по дипломатической линии.

Несомненно, барон был интеллектуалом, обладал энциклопедическими знаниями истории, особенно раннехристианского и средневекового мира. Вероятно, отсутствие возможности пользоваться своим багажом знаний в этой сельской жизни было второй весомой причиной, расположившей его к общению с пленными русскими офицерами. Барон находил в них если не равных себе, то, по крайней мере, благодарных и внимательных слушателей. Из числа своих собеседников барон определенным образом выделял Николаева. Но не потому, что тот был старше других по возрасту, званию и занимал положение лидера в команде пленных офицеров, и не потому, что мог говорить на родном языке барона, а скорее потому, что распознал в нем родственную душу человека пытливого, любознательного, склонного к самостоятельным наблюдениям и выводам. Их взгляды по многим вопросам были или очень близки, или совпадали. Разумеется, касаясь текущих военных событий, каждый задавал себе вопрос: а что же будет в финале, чем все это завершится? К немалому удивлению Николаева высказанная им в очень осторожной, дипломатичной форме, мысль о том, что война на два фронта приведет Германскую Империю к непредсказуемому и, скорее всего, печальному финалу, не вызвала у барона всплеска эмоций. Более того, пожевав губы, он сказал:

– Я, полковник, выражусь еще точнее, результат предсказуем и этим результатом не может быть ничего другого кроме военного поражения. Сейчас, я думаю, вопрос не в этом. Вопрос в том, и это, пожалуй, главное: какой подойдет Германия к этой катастрофе, достанет ли у нее материальных, людских, духовных сил пережить эту трагедию. Восстановится ли она или будет деморализована, разобщена и отброшена к временам средневековых княжеств? Вот в чем вопрос. Следуя этой логике, скажу вам, полковник, я за капитуляцию Германии сегодня. Удивил? Вряд ли. Думаю, то, что было сказано вами, прозвучало так мягко, учитывая ваше нынешнее положение. Отбросьте это. Вы бы меня не обидели. И, я думаю, вы согласны с моим видением перспективы?

– Да, согласен, и тоже задаю вопрос, какой же подойдет к концу войны Россия?

– Нам не дано знать это, – заметил барон, – а вот прочувствовать каждому свое – придется. Каждому – свое – едэм дас зайне.

Очень скоро Николаев отметил оригинальную особенность барона: строгое следование логике, фактам и даже мелким деталям событий не мешало ему обрамлять все в некую мистическую оболочку. В его изложении события военной истории выглядели так, будто над силами, находящимися в прямой военной конфронтации, всегда незримо присутствовала некая третья сила. От ее благоволения к одной из сторон и зависел исход противостояния. Причем, по убеждению барона, эта третья сила всегда проявляла себя накануне решающих событий в виде каких-либо предзнаменований.

– Проблема, я думаю, в том, – заявил барон, – что с развитием цивилизации люди стали более рационалистичны и, можно сказать, более грубы. Это снизило порог чувствительности к тем проявлениям, которые я называю предзнаменованиями, и свело к тому, что их просто перестали замечать. Налицо и другое. Я выражаю это формулой – «От искажения – к заблуждению, от заблуждения – к забвению». Когда события и даже артефакты исторического значения либо преподносятся и трактуются странным образом, либо им вовсе не придается никакого значения, и они словно стираются из памяти. К примеру, если говорить об артефактах, Копье Лонгина и Чаша Грааля. (Копье Лонгина – наконечник копья, которым центурион Лонгин убил распятого Иисуса Христа, и тем прекратил его страдания на кресте. Чаша Грааля – по одной из версий чаша, в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь Христа, умирающего на кресте. По другой – чаша есть символ, открывающий путь к сокровенным знаниям. Прим. авт.). С древнейших времен считается, что обладатель Копья и Чаши обретает могущество. Могущество же однозначно стало пониматься как власть над миром. И как-то забыли, что могущество – это не обязательно власть над миром, это могут быть и знания. К примеру, знания древних ушедших цивилизаций, достигших в свое время столь высокого уровня развития, что с этой высоты само понятие «власть над миром» теряет и смысл, и привлекательность, а само понятие «мир» раздвигается до немыслимых по широте и глубине пределов. Да. Если у вас появится интерес к тайне Копья Лонгина, Чаше Грааля, загадке «Ключа царя Соломона» или Александра Великого, древним тайным обществам и эзотерике вообще, то имейте в виду, что многое из того, что опубликовано по этим вопросам, издано на немецком языке и не переведено на другие. Но все же, для начала, я рекомендовал бы вам прочитать, когда все это кончится, я имею в виду эту кошмарную войну, книгу вашей эксцентричной соотечественницы Елены Блаватской. Книга называется «Тайная доктрина».