Знак креста. Часть 1. Испанский крест, или Гранд Монте-Кристо

Глава V. Гранд

Низкие серые тучи двигались с запада над водами Атлантики, не спеша пожирая утреннее синее небо. Восходящее солнце, зависшее над горизонтом, казалось, всеми силами пытается остановить это мрачное серое наступление. Но тщетно.

Гранд стоял на палубе парохода, покинувшего испанский порт Сантандер и взявшего курс на север к берегам Англии, и наблюдал за борьбой стихий. Широким фронтом тучи проплыли над кораблем, накрыли еще видимые с борта судна порт и город, и безжалостно поглотили солнце. Все вокруг изменилось и приобрело свинцовый оттенок. Свинцовые воды, свинцовое небо, свинцовое настроение. Где-то громыхнуло, и это словно послужило сигналом: пошел мелкий, противный, холодный и совсем не летний дождь.

Гранд поежился, бросил последний взгляд на пропадающий в серой пелене дождя берег. Прощай, Испания!

В каюте Гранд скинул куртку, рухнул на постель, закрыл глаза и тотчас уплыл в воспоминаниях в тот день, когда исчез дель Борхо и возник Теодор Хуан Карлос. С тех пор прошло почти три года, три года войны. И вот теперь он совершенно ясно понял, что в тот день исчез не просто дель Борхо, исчез юный романтик – идеалист, на смену которому пришел жесткий, лишенный всяких иллюзий боец. И как печать, как метка, удостоверяющая произошедшие в человеке изменения – шрам от осколка гранаты на левой щеке. Рана, когда ее зашили, приподняла с намеком на улыбку угол рта, и, наоборот, опустила угол глаза так, как изображается грусть на театральных масках.

Хирург полевого госпиталя, куда с лицевым ранением угодил Гранд, сняв швы, сунул ему в руки зеркало и сказал: – У тебя, камрад, другое лицо, тебя теперь не узнать, посмотри. – Вздохнул и добавил: – Прости, камрад. Когда под рукой нет ничего кроме скальпеля и иглы, невольно становишься компрачикосом. Ты знаешь кто такие компрачикосы? – Знаю, – ответил Гранд и скривился. Из зеркала на него смотрело не сказать, что уродливое, но совершенно чужое лицо. – А теперь смотри, – хирург большим пальцем правой руки прижал конец шва и опустил угол рта, а пальцами левой руки прижал второй конец шва и подтянул кверху угол глаза. Теперь зеркало отражало обезображенное, но похожее на прежнее лицо.

Хирург вздохнул: – В будущем, когда медицина научится переносить и приживлять кожу, тебе, камрад, возможно, удастся вернуть твое лицо.

Воспоминания, воспоминания. Гранд лежал в каюте и уговаривал себя заснуть. Две последние бессонные ночи измотали его. Но сон не приходил. В какой-то тяжкой полудреме он видел себя как бы со стороны. Вот он в новой, спасибо другу Алваресу, униформе через черный ход покидает здание городской полиции Картахены. За углом его ждет машина с Алваресом за рулем. Они направляются в сторону кварталов города, застроенных особняками местных аристократов и богатеев. Вот его дом. На улице никого нет. Он прощается с Алваресом, провожает взглядом отъехавшую машину, затем перелазит через невысокую завитую виноградом каменную ограду и с тыльной стороны приближается к сгоревшему родительскому особняку. Белые колонны римского перистилия, аккуратные скамейки и роскошный цветник резко диссонируют с видом особняка. Обращенная к саду веранда и входная дверь в дом выгорели полностью. Гранд осторожно забирается внутрь дома, заходит в зал и осматривает закопченные стены. Подходит к месту, где стоял большой обтянутый кожей диван и рядом журнальный столик. Перед глазами возникла картина: родители на диване с чашечками кофе в руках ведут неспешную беседу. Пахнет кофе и лавандой. Мама любила этот запах.

Наплывают воспоминания детства.

Ему лет двенадцать, он сидит на этом диване вместе с родителями и рассказывает им о новом учителе в лицее, которого зовут Алварес Вердаско, и о том, как интересно он ведет уроки истории. Родители слушают его, а потом мама говорит с ним как со взрослым человеком. Это запомнилось. Она говорила, что история это такая наука, которая позволяет на многие явления и события, если удается уловить их внутреннюю связь и скрытую логику, взглянуть по-иному, оценить иначе, и тогда возникают совершенно неожиданные картины. Знаешь, сказала она, твой отец испанец, а я русская, но, возможно, у нас с твоим отцом есть дальнее кровное родство, пронесенное через века. Да, да! По крайней мере, историческая наука это допускает. И рассказала такую историю.

Римский император Марк Аврелий по прозвищу «Философ» всю жизнь боролся с германцами. Не раз он побеждал их, но каждый раз разбитые германцы уходили за Рейн и Дунай в свои земли и набирались там сил. Разрозненные племена вновь объединялись для борьбы с Римом, и все начиналось сызнова. Но как-то после кровопролитной битвы легионы Марка Аврелия не дали германцам в очередной раз скрыться в своих лесах за Дунаем, и им пришлось уходить от преследования римлян вниз по течению этой реки. Все земли по течению Дуная, все дунайское правобережье, все эти территории в то время были римскими провинциями. Преследуя германцев, римлянам удалось вытеснить их к устью Дуная и затем в Северное Причерноморье, где проживало множество племен, в основном южнославянских, которых римляне называли восточными варварами, а греки – скифами. Пришедшие на эти территории германцы смешались с местными племенами. Это новое племенное образование, известное под общим названием «Готы», со временем окрепло, разрослось и распространилось территориально настолько, что через пару сотен лет образовались две племенные ветви – вестготы и остготы.

В пятом – шестом веке нашей эры вестготы двинулись на запад, прошлись по всем северным провинциям одряхлевшей распадающейся Римской Империи, затем захватили территорию современной Испании, образовали Королевство вестготов и смешались с местным населением. Тогда и появился род дель Борхо.

Но не все вестготы ушли на запад, часть осталась. Оставшиеся в Северном Причерноморье вестготы и остготы со временем окончательно ассимилировались с племенами славян.

А мои предки, сказала мама, хоть и носили фамилию Северские, но корнями уходят в южнорусские степи. И, может быть, случилось так, что эти разведенные в веках линии сошлись в тебе. Кто знает? Вот так, понял, сынок?

Гранд тряхнул головой.

Теперь на месте того уютного дивана – свидетеля тех разговоров и историй – кучка золы, опаленные пружины и скобы, и запах гари. И как высверк молнии, как удар по голове видение: два обугленных трупа на засыпанном пеплом полу.

А картина продолжает разворачиваться как сюжет немого кино. Вот он по каменной с выгоревшими перилами лестнице, ведущей к покоям второго этажа, осторожно поднимается наверх и направляется в кабинет отца. Стоявшие здесь веками вдоль стен дубовые шкафы и стеллажи с рукописями, книгами и журналами превратились в кучи золы, пепла и обожженного мусора. Оконные стекла полопались и вывалились. Врывающийся в оконные проемы ветерок шевелит пепел на полу и листает обгоревшие по краям страницы недогоревших книг. Гранд подходит к стене, к встроенному в нее небольшому крупповскому сейфу и внимательно осматривает распахнутую дверцу и замок. На замке сейфа следов взлома нет, значит, его открыли родным ключом. Ключ от сейфа был только у отца. В сейфе хранились драгоценности и главная семейная реликвия – перстень Борджиа. Но и перстень, и украшения оказались у этой крысы – у Маркеса.

Бог с ними с драгоценностями, но – перстень! Да, отец и мать были ярыми противниками Республики. Не республиканской формы правления вообще, а противниками испанской версии Республики, в состав правительства которой входили коммунисты. Вспомнился разговор с родителями в первый же вечер после его приезда домой из Англии. Узнав о причине возвращения в Испанию, отец и мать чуть не в один голос воскликнули: – О, Боже милостивый и правый, сынок, ты коммунист? Ты будешь служить им? – И свой ответ: – Нет, я не коммунист, я – республиканец – и буду защищать республику. – И слова отца: – Не будь наивен, ты будешь служить коммунистам. А они – коммунисты – своим богоборчеством и сотрудничеством с дьяволом, своей лживой насквозь пропагандой идеи Мировой Коммуны – этой сказкой о земном подобии Царствия Небесного – лукаво и подло дурачат людей и прикрывают свою истинную цель – захват власти. Они хитро дурманят и обманывают людей лживым и глупым, но ярким и притягательным бредом о всеобщем равенстве и благоденствии, и о каком-то мифическом пролетарском интернационализме. А своими иезуитскими политическими интригами, кознями и казнями они непременно приведут страну и народ к жуткой катастрофе. Непременно приведут. Вспомни историю семьи твоей матери. Все ее русские родственники, – и поправился, – все наши родственники в России погибли в Гражданской войне от рук палачей коммунистического Красного террора. Ты забыл это? И у нас, в Испании, это может случиться! – Так и сказал, и не стал скрывать, что будет изыскивать способы оказания финансовой помощи франкистам. Отец и мать полагали, что это их гражданский долг.

Увы, касательно катастрофы пророческими оказались слова отца, пророческими.

А я? А я не смог убедить родителей покинуть страну или хотя бы этот проклятый город Картахену! И теперь их нет!

Однако, касательно перстня. Этой семейной реликвией – перстнем – ни отец, ни мать пожертвовать не могли! Не могли! Не могли ни при каких обстоятельствах! Но перстень оказался у Маркеса. О чем это говорит? О том, что перстень отобрали, его изъяли и заполучили насильственным путем, и еще о том, что тот или те, кто открыл сейф, были не просто грабители, не просто бандиты с большой дороги. Да, не просто бандиты! И еще! Ключ от сейфа отец не отдал бы просто так, значит, его пытали, и, быть может, на его глазах мучили и мать. А потом, потом их убили! О, боже! И, возможно, Маркес знает убийц! Маркес! Рата! Крыса! А я? Почему, почему я не настоял на отъезде родителей в Мадрид? Я мог бы спасти их! Но не спас! И теперь это мой крест! И я буду нести его! Всю жизнь! Да, всю жизнь!

Перед глазами возникло лицо капитана Бурова. Это было незадолго до гибели родителей. В тот день оперативная группа Гранда и Бурова перехватила курьера и очередную партию ценностей и денег, собранных и отправленных мятежникам роялистами и националистами Барселоны и Картахены. Курьер, как выяснилось, собирая пожертвования, побывал и у родителей Гранда. На допросе он указал их адрес и даже по памяти назвал: сколько и чего они передали франкистам.

Гранд вспомнил как помрачнело и посуровело лицо Бурова, когда ему перевели показания арестованного, вспомнил его слова, сказанные потом, после допроса: «Лучше бы твои родители покинули город, а еще лучше – страну».

И поведал свою историю.

Отец Бурова погиб в 1905 году при осаде японцами русского Порт-Артура. Мама осталась с тремя сыновьями. Младшему, то есть ему —Владимиру – было тогда пять лет, среднему десять, а старшему двенадцать. Семья перебралась в Москву.

После Октябрьской революции в России и с началом Гражданской войны крепкая, спаянная невзгодами и житейскими трудностями семья раскололась. Старший брат – поручик Русской Императорской армии и убежденный монархист – решил податься на юг. Там формировалось ядро Белого движения.

Буров – младший только-только поступивший в Московское техническое училище, твердо решил оставить на время учебу, вступить в ряды Красной Армии и с оружием в руках бороться за счастье трудового народа. Средний брат – детский врач по профессии – заявил, что не разделяет убеждений ни старшего, ни младшего брата и намерен остаться в Москве, поскольку дети болеют при любой власти и кому-то надо их лечить.

В тот последний день, когда они еще были вместе, мама плакала и говорила, что не может делить сыновей на правых и неправых. Они – ее дети. И тогда старший брат и Буров – младший уговорили маму и среднего брата покинуть Россию, чтобы не быть свидетелями или не стать жертвами кровавой и дикой междоусобицы. И хорошо, что уговорили. По крайней мере, есть надежда, что они живы. А старший брат Бурова погиб в Крыму.

И опять Гранд вспомнил, какое лицо было у Бурова, когда он рассказал, как после штурма в Крыму Ливадийских укреплений среди убитых офицеров он увидел родного брата.

А я? Я выслушал Бурова и ничего не сделал! Ничего! И родители погибли!

Гранд открыл глаза и увидел, как по стеклу иллюминатора ручьем бежит вода. Быстро темнело. За бортом сверкнуло, раздался грохот. Начался шторм. Корабль сильно качнуло. И это словно подтолкнуло к воспоминаниям и вернуло в сгоревший родительский особняк.

Вот он стоит перед открытым сейфом с одним в голове вопросом: «Что же теперь делать? Что?» И сам себе тут же мысленно отвечает: «Бороться! Отбросить горечь утраты, злость и обиду и воевать! Воевать за Республику! В Мадрид! Там – в Гвадалахаре под Мадридом – американцы формируют интербригаду. Туда! К ним!»

И пошел, и дошел, и нашел.

Пятнадцатая интербригада Линкольна. Командир бригады Билл Макензи – здоровенный, смуглокожий американец из Кентукки по кличке Мавр, заросший по глаза бурой курчавой бородищей, – молча и внимательно выслушал Гранда и сочувственно покачал головой: – Что тут скажешь, камрад? Гражданская война! Я тебе верю, Теодор. Нет, теперь ты Тэд. Вот что, Тэд, мне нужна группа разведки – командос из местных ребят, – и создашь ее ты. Готов? Хорошо. Приступай.

Гранд вздохнул.

Два года пролетели как один день.

Ночные вылазки, засады, захваты, уходы от преследования и яростные схватки и перестрелки. Жестокие дневные и ночные бомбежки. И въевшееся в мозг мерзкое ощущение, что ты при этих бомбежках никто и ничто, что ты беззащитная личинка, которая ничего не может и от которой ничего не зависит, которой не остается ничего другого как сжаться до малых размеров, закуклиться и уповать на милость Господа Бога нашего Иисуса Христа в то время как некое его творение в небесах в ревущей боевой машине с хищным оскалом смотрит в прицел, нажимает пуск и вниз с душераздирающим визгом устремляется смерть.

Но милость снизошла, ты остался жив. И снова наступления, отступления, предательства, расстрелы и всюду кровь, кровь, кровь!

И, наконец, эта ночь в Тардахосе на берегу речушки Урбель. Это было пятнадцатого февраля 1939 года. Та ночь навсегда осталась в памяти.

Злое и страдальческое лицо Билла Макензи. Гримаса боли на лице от каждого движения левой руки из-за незаживающей раны предплечья. Его зловещие слова в ночи: – Всё, Тэд, всё кончено! Бургос пал. Мы окружены. Это конец! Да, конец! Что будет с нами – я не знаю. А вот что будет с тобой, я знаю точно. Тебя и твоих парней – испанцев из командос – расстреляют, попади вы в руки франкистов. Я этого не хочу. Собери всех, и пойдем.

Февральская ночь была темной, туманной и промозглой. Макензи вывел группу к берегу реки и указал рукой на лодку: – Вот. Ее пригнали для вас. Если повезет, вы успеете за ночь по воде уйти из кольца окружения.

Молчание, и затем голос из темноты: – Мы бросим всех и побежим как крысы? – И окрик Мавра: – Молчать! Это приказ! – Американец пожал всем руки, снял с плеча трофейный шмайсер, а с пояса кобуру с «Магнум —357» и передал все это Гранду.

Махнул всем рукой: – Не медлите. Прощайте, – повернулся и ушел в ночь.

Кое-как разместились в лодке маловатой для восьми человек, оттолкнули ее от берега и, осторожно выбирая весла из воды, поплыли в туман. Время, казалось, остановилось и растворилось в воде и тумане. Но вот в ночи и совсем недалеко послышался приглушенный разговор – это береговой дозор франкистов. Гранд жестом приказал поднять весла, надеясь, что течение реки в полном безмолвии и тьме отнесет лодку подальше от опасного места. Но на берегу видимо все же уловили какой-то звук. Пулеметная очередь разорвала тишину. Орландо дернулся и привалился к борту. Он был убит наповал. Хуану пуля пробила кисть руки. Он скорчился в лодке, здоровой рукой зажимая рану, из которой хлестала кровь, и, чтобы не закричать, впился зубами в рукав куртки.

Голоса на берегу стали медленно отдаляться.

Орландо утром похоронили на прибрежном холме, Хуана оставили на попечение сельского лекаря в ближайшей деревушке и двинулись на север в Кантабрию. Казалось, все беды и горести остались позади, но – нет. Путь был перекрыт. На переходе через Ла-Лору попали в засаду под огонь снайперов, потеряли еще двоих и вынуждены были уйти в Басконию. А там достала эта проклятая лихорадка.

Испанию удалось покинуть только через три месяца.

Да, было так!

И вот уже июнь 1939 года.

Гранд сел и сосредоточился. Воспоминания и эмоции ушли, остался холодный рассудок. Итак, подведем итоги. Печальные итоги. Я потерял и родителей, и страну, и годы жизни. От прошлого остались лишь несколько сохранившихся фотографий. Но жизнь продолжается. Надо жить. Да, надо жить. Жить с прочитанными в юности, извлеченными памятью из подсознания и теперь крепко засевшими в голове словами Тиля Уленшпигеля: «Пепел Клааса стучит в мое сердце». Да! Пепел стучит в мое сердце!

Перед глазами возник Маркес. Рата! Крыса! И этой крысе тоже довелось однажды сидеть в зале родительского дома на том самом обтянутом кожей уютном и мягком диване. Это было еще до войны. Маркес привел тогда в родительский дом немца Отто Раана, склонявшего отца к продаже перстня Борджиа. Боже, как давно это было! Помнится, Отто Раан называл имя человека, интересы которого он представляет. Дай бог памяти. Да, вспомнил. Роберт Кац! Роберт Кац! И, помнится, Отто Раан назвал имя этого человека – Роберта Каца – в какой-то связи с торговым домом «Тиффани» в Лондоне.

Стоп! Отто Раан от имени Роберта Каца предлагал десять миллионов долларов за перстень. Роберт Кац и десять миллионов долларов! И я помню, помню, какие глаза были у крысы Маркеса, когда прозвучала эта цифра. Благоговейный ужас и вожделение – вот что было в его глазах! И может быть эти вожделенные миллионы и застили сознание Маркеса и толкнули его на преступление? Кто знает? Ясно одно: Маркес для меня единственная нить, своего рода нить Ариадны, способная вывести из этого лабиринта загадок и привести и к убийцам родителей, и прояснить судьбу перстня!

По семейному преданию его утрата навлекает страшные беды на род дель Борхо.

Маркес! Рата! Крыса! Я найду тебя! Найду, чего бы это мне не стоило и как бы не был долог путь!

Пепел, пепел стучит в мое сердце!

Шторм стал стихать, болтанка прекратилась.

Итак, что впереди? Надо разобраться с финансовыми делами семьи. Хм, семьи! Семьи, которой уже нет! Финансовыми вопросами всегда занимался отец, но теперь его нет и, значит, предстоит заняться мне. Это первое. Второе – надо продолжить учебу и через Оксфорд, через университетскую науку и связи попытаться открыть себе дорогу в Испанию. И тогда третье, и главное – Маркес. Рата! Крыса! Я найду тебя! Пепел стучит в мое сердце!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.