Похвала Маттиасу Векманну

Самопредисловие

Благочестивых душ натура есть чертог.

Все люди братья в нем, и всем Отец им – Бог.

Анекдот про чукчу (один из многих). Чукча задумал написать книгу. И написал. И разослал по издательствам. Отвечает самый смелый редактор (попробуй их обидь!): Господин (имярек), по вашему сочинению видно, что вы плохо знаете ваш предмет; вы читали то-то, вы читали то-то?

Он отвечает: я не читатель, я – писатель.

Я не изследователь, я – писатель. Знаю ли я, о чём пишу. Плохо, хотя и лучше, чем чукча. И потому – подзаголовил моё сочинение: фантастическая постановка. Я не знаю этого человека, глубокопочитаемого мною – до восторга, до изумления, до недоумения, до чувства, что мне никогда не постичь и не освоить (как следовало бы) его музыку. Которую я, к настоящему времени, знаю лучше, чем когда-либо. Но я не знаю его, преславного сего мужа, Маттиаса Векманна – ни как он выглядел, ни что думал, говорил, любил… Знаю только его музыку. Не всю. Всё это я выдумал из своей головы. Кое-что и про его друзей, про какую-то обстановку вокруг него, про кулинарию в тогдашних ресторанах…

Всё, всё это я сам выдумал…

Хочу поблагодарить всех глубокоуважаемых мною и дорогих мне людей, моих коллег и помощников. Это:

Даниил Борисович Процюк – неизменный, проницательный и изящный оформитель всех моих работ, их добрый ангел.

Дмитрий Григорьев, органист, поддержавший мою работу и предоставивший современные нотные издания.

Константин Владимирович Грешневиков, кандидат физико-математических наук, доцент Санкт-Петербургского Политехнического университета, который доставлял мне ценнейшие записи, ноты и справочные материалы; энтузиаст и знаток органа и органной музыки.

Григорий Владимирович Варшавский – органист, широко известный в России и за её пределами, главный органист Евангелическо-Лютеранской церкви св. Екатерины в Петербурге, кандидат искусствоведения, доцент С.-Петербургского государственного университета – которому благодарен за ценнейшие многолетние консультации по самым разным вопросам органа и органной музыки и другой музыки, и по настоящей теме, и вообще не музыки, ибо нет такого вопроса, на который Григорий не знал бы ответа.

Елизавета Казачкова – моя дочь, преподаватель иностранных языков – консультации по иностранным языкам, вопросам лингвистики.

Татьяна Сергеевна Казачкова (Пугачева) – моя жена, художник-график, специалист по фразеологии и бытовому и любому другому употреблению русского языка.

Марина Филиппова – певица, руководительница хора, органистка – ценные замечания по ходу моей работы над нынешней и прошлыми темами.

Юрий Владимирович Зотов – главный органный мастер СПб. Филармонии, которому благодарен за его живые, увлекательные рассказы (и их стиль не в последнюю очередь) – об органе, его истории, выдающихся мастерах, идеях, течениях и устремлениях этой благороднейшей музыкальной архитектуры. Благодаря его рассказам, я смог разглядеть в моём инструменте своего собрата и соработника.

Мы не знаем подчас, через кого (или через что) получаем в этом мире, полном радостей и печалей, неоценимую помощь и поддержку. Посему благодарю всех, с кем связан и кого знаю, и тех, кто знает меня.

Со всевозможным почтением,

Ваш покорный слуга

Борис Казачков.

К 350-летию смерти Маттиаса Векманна

Введение: Экспресс “

Continuum

”, Беседа

Святителю Николаю, архиепископу Мир

Ликийских, чудотворцу, посвящается.

– А кто это? – спросил вошедший кондуктор.

Трансконтинентальный экспресс Continuum набирает ход: 300… 350… 370… 410… Не смотрим на информационную строку, экспресс разгонится до сверх-авиационных скоростей. За окном природа: луга, коровы; это мiр, который спасается. В Континууме. Континуум есть отложенный конец. Равно для мiра и для каждого человека в этом мiре. Смерть— не континуум, но точка отсчёта. Тем самым континуум (как таковой) не имеет конца, так как то, что не он, лежит вне его. Это известно хорошо старым людям – с их, например, любовью к воспоминаниям. Некоторые (не мы) называют эту безконечность дурной, а мы – бодрые в «Континууме». Куда он следует? Праздный вопрос – куда следует Continuum, наш суперкомфортабельный мегатрансконтинентал?..

И в самом деле: все едут в режиме отложенного конца, какой же смысл имеет вопрос о пути, направлении? Нет конца, нет и пути, но – фикция обращения к объектам как к субъектам, ставшим жертвами наших суждений. Серьёзных или несерьёзных? Помилуйте – вы что, смеётесь? Серьёзных, конечно, серьёзных! Ведь мы сами с вами какие? Всамделишные или невсамделишные? Ответ ясен, а значит мы – серьёзные, и всё, что мы думаем и о чём судим, тоже серьёзно, и ничего несерьёзного даже и допущено быть не может, потому что оно и не всамделишное и не существует вовсе, а мы принимаем всерьёз только то, что существует, что достоверно было, достоверно есть, с достаточно непреложной достоверностью будет. А чего нет, на то мы и времени тратить не можем. Не правда ли, кондуктор? Кондуктор поддакивает и уходит по своим делам. А беседа продолжается.

– Но всё-таки. Неужели всё объекты да объекты? А субъекты, они-то что?

– Значит, так! Во-первых, договоримся, что субъекты проживают в некоей, скажем так, стране под названием «Правда». Если же в этом нет сомнения, то надо нам представить себе, где же эта страна, или планета, располагается, в каком мiре или мiрах искать её, счастье это (это во-первых), ибо где правда, там уж сразу и счастье, не так ли? Вот за это и уцепимся: страна субъектов есть страна некая счастливая, где бы она не находилась. И Векманн счастливый. Это поставим a priori. Теперь: от чего зависит счастье, как добраться до этой страны, какою силою к ней направляться? Силою достоверности? Вот мы только и делаем, все способности, умения и инструменты употребляем на погоню за её величеством достоверностью, чтобы понять, представить, уяснить, воочию увидеть, как всё было (это особенно драгоценно!), как всё есть и как потом всё будет (для “уверенности в завтрашнем дне”!). И что же? Мы счастливы? Ответ ясен (не так ли?). Но что говорит мудрость? Хочешь быть счастливым, будь им. Итак, ключ к мiру субъектов – не знание, а – желание; не абстрактность некая, фантом обладания коей заблуждает нас от верного пути, а сила души, желающей обрести этот мiр и предпринимающей реальное усилие на этом пути. И вот, оказывается, фантазирование с точки зрения поисков истины – коль скоро правда не в ве́дении познания “достоверности”, а в ведении сил и способностей души – не такое уж праздное занятие, как обычно считается. Но, опять же, какое фантазирование? Вот говорят: “научная фантастика предвосхищает то, что потом будет на самом деле”. То есть, опять-таки, всё притягивается к достоверности. Но нет, господа, не в этой стране живут субъекты. Да здравствует (даже так!) такое фантазирование, какое никогда не сбудется, не станет объектом. Быль в Континууме умерщвляет! Извольте не забывать: мы в Континууме. Итак, правда есть желание, желание есть воля, а воля есть свобода. Вот и всё. Значит, самое актуальное дело в мiре сем, в Континууме, есть воспитание свободы, и дело это осуществляют, само собой понятно, субъекты, царство которых в Континууме…

Никогда не сбудется.

*

Маттиас Векманн, сей столь славный прехвальный муж… Как и чем воздать достойное его славы хвалы? Если было бы возможно стать самим Векманном!.. Но к чему тогда хвалы? А “музыковедение”? Устроим-ка его официантом в вагоне-ресторане. Пусть подаёт нам блюда от шеф-повара. И пусть каждое такое блюдо будет, во-первых, вкусным, а в-вторых – связано симпатическими узами со своим предметом. Хотя… знаете что? Даже наличие и самого предмета не столь существенно. Да, не удивляйтесь. Содержать в себе, излучать во вне. Стиль есть человек? Нет, предмет есть человек. Вот начало субъектности. Например, как редко слышишь сейчас хорошую речь, человека владеющего языком, умеющего правильно, стройно, привлекательно изложить свою мысль. О чём бы она ни была, хоть о водосточных трубах. Такой человек вызовет у вас симпатию к себе и желание его слушать. Вот вы уже недалеко и от страны субъектов. Вы счастливы, ибо, оказывается, язык, которым и вы живёте, на котором и вы хотите думать и говорить – этот язык жив! Итак, субъект – это не что, а кто! Какой восхитительный плеоназм! Великосветский салон – какая пустота, какая безпредметность! Но мы, похоже, ринулись в другую крайность: вынь из нас предмет, и мы вдруг и сами растаяли в какой-то парообразной разсеивающейся туманности и колебании воздуха…

Не так давно один человек разсуждал о целой вещи, наследнице Кантовской вещи в себе. Но целость не есть частное определение, а всего лишь conditio sine qua non подобных вещей, поскольку целость так же запредельна для чистого разума (остаёмся в терминах Канта), как и нахождение вещи в себе самой, целость есть как бы (в духе времени) только лишь комментирующая категория… Надо вдуматься, постичь природу света – то, о чём сказано: “излучать во вне”. Гештальт, надтекст – они сродни этой целостности, все они – вещи единоприродные. В основе их единое качество: свечение, излучение света. Вообще о свете постоянно забываем, ибо он всегда с нами как воздух. Но свет не менее насущный родитель жизни, сам воздух есть порождение света. Уже в третьем стихе всей Библии Бог сказал: Да будет свет. И стал свет. А о воздухе не сказано ничего! Мы и принимаем, ощущаем и осознаём гештальт как излучение света, и это ощущение и знание верное, согласное с истиною и природою вещей. Агностицизм – яд, искусственное бельмо на глазу, ибо Бог, создавший нас, конечно, позаботился и о том, чтобы сделать нас способными постигать мiр, Им же созданный. Иначе не пригнал бы всех зверей и скотов к Адаму, чтобы тот дал им имена. Посему и в музыке, и в человеке – авторе интересно разглядеть и постигнуть некоторые качества этого излучения, которые сами по себе, быть может, и не суть свет, но —предтечи, указатели, проводники к нему.

*

Экспресс мчит с непостижимой быстротой: 3000, и это не предел. Заморосил дождик, с озера потянул к Лахондрапутре караван журавлей…

– Какие журавли: при такой скорости вашему экспрессу не хватит и всей земли!

– А вы уверены, что мы ещё на земле?

Вдруг поезд с размаху ныряет в кромешную тьму.

– Вошли в туннель.

– Это тот, в конце которого свет?

– Сколько вам ещё, язычникам, шататься и учиться пустому?! (Срв. Пс.2:1.) Нет, это не то, о чём вы думаете. Да, нам придётся некоторое время пребыть во тьме…

Нет сомнений в том, что юный Бах узнавал и изучал наследие своего великого предшественника. Но надо сразу поставить в основу вот какую вещь. Да, конечно, здесь, в Континууме условия и обстоятельства материального узнавания, перенимания, влияния нельзя недооценивать. Но и, помимо человеческих помыслов и стараний, гештальтные качества излучения светятся и перелетают, они суть духовные общности, явлены мановением. Разсыпаны драгоценности, открыты сокровища, бери – кто одарён особой внимательностью видеть и прозревать как это богатство может быть преображено новым пронизывающим всех и вся сиянием.

Первое появление М. Векманна, его внешность

*

В вагонном воздухе сгустилась вышеупомянутая парообразная туманность. Она приобрела свойства водяной капиллярности, сравнимой разве с осенней погодой в Петербурге, когда при отсутствии дождя приходится всё-таки объясняться в любви к зонтику, так как и скорость “Континуума” упала до среднестатистической авиационной. “К вам гость” – объявил вошедший кондуктор, хотя мы все по отношению к мiру субъектов даже не гости, а только кондукторы. Так печально сконстатировал кто-то из нашей компании, но в следующий же миг внимание всех с неизбежностью перенеслось на ставшего вмиг из капиллярного ничто джентльмена.

Сырость тут же исчезла, с ней и экспресс – как не было. На вас изливался внимательный мягко проникающий свет. С этакой ещё хитрой искринкой в глазах: “а-а, не знаете, что я вам приготовил! Ну, так вот”. Лунный Пьеро схватился за перо. “Что за странная мысль описать внешность Векманна!” – подумал он и заснул. Следом пришёл один бедный рыцарь. Он сказал, что в Исландии, откуда он родом, он знал одну прекрасную даму, имя которой (не фамилия) звучит приблизительно так: Верьгькмарьн (именно с такими мягкими “р” и “г”) – это имя у них в Исландии считается необыкновенно красивым – но господина такого он никак не припомнит. Что ж, это, пожалуй, уже кое-что, но к делу отношения не имеет. Тогда некто, тоже небогатый, выпив для храбрости рюмку коньяку и объявив, что он по этому делу сообщит больше, тоже взялся за перо. Но не заснул, а стал что-то быстро писать в свою тетрадку. Тут мы немедленно сами стали заглядывать искоса в его тетрадку (чтоб он не заметил) – что он там пишет? Тогда он сам стал закрываться от нас рукавом. Тут уже списывать не представлялось возможным, и нам пришлось уже самим сочинять.

…Некрасив, росту едва среднего, с большой головой, длинным резко идущим вперёд носом. Губы ниточкой в улыбку (но без вежливой маски), принимающую и ободряющую…

Никто не видел его гневающимся, сердитым, даже недовольным, или о чём-то сожалеющим. Когда кто-нибудь (нехороший) пытался вывести его из себя, Векманн опять же улыбался и… не выводился. Внимательные наблюдатели или хорошо знающие его люди отмечали, что в каких-то похожих случаях Маттиас примирительно бормотал что-то вроде: nun so, also, toropunka (с жёстким “n”). Откуда он знал это русское слово – этого не знал ни один советский музыковед.

Говорил высоким тенором с сильной и привлекательной начальной эмфазой, но заметным угасанием к концу речи. Всё это, конечно, выделяло его из числа прочих, но особенно – его глаза и, затем, это его ровность и улыбчивая невозмутимость. Да и что удивляться! Послушайте: ни к одном его сочинении вы не услышите ничего такого, что напоминало бы “кульминацию”; целое композиции и вообще у него неуловимо. Векманн не очень-то заботился о развитии какой-то одной мысли. Если нужно для раскрытия сюжета (т.е. идеи композиции), пусть будет ещё одна-две новых, пусть их будет вообще побольше, ведь так предмет наилучшим образом раскроется с разных сторон!

Облик, черты характера, образ жизни

Маттиас почему-то никогда не носил парика и не пил пива. Выпив рано утром хорошую кружку крепкого кофию с доброй краюхой крутого голштинского хлеба и наложенными на него шматами окорока и сыра, он шёл в церковь на службу, каковая начиналась рано и длилась долго, не как теперь.

Раз в неделю Векманн имел обыкновение причащаться Святых Христовых Таин. Сей день обходился без завтрака, а уже после церковной службы Маттиас вместе с братией шёл обедать в трапезную.

Впрочем, новейшие изследования не находят у Векманна такой уж антипатии к пиву. Мы в данном случае руководствуемся, главным образом, двумя классическими немецкими школами: северо-кофейной и южно-пивной, а именно: на севере согревались кофием, на юге прохлаждались пивом. А если бы кто стал спорить и отстаивать так наз. ГПП (гамбургское пивное право), говоря: “И в Гамбурге есть пиво, как вы смеете!” – то на это вот что: Да, и в Гамбурге есть, нечего тут кричать, но Гамбург это multi-culti, а вот Мюнхен где находится? Правильно: там и центр варения и потребления пива. Но в Мюнхене Векманн вряд ли когда-нибудь мог находиться. Кто? Фробергер? Тот да, мог, но и он, на вашу беду, не терпел пива, но мы сейчас не о нём, впрочем, сейчас будет о нём…

Кто однажды взглянул и принял лучистое утешение этих серых глаз, тот становился тут же и навсегда его другом… Фробергер – этот неутомимый путешественник и выдумщик сюжетов своих аллеманд (не с его ли лёгкой руки Бах сочинил несколько таких прелюдий, вошедших потом в Wohltemperierte Clavier?)… молчаливый, скрытный Тундер… Сумрачный с виду, но добрый Якоб Преториус… Учитель. О каждом из них хоть по-библейски: Се, Человек! И все они друзья! Преториус же – папа всех северных органистов (Свелинк-дед) – шутка сказать, на 30 лет старше любого… Хотя Якоб Преториус и не унаследовал певучий склад своего учителя (стиль Амстердамского Орфея угадывается, правда, в цикле Преториуса Vater unser im Himmelreich. Свелинк сказал: “возьми это, Якоб, из моих рук – это будет лучшее твоё творение”), но скольких, и разных, он выучил, воспитал? Скольким ему обязана немецкая музыка? Выучил и воспитал и Векманна. Но как воспитатель, он, при всей своей значительности, должен уступить первое место в биографии Маттиаса Векманна другой ещё более славной личности – Генриху Шютцу.

Воспитание, образование: Г. Шютц, Я. Преториус, И. Я. Фробергер

***

Что мы, бедные ничтожные невежды, можем прибавить ко все сказанному об этом великом человеке? А если бы и захотели прибавить слабейший наш глас к звучному хору его славы, то и тогда, не заботясь уж и том, будет ли он услышан хоть кем-нибудь из наиболее расположенных к нам, не могли бы ничего пропеть – за неимением сколько-нибудь достойных этого воистину всехвального мужа слов. Что он прародитель, основатель всей немецкой музыки от начала протестантских времён и буквально до сего дня – это ясно и не знатоку, но любой личности, для которой история искусства, культура, метафизика и им подобные вещи суть нечто большее, чем средство просто поудобнее устроиться у камелька, оттеснив других таких же соискателей. Ибо даже современные нам системы музыки всё ещё обязаны гениальному прозрению и идеям Генриха Шютца. Посему не станем взваливать на себя непосильное бремя, а ограничимся немногим и соберём все свои немощные силы для того только, чтобы по возможности представить себе, уяснить и передать желающим услышать нас: что увидел и угадал Шютц в отроке Маттиасе, как принял под своё крыло (в те тяжёлые времена) это, по выражению Антония Великого, юное растение, трогательно ухаживая за ним, пестуя его, пока не вырастил поистине редкостной красы цветок? Попутно могли бы тогда более осветить и ту сторону высоких достоинств сего великого мужа, какая, быть может, несколько ускользала до сих пор от пристального внимания знатоков и почитателей, именно: его высокий, от Бога данный ему педагогический дар. А это, в свою очередь, позволило бы нам, наверное, уже прямо перейти к сердцевине нашей темы, представить, хотя бы в главных чертах, природу и особенности великого дарования достославного сего Маттиаса.

Отметим прежде всего то обстоятельство, что, ко времени встречи с Шютцем, отрок Маттиас имел уже первоначальное музыкальное образование в занятиях с отцом, а затем беря уроки пения и игры на органе, благодаря чему первые проявления его талантов не могли укрыться от проницательности великого мужа, который к тому времени был уже вполне сложившимся известным музыкантом. Что же усмотрел Шютц в этом подростке, потом заменив ему, в сущности, отца? (Якоб Векманн, разносторонне образованный и одарённый священник, проповедник, поэт и музыкант, умер в 1631 г., когда Маттиасу было не более 15 лет.) Но прежде попытки залучить глаза Шютца, которая, в чисто “документальном” плане, оказалась бы скорее всего неудачной, нам нужно хорошо представить себе и осознать, что всякая музыка и во всякое время есть в основе своей отражение человеческой темперации, стиля, образа, состояния человеческих отношений, братства и небратства, дружества и недружества, любви и нелюбви и т. д., и т. д. Невзирая на суровость законов, нравов и обычаев, которую мы предполагаем и, как нам кажется, научно-исторически прозреваем в те времена, общение между людьми одного круга было более проникновенным, внимательно тонким, дифференциально энгармоническим (о значении этого выражения применительно к музыке ещё пойдёт речь), нежели сейчас. Общение Шютца с Векманном, Бернгардом, Бёма и дядюшки Иоганна Кристофа с Бахом, дружество Векманна, Фробергера и Тундера или, например, изучение в те времена чужого творчества – всё это для нас настоящее феноменальное, и, к тому же, непредставимое чудо. Которое потому и невозможно объяснить. Можно только представить себе, что тогда, будучи крепче в вере, в Боге, люди лучше умели познавать самих себя, а это познание – верный путь познать (простить, полюбить) другую личность, такую же, как ты, брата твоего в Боге (а не по “свободе, равенству, братству”!) и высмотреть его как равного тебе с уникальными ему только данными дарованиями, как и тебе дарованы твои. Тогда – очень зорко высматривали и усматривали. Наверное (при всё сказанном), именно Божественной педагогикой самого Шютца посеяна была, взошла и возросла дружба Векманна с Кристофом Бернгардом (другим, тоже выдающимся учеником Шютца) и, повторим, дружба Векманна, Фробергера и Тундера, удивительная даже и для того времени (ибо знаем, какие “хорошие” друзья бывают из музыкантов, из органистов). А ведь “проза жизни” могла бы этому и воспрепятствовать (имеем в виду известные обстоятельства состязания Векманна с Фробергером). Но нет, это никоим образом не повлияло на их отношения; вот – дух братства в Сыне Человеческом, Дух Общения Жизни истинной, когда все – в Одном! Да, дух Апостольства. И в этом – вообще огромное счастье жизни Маттиаса Векманна, это Дух, вливший в его музыку силу достоверности, единственной реальности (о чём ещё будет речь), заряд огромной бодрости и крепости, о чём бы она ни повествовала – о радости и скорби, славе и падении.

***

Итак, что же высмотрел и увидел Генрих Шютц в юном Маттиасе? Думается, прежде всего не просто острый, но изощрённый цветной и дифференциально энгармонический слух. Эти качества музыкального ви́дения актуализировались впоследствии в его творчестве (тонкие и богатые гармонические светотени вокально-речитативных и инструментальных партий кантат, сонат и токкат). Огромные руки (при небольшом росте), которые позволяли с лёгкостью обходить сложности, ставящие в тупик и искушённых клавиристов. “Ух, ловчила!” – с восхищением, смешанным с досадой (и тайной завистью) роптали иные незадачливые коллеги, видя в этой ловкой лёгкости какое-то запрещённое жульничество.. Действительно, повзрослев, Векманн легко играл любой рукой на 3-4 голоса, свободно покрывая дуодециму, т. е. более трети тогдашнего мануала! Об этом свидетельствует VI версус хорального цикла Es ist das Heil uns kommen her – одна из самых больших на все времена хоральных фантазий, которая, вместе с наслаждением её необозримыми музыкальными достоинствами, способна доставить невыразимые страдания любому органисту, решившему положить все без остатка свои ресурсы на освоение сего исполина. При этом, в итоге всех усилий, произведение это звучит со всей убедительной силой и приятностью и для просто образованного слушателя-немузыканта, которому и в голову не зайдёт – чего стоит эта убедительная приятность исполнителю!

Впрочем, мы ещё будем размышлять обо всём этом, а теперь забежали вперёд; посему надо нам вернуться к нынешней нашей воспитательно-педагогической теме.

«Ему надо серьёзно учиться – покажу-ка я его Якобу» (Преториусу) – решил Шютц, что и было исполнено. Но, казалось, чего проще: перекинуть парня Якобу в надёжные руки, пусть учится на органиста, а у меня у самого дел по горло – собираться в Венецию к Монтеверди, у него искать недостающей мне правды. Так нет – через год он возвращается в Дрезден, где в это время и Маттиас, и сам начинает заниматься с ним композицией (мальчику было тогда, в 1629 г., не более 13 лет – год рождения Векманна не выяснен с точностью). Поправка: с Якобом Преториусом Векманн начинает заниматься только с 1633 г., когда он, как стипендиат Саксонского курфюрста, оказывается в Гамбурге. Одновременно он знакомится и занимается там с Генрихом Шайдеманном.

Но эти подробности и уточнения не меняют дела: Генрих Шютц решает самолично заняться образованием Маттиаса и устроить его судьбу: то есть, вполне ясно, что, наряду с другими учителями, именно Шютцу принадлежит решающая роль в личностном становлении молодого Векманна, причём неотъемлемую часть такого восприятия составляло безусловно руководство в композиции. Что же в этом юноше так привлекло Шютца? Но этот вопрос в конце концов настолько же трудноразрешимый, насколько и вообще праздный. Бог так устроил. И то, и то, как говаривал когда-то старый консерваторский профессор. Что-то, какие-то симпатические силы, какое-то избирательное сродство (ставшее спустя этак 150 лет темой романа) столкнуло их к Богочеловеческому общению, к истинному вниманию друг другу, так восхотел Бог. Во всяком случае, потом, когда Векманн вспоминал об этих (наверное, очень счастливых!) годах общения с Шютцем, он называл его “другом-отцом” – väterlichen Freundt (досл. “папенькин друг”).