Глас Проклятых

Мира — юная ученица жрицы.

Стана — ведьма.

Рада — подруга Миры, одарённая Богами. Владелица голоса, что чтит их и просит помощи.

Володарь — юный ученик волхвов. Волчий волхв.

Венедор — первый ученик Береслава. Олений волхв.

Береслав — старший волхв. Медвежий волхв.

Ауда — старая жрица, хранительница деревни.

Глава 1

Мира сидела у реки, наблюдая за водой. Мерное течение завораживало и дарило покой. Рассветные лучи поблёскивали на водной глади, переливаясь разными оттенками. Казалось, если смотреть достаточно долго, можно даже увидеть, как вода оживает.

Шум послышался не сразу. Сначала далёкий, потом всё ближе. Смех, плеск, визгливые голоса. Мира вздрогнула и подняла голову.

К реке пришла Зоряна, да не одна, а в шумной компании парней и девушек. Они были старше, свободнее, громче. Толкались, брызгались, озорно хлестали друг друга мокрыми ветками. Зоряна сияла, как всегда. Её смех был лёгким, как ветер, и Мира ловила себя на том, что слушает его, будто музыку.

Девушка заметила её и подошла. Мокрая, растрёпанная, она выглядела счастливой.

— Мирочка, — сказала мягко, как умела только она. — Матушка просила воды. Я бы сама… но меня вот уволокли. Поможешь?

Зоряна улыбнулась так тепло, что у Миры внутри всё растаяло.

— Конечно, — сказала Мира, поднимаясь.

Она взяла ведро, ещё раз взглянула на сестру. Та веселилась, хохотала.

«Хоть кто-то из нас нашёл своё место. Хотела бы я быть такой же».

Колодец стоял на краю деревни, старый, увитый плющом. Мира опустила ведро, но оно застряло — будто кто-то держал его снизу. Она дёрнула сильнее, но оно не поддавалось.

— Не рви, — тихо прозвучало за спиной.

Мира вздрогнула и обернулась.

Рада стояла рядом, как будто выросла из тени. Тонкая, светлая, с глазами, в которых плескалась вода. Одна из тех добрых душ, что никогда не пытаются задеть Миру, обидеть. Да и как может быть иначе, коли она одарена Богами? Чистая песнь возносит их имена, отзывается в молитвах и вплетается в каждый обряд. Лишь светлую душу они бы и услышали.

— Ты меня напугала, — выдохнула Мира.

— Я не хотела, — Рада улыбнулась. — Просто… колодец сегодня сердитый.

Мира нахмурилась.

— Колодец не может быть сердитым.

— Может, — Рада присела на край, глядя в глубину. — Всё, что существует, умеет сердиться.

Мира почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Ты говоришь странные вещи.

— Я просто слышу, — Рада коснулась камня. — Он шепчет. И ему не нравится, когда его ломают.

Мира осторожно потянула ведро, и оно вышло легко, будто кто-то наконец отпустил.

— Видишь? — Рада улыбнулась. — Он просто хотел, чтобы его попросили.

Мира смотрела на неё, не зная, что сказать.

Рада была странной, необычной. Но странность её была не пугающей. Она всегда нравилась Мире. В детстве они дружили, но с годами дорожки развели их в разные стороны. Поцелованная Богами, говорящая порой странные речи, которые могут звучать только из уст волхвов или жрицы. А над Мирой смеялись. Её особенности становились поводом не для любви и уважения, а для насмешек.

— Ты… часто слышишь такие вещи? — спросила Мира.

Рада пожала плечами.

— Иногда. Когда они хотят, чтобы я слышала.

Рада сказала это так просто, будто речь шла о чём-то живом и понятном. Мира не знала, что ответить. Слова Рады были странными, но не пугающими. Наоборот, в них было что-то мягкое, тёплое, будто она делилась чем-то личным, но не до конца.

Мира подняла ведро, и на мгновение ей показалось, что вода в нём дрогнула — но не от её движения, а от чего-то другого.

«У Рады есть какой-то дар. Тихий, скрытый, не выставленный напоказ, особенный. Дар, о котором она никому не говорит — и, кажется, не собирается».

Мира поймала себя на том, что ей хочется спросить больше. Но она не решилась. Слова Рады были как туман: мягкие, но цепкие. И чем больше Мира думала о них, тем сильнее ощущала: Рада знает что-то, чего не знает никто другой, но не может сказать. Или не хочет?

Эта мысль осталась с ней, пока она шла домой.

Мира старалась идти быстро, не смотреть по сторонам. Нога зацепилась за что-то, и она чуть не упала вместе с ведром. Часть воды выплеснулась через край.

— Гляньте, опять эта тихоня.

— Ведро снова уронила? Недавно столько воды пролила, что чуть деревню не затопила, — захохотал кто-то.

— Руки дырявые, как и голова. Ничего не умеет. Хобяка.

— Будет до старости на шее родителей сидеть. Говорят, не умеет ничего. Даже искупаться сама не может.

— А я слышала, что она как-то пыталась печь растопить, да чуть хату не сожгла.

— Одно солнце у матушки уродилось, да тень прицепилась.

Мира старалась не слушать, но слова цеплялись за душу, как репей. Ранили, обижали. Стоило привыкнуть. Зоряну все обожали, а её обзывали, задевали, а некоторые избегали.

Когда Мира вернулась домой с ведром, мать стояла у стола, перебирая зелёные стебли.

— А где Зоряна? — спросила она, даже не оборачиваясь. — Я же её посылала.

Мира поставила ведро на лавку.

— Её… ребята утащили. Она попросила меня сходить.

Мать подняла голову. Взгляд её был усталым, но мягким.

— Ну да, конечно. Утащили. Её всегда куда-то утаскивают. Она у меня как солнышко — все вокруг неё кружат.

Мира опустила глаза. Она знала, что мама не пытается её задеть, говоря это. Мать очень волнуется за обеих дочерей и желает счастья. Но Зоряна радует сердце матери, а за Миру оно болит.

— А ты бы тоже… — мать вздохнула, — друзей завела. Вон сколько молодых-то. Все вместе, все смеются.

Мира сжала пальцы.

— Мне… не с кем. Я им не интересна.

Мать нахмурилась.

— Что за глупости?

— Они смеются, — тихо сказала Мира. — Шепчутся. Когда я прохожу — отворачиваются. Или… поддевают.

Мать замерла. В её глазах мелькнула боль и сожаление.

— Мирочка… — она подошла ближе, коснулась её плеча. — Ты у меня хорошая. Просто… не все это видят. Придёт час — и распустишься ты, как цветок.

Мира кивнула, но без веры в эти слова. Мать вздохнула, будто хотела сказать ещё что-то, но передумала. Вместо этого она подняла с пола корзинку с травами и протянула дочери.

— Ладно. Отнеси это волхвам. Они просили. Только не задерживайся.

Мира шла быстро, стараясь избегать чужих глаз и злых языков. Хата волхвов стояла чуть в стороне, будто сама деревня не хотела к ней прикасаться. Дверь была приоткрыта. Мира толкнула её плечом и шагнула внутрь.

Тишина. Только потрескивание углей в печи да горький аромат трав витал в воздухе. Она уже хотела позвать кого-нибудь, как вдруг услышала тихий, резкий звук — лезвие скользнуло по наждаку.

Стана вынырнула из-за печи. В руке её поблёскивал нож. Ведьма прошла к столу, будто не заметив Миру. Длинные чёрные волосы падали на лицо. Она резала коренья быстрыми, уверенными движениями. И только простая чёрная рубаха колыхалась от каждого движения. Мира замерла. Сердце стукнуло громче.

Стана подняла голову.

— Ты долго стоять тут собираешься? — спросила она, не удивившись, но будто раздражённая самим фактом присутствия Миры.

— Я… травы принесла, — Мира протянула корзину, чувствуя, как пальцы дрожат.

Стана подошла ближе. Взяла корзину. Понюхала травы, раскрошила в пальцах и тут же скривилась.

— Полынь пересушена. Чертополох рассыпается под одним только взглядом. Ты что, в печь их сунула? Или решила волхвов угробить?

Щёки Миры вспыхнули румянцем.

— Я сушила так, как велела матушка!

— Матушка твоя, значит, неправильно велела. А может, ты слушать не умеешь? Испортила столько трав. Руки твои да в эту печь, куда ты травы сунула.

Мира сжала кулаки.

— А ты кто такая, чтобы учить меня?

Стана хмыкнула. Уголки её губ поднялись в улыбке. Опасной, хитрой, хищной.

— Я та, кто знает цену таких ошибок. Они пахнут смертью.

Она шагнула ближе. Так близко, что Мира почувствовала холод её кожи. Очи почернели, и только черти заплясали в них янтарными огнями. Под тяжёлым взглядом хотелось сжаться.

— Запомни, девка, — прошипела ведьма. — В этой избе ошибки не прощают.

Мира хотела ответить, но слова застряли в горле. Она выскочила на улицу, чувствуя тяжёлый взор Станы на спине. Оценивающий, презирающий, ненавидящий. А вдогонку донеслось почти шёпотом:

— Беги уж. Пока ещё что-нибудь не испортила, неумёха.

Мира не обернулась. Сердце колотилось в груди, руки сжимались в кулаки.

— Понимаю, почему её ненавидят. Ведёт себя так… будто… Тьфу, ведьма!

Она бежала, тихо бормоча, и сама не заметила, как налетела на волхва. Его суровый взгляд тут же пронзил девушку насквозь. Самый юный из троих, но его силу чтили даже старшие учителя. Он стоял перед ней, облачённый в тяжёлую волчью шкуру, и не сводил своего не менее тяжёлого взора. Молчаливый, грозный. Мира всегда опасалась его. Володарь, так его звали.

— П-прости… — вымолвила она и понеслась со всех ног домой, стараясь выкинуть из головы и ведьму, и то, как неуклюже чуть не сбила волхва с ног.

Мира вернулась домой, ничего не говоря, вошла в комнату и села на палати. Она сидела тихо, обхватив колени, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от слов Станы. Будто ведьма не просто говорила, а вытягивала из неё воздух, силу, уверенность. Мира уткнулась лбом в колени, пытаясь успокоиться. В доме было тихо. Только за стеной мать что-то переставляла, да ветер шуршал в щелях. Но долго сидеть так она не могла, да и жалеть себя негоже. Дел было ещё много.

Она поднялась, вымыла руки, помогла матери с приготовлением еды, подмела пол, заштопала отцовские рубахи. Всё делала молча, стараясь не думать. Мать бросала на неё короткие взгляды, будто чувствуя горечь на сердце дочери, но ничего не спрашивала. И Мира была благодарна за это молчание.

После ужина она вышла на поле за домом загнать скотину. Овцы уже ждали у ворот, недовольно блеяли, будто ругались за опоздание. Мира погладила одну по шее.

— Сейчас, сейчас. Я тут.

Она открыла калитку, погнала их к загону. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие розовые тона. Воздух был тёплым, пах травой и пылью. Одно ягнятко, самое маленькое, снова попыталось улизнуть, но Мира ловко поймала его за шею.

— Ну что ты, — сказала она тихо, — куда тебе одному.

Ягнёнок ткнулся ей в ладонь, и Мира невольно улыбнулась. Хоть кто-то в этой деревне не пытался её уколоть.

Когда скотина была загнана, она закрыла ворота и задержалась на мгновение, глядя на небо. День был тяжёлым, но вечер… Вечер был мягким. Спокойным. Как будто мир наконец перестал давить на её усталые, тонкие плечи.

В доме мать уже спала. Зоряны всё ещё не было. Мира не удивилась — сестра часто возвращалась поздно, смеясь, пахнущая речной водой, чужими руками и иногда медовухой. Мира зажгла маленькую масляную лампу, села у окна. Тишина обволакивала, даря покой.

Мира произнесла мольбы Богам. Просила о покое, о здоровье для себя и близких. О том, о чём все просят.

Потом разделась, затушила лампу, легла на палати, натянув покрывало до подбородка. Тело ныло от усталости, но внутри было странное ощущение, будто день оставил след, мягкий, но глубокий. Слова Рады. Тяжёлый взгляд Станы. Неумолимое лицо волхва. И сквозь всё это, как сквозь толщу льда, звенящий смех Зоряны да тихий, неумолимый шёпот воды. Всё смешалось в одно.

Мира закрыла глаза. Перед тем, как провалиться в сон, она подумала:

«Если бы кто-то услышал меня так же, как Рада слышит колодец… Может, я бы тоже перестала быть тенью».

И ночь мягко накрыла её своими тёплыми объятиями.

Глава 2

Туман ложился на деревню, как забытая молитва — вязкая, безответная. Он полз по крытым соломой избам, затекал в щели, стеснял дыхание. Ни птиц, ни ветра — только сырость и звон в ушах, будто кто-то шепчет из-под земли.

Кровь лилась по земле извилистой дорожкой, ведущей в лес и теряющейся в белёсой дымке. Боги покинули это место. Они не сгинули, не перестали слышать, а просто отвернулись. Оставили. Как оставляют больное дитя в лесу, чтобы не кричало по ночам.

Волхвы со старшей жрицей стояли у колодца. Глаза их были белыми, невидящими. Они не слышали, не говорили, не двигались. Лишь смотрели в бездонную пропасть.

В каждом окне стояли люди. Жители такие же молчаливые, застывшие, с мутными от слепоты глазами, словно заражённые туманом. Все лица смотрели в сторону колодца. Заворожённые чем-то незримым.

И вдруг волхвы подняли головы, простёрли руки к небу. Жрица ещё больше склонилась над колодцем — ещё чуть-чуть, да упадёт. И вспыхнуло пламя. Каждая изба, каждое дерево, каждый человек, скотина — всё загорелось. Но никто не двинулся, не закричал. Пламя разгоралось, пожирая деревню. Дым смешивался с туманом, окутывая всё серо-белым полотном. Деревня погибала. Медленно разваливались дома, падали замертво жители, не сводя взглядов с колодца, пока лица их не обращались в пепел.

Мира проснулась в холодном поту. Страшное сновидение не хотело покидать её думы, а в носу стоял едкий запах дыма и горящих тел.

— Ты бела, будто тебя Мара во сне поцеловала. Что случилось? — спросила Зоряна, расчёсывая волосы.

— Ничего. Сон дурной привиделся.

— Сны дурные да в такой день. Что ж тебе приснилось?

— Не хочу говорить. О дурном заикнуться — беду накликать. Лучше забуду поскорее.

— Как скажешь, — ответила Зоряна, откладывая гребень и присаживаясь на край палати. — Ты придёшь на гуляния? — спросила она, улыбаясь и заглядывая в глаза Миры с видом чистого дитя.

— Ты же ведаешь, что не любо мне туда ходить. Людей много, гуляют, пьют, пляшут. А я нелюдимка, так все молвят.

— Но сегодня гуляние в нашу честь. Я хочу быть там с тобой. Без тебя не буду пировать, — говорила Зоряна медовым голосом. — Ты же знаешь, что без тебя всё будет не так. Ты моя единственная сестра. Коли ты не пойдёшь, и я не пойду. Без тебя будет скучно. Не отказывай мне, прошу…

— Ты и покойника уболтаешь. Голос как мёд, взгляд ласный. Хорошо, приду.

Зоряна подскочила, подобрала рубаху и подбежала к сундуку. Распахнула его и принялась доставать платья.

— Наряжаться будем! Сейчас отыщу самые красивые наряды!

Мира с улыбкой наблюдала за сестрицей. Зоряна достала из сундука два платья. Одно — цвета спелой вишни, второе — цвета утреннего инея. Первое она приложила к себе, покрутилась, прищурилась, будто примеряла не платье, а судьбу. Второе протянула Мире.

— Это тебе. Оно как твоя душа — тихое, но сияет, как звёзды в небе, — сказала она, и в голосе её не было ни шутки, ни лести.

Мира взяла платье, провела пальцами по вышивке. Узоры, словно сотканные из света молний и звёзд, дрожали под её рукой. В груди всё ещё жила тревога, как отголосок сна, но рядом с Зоряной она чувствовала себя защищённой поболе, чем с пучком полыни в руках.

— А ты веришь, что сны — это знаки, посылаемые Богами? — спросила Мира, не поднимая глаз.

— Верю, — ответила Зоряна, перебирая ленты. — Но не все. Некоторые — просто тени, что проходят сквозь нас, другие — морок да игры нечисти. Но если сон не уходит, значит, он что-то хочет сказать.

Мира кивнула. Она не хотела говорить, что в том сне узнала лица. Деревня была не чужая. Колодец — тот самый, у старого дуба. И те, кто должен защищать, волхвы и жрица, и каждый житель… все они горели и обращались в пепел.

Снаружи раздался гул — бубны зазвучали громче, зазывая всех на улицу, смех, топот. Праздник начинался. Ветер доносил запах медовухи, жареного мяса и свежих лепёшек. Зоряна подбежала к окну.

— Рано начали. Только занялся рассвет. Неужто весь день гулять будут? — спросила немного испуганно Мира.

— Важный день. Наш день! А вечером Купалье. Надо ж всё успеть. Оттого и целый день гулять будем, — воодушевлённо ответила Зоряна и пустилась в пляс по комнате.

— А как же работа? А как же скот?

— Не убежит работа, а скот уже папенька вывел, — сказала она, присаживаясь к Мире. — Знаю, что не любишь ты в толпе быть. Гуляния пропускаешь, хороводы не водишь, но побудь сегодня со мной, — говорила с улыбкой, но в речах её сквозила едва скрываемая печаль.

Мира покосилась на сестрицу, всматриваясь в её счастливое лицо. В глазах блестело предвкушение праздника, но таилось в них что-то тревожное. Будто и Зоряна чего-то боялась или ведала что-то, да сказать не решалась.

Солнце только поднялось над лесом, а деревня уже гудела. Избы раскрыли ставни, на завалинках появились женщины с корзинами, полными яств, дети босиком бегали по росе. Возле колодца плескалась вода — молодки мыли волосы, вплетая в них полынь и мяту. Ветер доносил запах свежевыпеченных лепёшек, дым от печей стелился низко, смешиваясь с ароматом липового цвета. Мужики у ворот точили косы, переговаривались, но и в их голосах слышалась не работа, а ожидание веселья.

К полудню на поляне за деревней развернули ряды: глиняные кубки, вышитые рушники, венки из зверобоя и васильков. Девушки в белых сорочках с красной вышивкой водили хороводы, звенели бубенцы, играли гусли. Старики сидели в тени дубов, рассказывали сказания, а дети плели кукол из трав. Мира шла рядом с Зоряной, не спеша, вглядываясь в лица — все были как в сказке: раскрасневшиеся, светящиеся. Зоряна смеялась, угощала прохожих сушёными яблоками, а в её глазах плясал огонь.

Ближе к вечеру, когда солнце стало мягким и золотым, девушки начали плести венки. Кто-то пел протяжную песню, кто-то смеялся, кто-то смотрел в сторону леса, точно ждал знака. Мира стояла у края поляны, в руках держала венок из полыни, мяты, маков и васильков, а рядом — Зоряна, вся в цветах, с лицом, полным света и чего-то невыразимого. День ещё не закончился, но в воздухе уже витала ночь с её тайнами, кострами, шёпотом воды и пугающим пророчеством сновидения.

— Идём! Пока не началось пение. Я хочу, чтобы мы были там, когда зажгут огонь, — сказала Зоряна.

Мира встала, надела венок на голову, поправила платье. Взгляд её был серьёзен, будто она шла не на гуляние, а на испытание.

— Хорошо. Только меня петь не проси. Не буду.

— Но ты ведь красиво поёшь! — пыталась возразить сестрица.

— Не буду… Я для себя пою. Не хочу, чтобы кто-то слышал…

Зоряна удивлённо посмотрела на сестру, но не стала продолжать разговор. Просто взяла её за руку, и они вышли в поле, к лесу. Из-за деревьев выползала лёгкая призрачная дымка, обрывки тумана, явившегося из глубин чащи. Мира напряжённо смотрела в сторону деревьев, ожидая, когда оттуда хлынет тяжёлая навья волна и поглотит всех, принеся вслед за собой огонь, как во сне. Но ничего не происходило.

Из тяжёлых дум её вырвала музыка. Мужики разожгли костёр, музыканты сели подле пламени, и зазвучала дудка, разливаясь по полю, запели цимбалы, загремел бубен. На небосводе загорелись звёзды, из-за облаков выползла белёсая луна. Ночь вступила в свои права.

Девицы похватали юношей и увели в пляс. Хоровод кружился вокруг костра, а песня разрывала ночную тишину.

Песня кончилась, молодёжь вскрикнула, и от хоровода начали отрываться пары. Они бежали к костру и прыгали через него с радостными криками. Мира с замиранием сердца смотрела на весёлых и разгорячённых соседей, перескочивших через пламя, и с волнением ждала, когда придёт её очередь. Зоряна крепче сжала её руку, посмотрела в глаза и одарила широкой улыбкой.

— Готова? — спросила Зоряна.

Мира лишь кивнула. Сестрицы отделились от ряда молодёжи и побежали к костру. Ноги оторвались от земли, языки пламени приятно лизнули щиколотки. Несколько мгновений сёстры провели в воздухе, а затем приземлились на другой стороне. Влажная трава приятно охладила ступни. Девушки расхохотались. Зоряна продолжала держать Миру за руку и ждала, пока та что-нибудь скажет.

— Спасибо, — сказала Мира, отдышавшись. — Спасибо, что вывела. Мне понравилось.

Зоряна улыбнулась сестрице и только тогда отпустила её руку.

— Сейчас венки по реке пускать будем. Глядишь, найдём твою судьбу.

— А чего ж мою сразу?

— Я и сама свою судьбу найду. А тебя только Боги заставят кому-то улыбнуться, а уж о том, чтоб заговорить, я вообще молчу.

Девы уже спускались к реке, пока юноши пили медовуху, говорили и хохотали. Зоряна пошла вслед за ними, а Мира неуверенно осталась на берегу. Её страшила мысль связать свою судьбу с кем-то. А вдруг суженый не полюбит её? Кому нужна нелюдимка?

— Чего стоишь? Идём, — сказала девушка, подошедшая со спины.