Комбинация любви. Шёлковая нить

Глава 1

Запах в боксе «Грязелечения 3» стоял специфический: густой тяжёлый дух сульфидной иловой грязи, напоминающий одновременно мокрую весеннюю землю и протухшие яйца. Для отдыхающих санатория «Целебный ключ» это был аромат долгожданного исцеления. Для меня же — абсолютно привычный фон, потому что я работала здесь медсестрой.

— Леночка, ну не будь ты такой колючей, — Эдуард Романович, наш заведующий гастроэнтерологией, настойчиво прижал меня к холодному кафелю. Его тонкие усики нервно подёргивались прямо возле моего уха, вызывая желание немедленно почесаться.

Эдик был мужчиной амбициозным, но как врач — совершенно никчёмным. Из той породы людей, кто с умным видом рассуждает о «высоких медицинских материях», а сам, без подсказки жены, не может отличить банальный гастрит от несварения желудка.

— Эдуард Романович, — я попыталась выставить вперёд локти, но в узком боксе манёвренность у меня была, как у парализованной селёдки. — У меня пациент электрофорез ждёт. И вообще, вы же женаты!

— Женат? — он горько усмехнулся, и его костлявая, неприятно влажная рука легла мне на талию. — Лена, ты же видела Сашеньку? Это же не женщина, это монумент «Родина-мать». Я в этих складках жира задыхаюсь! Она за собой совершенно не следит, родить не может. Врачи говорят: вес мешает. Я устал, Лена. Хочу видеть рядом что-то тонкое, изящное как ты.

Он прижался ко мне сильнее, и я невольно втянула и без того плоский живот. «Тонкое и изящное» — это про меня, ага. Двадцать восемь лет, а в профиль меня можно заметить, если сильно зажмуриться. Одни кости, сиротливо обтянутые бледной кожей, да жиденькие светлые волосы, которые я вечно прячу под колпачок.

— Эдуард Романович, больные ждут... — пискнула я, извиваясь в попытке вывернуться из его захвата.

— Пусть подождут. Ты же видишь, я с ума схожу. Я клинику свою открою, — жарко зашептал он, обдавая меня удушливым запахом мятной жвачки. — Разведусь. Ты будешь королевой, Леночка Будешь дома сидеть, детей растить, платья выбирать...

Я на мгновение замерла. Внутри что-то предательски дрогнуло. Не от любви, нет. От какой-то тупой безысходной усталости. А вдруг? Вдруг этот никчёмный суетливый Эдик — мой единственный билет из этого бесконечного круговорота капельниц и вонючей грязи? Ну и что ж, что усики. Зато замуж зовёт.

Почувствовав моё замешательство, Эдуард Романович воспринял его как сигнал к действию и с невероятной скоростью стянул с себя медицинские брюки и рубашку. Я в немом отвращении уставилась на его бледное тело. Он стоял передо мной в одном нижнем белье и чёрных носках. Мужчина подался вперёд, пытаясь поймать своими влажными губами мои.

В этот самый момент со стороны коридора послышался звук открываемой двери, и раздался голос:

— Эдик. Ты здесь?

На пороге стояла Александра Дмитриевна Голубкина. Она же БТР.

Это прозвище я дала ей сама. Коллеги с радостью подхватили, и в нашем санатории по фамилии её больше не называли. Александра Дмитриевна прекрасно об этом знала и лишь посмеивалась. Толстуха с одышкой, но специалист отменный. К ней ехали со всего края и со всей страны. И никому она не отказала в помощи. Даже зарвавшимся богачам, сперва мастерски осадив их спесь терминами и перспективами окончательной потери здоровья.

Она была огромной. Фундаментальной. В своём белоснежном халате казалась айсбергом, который пришёл, чтобы окончательно потопить мой дырявый Титаник позора и вины. Самое обидное, что БТР была доброй. Она всегда заботливо подсовывала мне домашние котлеты в ординаторской, приговаривая: «Ешь, Метликина, а то тебя ветром в Пятигорск унесёт!».

— БТР! — в панике вскрикнула я, изо всех сил отталкивая от себя полуголого кавалера. Эдуард Романович отлетел от меня так стремительно, будто я была под напряжением в тысячу вольт, шмякнулся на пол и начал делать вид, что увлечённо что-то ищет под кушеткой.

— Оздоровительные процедуры, значит? — вкрадчиво поинтересовалась его супруга.

— Сашенька, это не то, что ты думаешь! Мы обсуждали методику электрофореза! — неожиданно сорвавшись на фальцет, прокричал мой несостоявшийся любовник.

Потихоньку привстав, я бочком, вжимаясь в стену, двинулась к двери.

— Я тебе сейчас такой электрофорез устрою, — страшно прорычала Александра Дмитриевна.

Шагнула навстречу, схватила меня за шкирку и буквально вытолкнула в коридор, от души поддав при этом под костлявый зад.

— Ах ты ж, дистрофия недолеченная! Дура ты, Метликина. Домой иди. Смена кончилась, — бросила она мне вслед, прежде чем закрыть дверь и, судя по звуку, начать воспитательный процесс над мужем.

Я бежала по длинному коридору, не разбирая дороги, чувствуя, как по щекам ползут злые горячие слёзы.

***

Вечер в Кисловодске выдался хмурым. В кафе «У фонтана» было почти пусто. Я сидела напротив своей подруги Светки, яростно ковыряя вилкой кусок жирного медовика. Глаза распухли, а внутри разливалась жгучая обида на весь мир.

— Ну, всё в моей жизни не так! Вообще всё! — всхлипывала я. — Жизнь — однообразная, профессия, которую не выбирала! Я же даже поправиться не могу! Одни кости. Никто замуж не берёт, только вот такие Эдики в носках по углам зажимают.

Подруга сочувственно вздыхала, а меня уже было не остановить:

— Понимаешь, Свет, я же её уважаю, — я чувствовала, как горло перехватывает спазм. — Она ведь по-настоящему добрая. Александра Дмитриевна... БТР наш... Она мне эти котлеты из лоточка своего чуть ли не силой впихивает и приговаривает: «Ешь, Ленка, а то прозрачная совсем, замуж никто не возьмёт, ветром унесёт.». А я? Я с её мужем в боксе обжимаюсь... То есть это он меня... Тьфу! Мерзко-то как, Господи!

Я зажмурилась, и перед глазами снова всплыл Эдик — в одних носках и трусах: жалкий, суетливый, со своими тараканьими усиками. И громоподобный голос Александры Дмитриевны, заставшей этот позор.

— Да ладно тебе, — Светка сочувственно вздохнула и сделала внушительный глоток вина из бокала. — Эдик — козёл. Это в нашем санатории даже кошки знают. А ты просто запуталась, Лен. Устала. Хочется же, чтобы кто-то пришёл, обнял и просто спас от всего этого.

— Да кто меня спасёт? — я со злостью оттолкнула тарелку. Приторно сладкий медовик остался почти нетронутым. — Посмотри на меня внимательно. Мне двадцать восемь лет, Свет! А веса во мне сорок пять килограмм. Бараний вес в базарный день и рост метр в прыжке. Тонкие волосы, которые после смены под шапочкой выглядят как прилизанная пакля, груди нет, одни кости торчат во все стороны. Мама любит повторять: «Это, Леночка, порода». А какая это, к чёрту, порода? Это дефицит массы тела, третья степень истощения, если по учебнику! Ни один нормальный здоровый мужик на голые кости не бросится. Только вот такие недоразумения, у которых комплексы размером с Эльбрус и желание самоутвердиться за счёт той, кто слабее.

Я замолчала, тяжело дыша и глядя на свои руки медсестры, которая каждый день делает одно и то же. Коротко подстриженные ногти, кожа, вечно пахнущая антисептиком и хлоркой.

— А самое обидное, Светка... самое страшное даже... что жизнь-то мимо идёт. Вся какая-то серая, как больничный кафель в процедурной. Я ведь шить хотела, ты помнишь? Как я нам в восьмом классе юбки из старых штор перекраивала? Все девки из параллели тогда обзавидовались: думали, из Москвы привезли. Я же ткани чувствую, Свет. Я пальцами понимаю, как шёлк пойдёт, как складка ляжет, где нужно присобрать, чтобы фигура появилась там, где её и в помине нет...

— Помню, конечно, — Светка грустно улыбнулась. — Ты тогда даже на конкурс какой-то в Ставрополь хотела ехать, эскизы рисовала по ночам.

— Хотела, — я горько усмехнулась, чувствуя вкус вина на губах. — А родители что сказали? «Леночка, швея — это копейки. Сейчас всё из Китая везут, на каждом углу тряпки висят. Кому твои индивидуальные пошивы нужны в наше время? Будешь со старыми тётками в душном цеху сидеть, глаза портить и замуж никогда не выйдешь. А медицина — это хлеб. В санатории всегда люди будут, там и мужа себе найдёшь. Полковника какого-нибудь на отдыхе или врача приличного.». И что в итоге? Нашла? Вот он, мой «врач» — Эдик с усиками и БТР в нагрузку.

Я потерла лицо ладонями, пытаясь стереть ощущение липкого стыда.

— Я сегодня, когда из бокса этого вылетела, когда Александра Дмитриевна меня за шкирку, как котёнка помойного, выставила... вдруг поняла: не хочу больше. Ни шприцев этих, ни клизм, ни электрофореза. И Эдика этого видеть не могу. Я хочу, чтобы всё было совсем по-другому. Чтобы красиво, понимаешь? Чтобы по-настоящему. Чтобы дух захватывало от одного взгляда на мир... А вместо этого у меня — дождь, медовик и стыд перед женщиной, которая меня котлетами подкармливает.

За окном небо окончательно почернело. Крупные капли забарабанили по стеклу с новой силой, полностью скрывая огни Кисловодского парка. Казалось, город растворяется в этой воде.

— Знаешь, — я подняла глаза на подругу, и голос мой сорвался на шёпот, — мне иногда кажется, что я просто родилась не в то время. Или не в том месте. Вся моя нынешняя жизнь — она как чужое платье. Громоздкое, колючее, оно висит на мне мешком, потому что я для него слишком тощая и неправильная. И ведь перешить его нельзя, Свет... Только выбросить и начать заново. Но где взять новую ткань?

Глава 2

Колокольчик звякнул над дверью кафе, выпуская меня в холодную влажность вечера. В Кисловодске воздух перед дождём всегда особенный: пряный, густой, с ароматом хвои и роз, но сейчас он казался тяжёлым, предвещающим настоящую бурю. Небо над парком налилось чернильной густотой. Я уже собиралась поглубже втянуть голову в плечи и бежать к остановке, как вдруг увидела их.

У соседнего ресторана, чьи панорамные окна вызывающе сверкали золотом и хрусталём, было шумно. Четверо дюжих охранников в чёрном, похожие на одинаковые, обтянутые тканью шкафы, грубо выталкивали на улицу женщину. В этой нелепо размахивающей руками необъятной фигуре я с ужасом узнала БТР.

— Пошла вон, нечего тут представление устраивать! — рявкнул один из охранников, толкнув её так, что та едва устояла на ногах.

Обманутая жена была мертвецки пьяна. Пыталась что-то выкрикивать, замахивалась на верзил сумочкой. Сняв туфли на платформе и забросив их в кусты, Александра Дмитриевна, хромая и едва удерживая равновесие, побрела босиком в сторону парка. Первые капли дождя ударили по асфальту, выбивая пыльную взвесь.

— Чёрт бы всё это побрал, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается от злости и жалости.

Мне безумно хотелось домой, в сухую постель, чтобы забыть этот день как страшный сон. Но бросить её в таком состоянии одну в пустующем ночном парке? Совесть, будь она неладна, потянула меня следом.

— Подождите! Александра Дмитриевна! — крикнула я, но она словно не слышала.

Голубкина, несмотря на опьянение, шла быстро, целенаправленно забирая вглубь, к Лермонтовской площадке. Дождь ливанул со всей силой, мгновенно превратив дорожки в бурлящие потоки. Гроза накрыла город внезапно: небо вспорола ослепительная молния, и следом грохнуло так, что заложило уши. Я видела её силуэт у каменной лестницы, но стоило мне моргнуть от очередного сполоха — и женщина исчезла.

— Куда же вы? — задыхаясь от бега и ледяной воды, я добежала до решётки, за которой в вечном полумраке скрывался Демон.

Вцепившись в холодные прутья, я старалась разглядеть хоть что-то в глубине ниши. Внутри было пусто. Только запах сырости и старого камня. И тут мир вокруг взорвался. Молния ударила прямо в решётку. Белый невыносимый свет выжег сетчатку. Я почувствовала, как по рукам прошёл разряд такой силы, что мышцы свело судорогой. Я пыталась отодрать ладони от металла, кричала, но голоса не было, только звон в голове. Откинув голову назад, обернулась и в этот миг увидела ЕГО. Огромный ангел с крыльями, отливающими белой сталью, расправил их над площадкой и мощным рывком взметнулся в чёрное небо, разрывая тучи.

Ещё один удар грома, слепящая вспышка в глазах — и мир вокруг меня перестал существовать. Осталась только звенящая бесконечная тишина.

***

Я пришла в себя оттого, что мне было невыносимо жарко. В нос ударил запах уксуса, полыни и чего-то застоявшегося, лекарственного. Толстое одеяло, подбитое мехом, давило на грудь, словно могильная плита. Я предприняла попытку вдохнуть, но горло разразилось кашлем.

— Слава Богу, жар сошёл, — раздался надтреснутый голос совсем рядом.

Открыв глаза, я тут же зажмурилась от яркого дневного света, льющегося из высокого окна. Потолок... он был украшен лепниной. Золочёные ангелы, вензеля.

— Сонечка, ты слышишь меня?

Возле меня сидела женщина. Она была очень худой, наверное, даже худее меня. В тёмном платье, с плотно сжатыми губами и внимательными глазами. Лицо её было бледным и измождённым, а глаза смотрели с такой тревогой, будто я только что вернулась с того света.

— Где я? — мой голос прозвучал слабо, с какой-то странной хрипотцой.

— Дома, — женщина приложила прохладную ладонь к моему лбу. — Ты подхватила ужасную инфлюэнцу, Софья. Неделю в бреду металась, всё звала кого-то... Мы уж думали, к мужу отправишься, вдовий удел недолог... Но ничего, выкарабкалась. Благо, кризис миновал. Доктор так сказал.

Я почувствовала приступ головокружения, и меня снова бросило в жар. Мысли путались, словно в калейдоскопе. Кисловодск... кафе... Светка... Проливной дождь стеной и АНГЕЛ! Как всё это могло превратиться в душное тепло этой комнаты и сухой голос незнакомой женщины? Нахмурившись, я попыталась сфокусировать взгляд и ещё раз внимательно рассмотрела тётку, сидящую рядом.

Приятного впечатления эта сухопарая особа не производила. На вид ей можно было дать около сорока лет, хотя лицо её принадлежало к тем, по которым возраст определить невозможно. Мелкие морщинки вокруг тонких губ, глубокие носогубные складки. Вся её внешность была какой-то чопорной. Даже тревога во взгляде не могла смягчить этой угловатости.

— Вы кто? — мой голос прозвучал скрипуче. Горло царапало, словно я проглотила наждачную бумагу. — И что вам от меня нужно?

На последних словах голос совсем пропал, и я их просто просипела, с трудом выдавливая остатки звука. “Бледная моль” поджала губы, которые и без того были ниточкой, и широко распахнула свои блёклые, почти бесцветные глаза. Она выглядела искренне шокированной.

— Что значит: «кто»? Сестра твоя единородная Капитолина! — прошипела она в ответ, и в её голосе сквозило такое недоверие, что мне стало не по себе. — Софья, немедленно прекрати эти свои ужасные шутки! Хватит, я не хочу их слышать.

Она подалась вперёд, и я почувствовала лёгкий запах бергамота, исходивший от её строгой фигуры.

— Всё это твоё вольнодумие невероятно раздражает меня, — продолжила она. — А язвительный язык скоро будет стоить нам всех приглашений в приличные дома. И так уже шепчутся, что графиня Раевская в речах слишком много себе позволяет. Что совсем не соответствует вдове, чья жизнь должна быть подвержена глубокой скорби.

Я открыла рот, чтобы что-то возразить, но тут же захлопнула его. Графиня Раевская? Вдова? Я?! Мой мозг отказывался воспринимать эти слова. Что за абсурд?

— Господи, я ночей не сплю у её постели... Компрессы меняю. С ног уже падаю, а она так бессердечно шутит надо мной, — добавила “сестра”, вытащив из рукава платок, видимо, считая, что я издеваюсь.

Сестра? Капитолина? Бред какой-то... Да у меня никогда не было ни сестёр, ни братьев! Я вообще была поздним ребёнком в своей семье. Отец, помню, бросил нас с мамой, когда мне исполнилось пятнадцать. Уехал куда-то на Кубань. И больше я его не видела. Потом мать сказала, что он погиб там на работе. Несчастный случай. А сама, едва дождавшись моего окончания медицинского училища и двадцатилетия, свинтила в Австралию к какому-то мужику. Оставив в качестве прощального подарка скромную двушку из старого фонда в центре Кисловодска. С этого момента я полностью принадлежала себе, лишь изредка созваниваясь с матушкой по видеозвонку в мессенджере. Меня поддерживала двоюродная тётка, но и она не слишком-то часто проявляла активность. Так откуда у меня могла появиться сестра, тем более, старше меня? Причём явно сумасшедшая, судя по её манерам и высказываниям?

Тяжело откашлявшись, я почувствовала, как в груди всё хрипит и клокочет. Каждое движение отдавалось в висках тупой болью.

— Женщина, прекратите на меня шипеть, — я попыталась придать голосу строгости, но он опять сорвался на сип. — Как вас там? Капитолина? Ну и имечко... За свои сознательные двадцать восемь лет я не встретила ни одного человека с таким именем, разве что в любовных романах!

Сделав паузу, чтобы перевести дыхание, я впилась взглядом в собеседницу. Та замерла, её бледная рука так и осталась висеть в воздухе, не донеся платок до глаз.

— Ещё раз спрашиваю: где я нахожусь и какое сегодня число? — продолжила я, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Мне на работу надо! У меня в журнале всё расписано: больным нужен электрофорез, кому-то грязи... Боже, меня же уволят!

При мысли об увольнении сердце сжалось. Хотя, если честно, уйти из санатория означало бы больше никогда не встречать Эдика в коридорах и не сталкиваться с Голубкиной по прозвищу БТР. Эта женщина-танк после того, что случилось, точно не дала бы мне дальше спокойно существовать. «Надо искать новую работу.» — пронеслось в голове, но голос Капитолины вырвал меня из этих планов.

Женщина отпрянула, словно я в неё плюнула. Она приложила костлявую руку к губам и коротко икнула, глядя на меня с нескрываемым ужасом.

— Соня... Не пугай меня! Какая работа? Какой «форез»? Ты в своём уме? Дворянка, графиня — и работать? Опомнись! О каких больных ты толкуешь? У нас в доме только старый кучер Прохор на ломоту в ногах жалуется. Да ты вот занемогла. Я немедленно посылаю за доктором. У тебя бред, ты всё ещё во власти лихорадки! — она всплеснула руками, поднялась с кресла... И я, наконец, смогла рассмотреть её наряд.

На незнакомке было надето нечто совершенно невообразимое для современной жизни. Тяжёлое платье из тёмно-коричневого шёлка, который не ложился складками, а стоял колом. Лиф платья плотно облегал фигуру, подчёркивая практически полное отсутствие груди, и имел высокий воротник-стойку, доходивший практически до подбородка. Длинные рукава, узкие в запястьях, расширялись к предплечью, а затем снова сужались, заканчиваясь воланом. На поясе висел небольшой кошелёк из бархата и связка ключей, позвякивающих при каждом движении. Под юбкой угадывался кринолин или множество подъюбников, придающих платью объём. Волосы были аккуратно собраны под скромным кружевным чепцом, который делал лицо ещё более длинным и строгим. Никаких украшений, никаких брошей, кроме маленькой, почти незаметной булавки на воротнике и нитки мелкого чёрного жемчуга.

В таком виде только в музее восковых фигур стоять. Всё это казалось таким ненастоящим, таким театральным. Словно я попала на съёмочную площадку какого-нибудь исторического фильма.

«Сестрица» заметалась по комнате, шурша юбками. Остановившись у окна, Капитолина обернулась, и её лицо выражало крайнюю степень отчаяния.

— Послушай меня внимательно! Государь лично прислал справиться о твоём здравии. Траур по графу Раевскому официально окончен. Император велел нам быть на балу через три дня. И это не просьба, сестра, это приказ! Николай Павлович отказов не терпит. А твоё затворничество и так затянулось за все приличные рамки. Ты что, совсем память потеряла в своей болезни? Какие двадцать восемь лет? Тридцать тебе уже, душечка! Пора бы и взрослеть.

Эта особа подошла ближе и почти нависла надо мной. От неё пахло чем-то кислым, видимо, теми компрессами с уксусом, про которые она стенала, заламывая руки.

— Муж, конечно, баловал тебя, — продолжала она сурово. — Оно и понятно, такая разница в возрасте... Супруг на тебя дышать боялся, потакал во всём. Он оставил тебе имя, состояние и покровительство самого Государя. Но теперь ты вдова, графиня Софья Алексеевна Раевская, — с придыханием проговорила мои титулы «родственница». — Тебе нужно само́й о себе заботиться и держать спину прямо. Твоё место при дворе, в свете, а не в подушках с этими дикими речами! Император ценит преданность и порядок. Если ты не явишься на бал через три дня, это будет сочтено за дерзость. Раевские никогда не были бунтовщиками.

Я смотрела на неё и чувствовала, как мир окончательно раскалывается надвое. Тридцать лет? Вдова графа? Бал у императора? Неужели это всё правда? Надо успокоиться и добыть ещё какую-нибудь информацию.

Не дождавшись от меня больше никаких слов, дамочка мелко перекрестилась, пробормотав что-то похожее на «Господи помилуй, совсем повредилась умом.». И, шурша юбками, стремительно вышла из комнаты.

«Так, Лена, выдохни. Главное — спокойствие, — приказала я себе, стараясь унять дрожь в руках. — Просто думай. Где ты могла оказаться после того, как в тебя и эту прокля́тую решётку ударила молния?».

Глава 3

Наверняка, это какая-то больница. Хотя нет, в больнице пахнет хлоркой и спиртом, а не полынью и бергамотом. Я осторожно, стараясь не вызывать нового приступа кашля, огляделась по сторонам. Интерьер совсем не походил на стерильные медицинские стены. Никакого пластика, капельниц и белых панелей. Вместо них — шёлковые обои с затейливым рисунком, резная мебель из тёмного дерева и этот нелепый потолок с ангелочками.

«Ладно, — лихорадочно соображала я, — может, кто-то нашёл меня ночью и отвёз в ближайший элитный санаторий? У нас в Кисловодске их полно. И некоторые действительно придерживаются стиля «под старину» для богатых клиентов. А эта тётка... ну, может, она просто пациентка? С лёгкой, так сказать, стадией шизофрении или глубоким погружением в ролевую игру.».

И тут же вспомнилась одна дама, которая приезжала к нам в профилакторий каждый год. Весь персонал знал её уже как облупленную. Она неизменно появлялась на ужин в умопомрачительных нарядах с перьями и кринолинами, которые нормальный человек вряд ли наденет даже в шутку.

Может, и эта Капитолина такая же? Просто заигравшаяся в XIX век дамочка, которая решила, что я её сестра-графиня?

Я попыталась найти глазами хоть что-то современное. Выключатель? Розетку? Хоть один пластиковый стаканчик на тумбочке? Но на столике у кровати стоял лишь серебряный поднос с графином и хрустальным стаканом, да несколько тёмных аптекарских пузырьков с рукописными этикетками. Никакого намёка на двадцать первый век.

Дверь скрипнула, и сумасшедшая вернулась. Подошла к кровати и снова села в кресло, поправив складки своего платья. Она выглядела ещё более осунувшейся, чем пару минут назад.

— Послушайте... Капитолина, — я постаралась говорить мягко, как с тяжёлым пациентом. — Вы говорите, император прислал справиться о моём здоровье? Это очень... мило с его стороны. Но, может быть, мы позовём дежурную медсестру? Или врача? Мне нужно измерить давление и желательно сделать ЭКГ.

Капитолина замерла. Её глаза стали ещё больше, если это вообще было возможно.

— Кого позвать? Мёд... сестру? — она произнесла это слово так, будто пробовала на вкус что-то совершенно несъедобное. — И что такое... ка-гэ? Софья, ты меня пугаешь всё больше. Твой бред становится более бессвязным. Доктор Вебер будет здесь через полчаса, он уже едет из Немецкой слободы.

Она чуть наклонилась и погладила меня по плечу своими холодными пальцами.

— Сестрица, я умоляю тебя, приди в себя, — её голос вдруг дрогнул, в нём прорезались искренние нотки отчаяния. — Если на балу ты начнёшь нести подобную околесицу, нас обеих ждёт монастырь или дом для умалишённых. Ты понимаешь, что на кону? Имя Раевских! Твоё положение! Ты вдова героя и не можешь так позорить его память.

Внутри шевельнулось сомнение, а в животе неприятно скрутило. Сейчас она не выглядела как сумасшедшая. Скорее, как человек, смертельно напуганный моим поведением.

— Хорошо, — медленно произнесла я, пытаясь принять правила этой странной игры. — Допустим, я графиня. Допустим, мне тридцать. Но скажите... какой сейчас год? И какой сегодня день?

Капитолина картинно возвела очи к расписному потолку, перекрестилась и, нагнувшись, встряхнула меня за плечи.

— Сегодня двадцать пятое апреля тысяча восемьсот тридцать седьмого года, Софья. И если не встанешь на ноги к двадцать восьмому, к балу в Аничковом дворце, ты меня до удара доведёшь!

Тридцать седьмой год. Пушкин уже два месяца как в могиле, а я... а я в теле какой-то графини в Петербурге.

— Аничков дворец... — повторила я эхом. — Значит, мы в Петербурге?

— Да где же ещё?! — вскричала сестра. — В твоём доме на Мойке! О господи, она забыла даже, где живёт...

Я снова откинулась на подушки. Мойка. 1837 год. Если это санаторий, то у них просто гениальные аниматоры. Но внутри меня всё громче кричал голос профессионального медика: «Лена, это не бред. Бред — это когда ты видишь то, чего нет. А ты чувствуешь кожей атлас простыней и запах уксуса.».