Комбинация любви. Шёлковая нить

Глава 4

Капитолина едва успела укутать меня снова в одеяло, как в коридоре раздались размеренные шаги. Сестра тут же подобралась, промокнула глаза платочком и бросилась к дверям.

— Карл Карлович, батюшка, спаситель вы наш! — запричитала она с порога, впуская в спальню грузную мужскую фигуру. — Беда у нас, ох, беда! Кризис-то миновал, испарина сошла, да только Сонечка умом повредилась. Смотрит на меня, как на чужую, ничегошеньки не помнит!

Обтирая платком влажный лоб, в комнату вошёл доктор Вебер: плотный, основательный мужчина лет пятидесяти с аккуратными бакенбардами и строгим лицом. На нём был добротный сюртук, ни единой складочки или пылинки. Он молча передал моей родственнице свой саквояж, подошёл к кровати и поправил на переносице очки в тонкой золотой оправе.

Я смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, лихорадочно выстраивая стратегию. В наш санаторий кто только ни приезжал. Бывали и нервные дамочки, закатывающие истерики из-за “не того” вида из окна, и старички, после наркоза забывавшие собственные имена. Я отлично знала, как выглядит настоящий бред, а как банальное истощение организма после болезни. Если я сейчас начну нести чушь про двадцать первый век и смартфоны, меня точно запрут в дурке. Или как это тут называется? Жёлтый дом? Нет уж, увольте. Мне нужно доказать свою вменяемость, но при этом оставить себе лазейку для незнания местных реалий.

Вебер присел на стул возле кровати. Его движения были точными и неторопливыми. Он достал из жилетного кармана часы на цепочке, откинул крышку и взял меня за запястье прохладными пальцами. Я инстинктивно расслабила руку, позволяя ему нащупать пульс, и сделала медленный глубокий вдох, демонстрируя спокойствие.

— Ну-с, графиня, — произнёс он с лёгким, едва заметным немецким акцентом, отпуская мою руку. — Пульс ровный, хотя и слабоват. Жар спал. Потрудитесь сказать, вы понимаете, кто я такой и где вы находитесь?

Я чуть повернула голову на подушке, изображая крайнюю степень физической усталости.

— Вы доктор, — мой голос прозвучал тихо, с хрипотцой. Горло всё ещё саднило. — А нахожусь я... дома. В своей постели.

Капитолина за моей спиной судорожно вздохнула. Вебер даже не обернулся в её сторону, его внимательные серые глаза сверлили моё лицо.

— Это уже отрадно, — сухо констатировал он. — Ваша сестрица изволит утверждать, что вы её не узнали.

Я позволила себе слабую виноватую улыбку.

— Доктор... я помню, что она моя сестра. Но голова... она словно набита ватой, — я осторожно коснулась виска. — Когда открыла глаза, комната показалась мне чужой. Звуки слишком громкие, свет режет глаза. Пытаюсь ухватиться за воспоминания, но они рассыпаются. Я даже испугалась собственного отражения в зеркале.

Вебер задумчиво хмыкнул. Он наклонился ближе, оттянул моё нижнее веко, проверяя цвет слизистой, затем кивнул самому себе.

— Успокойтесь, сударыня, — в его тоне появилась профессиональная снисходительность, которую я так часто слышала от наших врачей. — Никакого помутнения рассудка здесь нет и в помине.

Мужчина тяжело поднялся со стула и повернулся к замершей Капитолине.

— Напрасно паникуете, матушка. Инфлюэнца — коварная болезнь. Она ослабляет не только тело, но также истощает нервическую систему. То, что мы наблюдаем — естественное следствие тяжелейшей лихорадки. Мозг графини нуждается в отдыхе. Временная слабость памяти и спутанность мыслей после такого жара — дело обыкновенное.

— Слава тебе, Господи! — Капитолина перекрестилась и продолжила, едва не плача: — Но Сонечка напугала меня тем, что она не помнит, сколько ей лет. Зачем-то убавила себе два года.

— Два года или две минуты для вечности — это одно и то же, — философски заметил Карл Карлович и снова обратился ко мне: — Так как насчёт вашего возраста, Софья Алексеевна?

— Женщине свойственно ошибаться в таких вопросах, — горько усмехнулась я. — Боже, неужели мне тридцать? После этой лихорадки я чувствую себя на все сто.

Капитолина икнула и закашлялась, но Вебер лишь мельком взглянул на неё. Он достал небольшую серебряную лопаточку, заставил меня открыть рот и попросил поднять руки. Я послушно выполняла все команды, стараясь не выдать своего внутреннего напряжения. Главное сейчас — получить свободу передвижения.

— Послушайте, доктор... — я осторожно коснулась его рукава, когда он закончил осмотр. — Мне нужно вставать. Сестрица говорит о бале... через три дня. Если я пролежу ещё сутки, я просто не смогу сделать и шага. Разрешите мне хотя бы дойти до кресла? Мой разум прояснится быстрее, если я увижу что-то, кроме этого потолка.

Вебер нахмурил густые брови.

— Бал? Через три дня? Это безрассудство, Софья Алексеевна. Ваш организм едва справился с хворью.

— Я понимаю, — я включила весь свой дипломатический арсенал, который обычно использовала на упрямых пациентах. — Но, возможно, если я начну понемногу расхаживаться по комнате, пить бульон и дышать свежим воздухом, слабость отступит быстрее? Лежать пластом сейчас, значит, точно не найти в себе сил к балу. А гнев императора... боюсь, он навредит моему здоровью больше, чем вальс.

Губы доктора едва заметно тронула улыбка.

— Ваши рассуждения, графиня, убеждают меня, что голова у вас ясна как никогда.

Он повернулся к моей так называемой сестре, которая замерла в ожидании вердикта.

— Разрешаю вставать каждый час на пятнадцать минут. Кормить крепким бульоном. На ночь давать разбавленное красное вино. И никакой суеты! — дяденька строго погрозил пальцем. — По поводу бала... Если через два дня пульс будет также ровен, я позволю. Но не более двух танцев за вечер. Один вальс и одна мазурка — не более. И никакого шампанского. Душевное расстройство пройдёт, как только окрепнет тело. Графиня просто... — он на секунду замялся, подбирая слово, — утомилась от болезни. Дайте ей время привыкнуть к само́й себе.

— Даже от сердца отлегло! — Капитолина снова перекрестилась. — А я уж, грешным делом, подумала...

— Думать оставьте лекарям, — строго осадил её Вебер, защёлкивая саквояж. — Софье Алексеевне нужен бульон, обильное питьё и проветривание комнаты. Для начала посидеть в кресле, пройтись по комнате. Застой крови в лёгких нам ни к чему. Разумеется, без излишнего усердия.

Я мысленно поаплодировала. Карл Карлович оказался не только педантом, но и весьма грамотным мужиком по меркам девятнадцатого века. Разрешение вставать — это именно то, что мне было нужно. Лёжа в кровати, разведку не проведёшь.

— Благодарю вас, доктор, — прошептала я, прикрывая глаза. Первая проверка пройдена. Я не сумасшедшая. А просто слабая и забывчивая графиня. И теперь у меня есть официальное медицинское разрешение не помнить ничего, что может меня выдать.

Мужчина откланялся. Шаги Капитолины и доктора Вебера постепенно стихли в коридоре. Я шумно выдохнула, словно только что пробежала марафонскую дистанцию, и откинулась на взбитые подушки. Первый тайм отыграли. Но расслабляться было рано: впереди маячил императорский бал, а моё нынешнее физическое состояние больше подходило для отпевания, чем для танцев до утра.

Вставать лекарь разрешил, но одного медицинского предписания маловато, когда ноги дрожат, как переваренные макароны. Я подняла кисть к свету, льющемуся из окна, и внимательно посмотрела на руку. Бледная прозрачная кожа, отчётливые синеватые венки. Головокружение, холодный пот, шум в ушах при каждом резком движении. Тут и к гадалке не ходи, диагноз ясен без всяких лабораторных анализов: после тяжелейшей лихорадки гемоглобин рухнул куда-то в район плинтуса, плюс жесточайшая постинфекционная интоксикация.

Итак, Елена, включай мозги. Что мы имеем в арсенале? А имеем мы полное отсутствие достижений современной фармакологии. Ни тебе капельниц с физраствором для детокса, ни препаратов железа, ни инъекций витаминов. Медицина первой половины девятнадцатого века — это во многом кровопускания, пиявки, касторка да сомнительные порошки. Спасибо, обойдусь. Значит, будем выкручиваться тем, что можно найти на кухне состоятельного петербургского дома.

Перво-наперво — вымыть токсины. Для этого нужно пить так, словно я верблюд перед долгим переходом через Сахару. И не только воду или этот хвалёный наваристый бульон, от которого поджелудочная забьётся в истерике. Мне нужен ударный витамин С. Клюква, брусника, шиповник! В России этого добра всегда хватало с лихвой. Закажу себе морсов: кислых, крепких, без сахара. Пусть несут кувшинами.

Дальше — анемия. Белым куриным мясом и супчиком гемоглобин со дна не поднимешь. Мне нужно нормальное, легкоусвояемое животное железо. Судя по худому телосложению Капочки, ей тоже. Хотя, может, это генетика. Я-то всегда худая была. Так... Телячья печень, недожаренный кусок говядины с соком, может быть, гранаты, если их вообще завозят в Петербург. И, пожалуй, бокал хорошего красного сухого вина или кагора в день для стимуляции кроветворения лишним не будет. А то ишь, разбавленное... Как же. Таким лекарством только Бобика дразнить. Скажу Капе, что организм после болезни сам требует странного, у него свои причуды.

И, наконец, кардио. Нужно разогнать кровь, чтобы не рухнуть в обморок прямо на руки государю императору, едва меня затянут в корсет. А то, что так и будет, я уже не сомневалась. В той, прежней жизни я читала каждую свободную минуту, и особенно мне нравились исторические любовные романы про попаданок. Там обязательно тётки, переместившиеся в тела юных дев, страдали от этого пыточного приспособления, описывая его как изощрённый инструмент инквизиции. Что ж, теперь пришла моя очередь испытать всё это на собственных рёбрах.

Чтобы не задохнуться в первый же час бала, нужно хотя бы минимально разработать лёгкие. Начну с суставной гимнастики и глубоких дыхательных упражнений, чтобы убрать застой в нижних долях. Никто этого не увидит под одеялом. Главное — делать всё плавно.

Я осторожно потянулась, прислушиваясь к скрипу собственных суставов. М-дя, «юная дева» из меня сейчас так себе, скорее залежавшийся экспонат анатомического музея. Но ничего, Леночка, где наша не пропадала. Мы ещё покажем этому девятнадцатому веку, на что способна современная медицина в сочетании с женским упрямством.

Глубоко вздохнув, я старалась расправить лёгкие до самого предела и почувствовала, как в висках застучала кровь. Больно, но правильно. Это жизнь возвращается в тело Софьи. Теперь осталось дождаться Капу и начать свою маленькую диетическую революцию. Стейк с кровью и ведро клюквы — вот мой план на ближайшие три дня. А там посмотрим...

Где-то за дверью послышалось торопливое шуршание юбок. Сестра возвращалась. Пора было приступать к лечению по моей собственной методике.

Глава 5

Дверь распахнулась, впуская в душную спальню сестру и резкий, шибающий в нос запах уксуса. Капитолина держала в руках плоскую фаянсовую плошку, всем своим видом изображая великомученицу, несущую крест.

— Ох, Сонечка, до чего же нынче лекари пошли жадные! — с порога завела она, брезгливо морща нос. — Господин Вебер толком ничего не сказал, буркнул два слова, а запросил, словно за подробное предписание. Велел камфорным маслом грудь и спину растирать, чтобы остатки кашля окончательно выгнать. Ну, ничего-ничего. Сейчас ещё компресс сделаем, и совсем хорошо будет.

Смердящий дух от плошки мгновенно прояснил моё сознание, вызвав приступ тошноты. Терпеть этот кошмар не было никаких сил.

— Капа, вылей это, — голос прозвучал на удивление твёрдо. — И створку распахни. Дышать совершенно нечем.

Сестра застыла посреди комнаты, хлопая ресницами. Плошка в её руках опасно дрогнула, расплескав пару капель вонючей жидкости на ковёр. В глазах Капитолины отразился неподдельный ужас, смешанный с недоумением.

— Как — вылей? Зачем это створку? Сонечка, окстись! Студить больную? Доктор строго-настрого запретил сквозняки! От холодного воздуха лихорадка может вернуться, и тогда уже никакие припарки не помогут. Ты просто не в себе от слабости, душенька.

Приподнявшись на локтях, я вперила в родственницу тяжёлый взгляд.

— Доктор поговорил и уехал, а лежать в этом склепе мне. Воздух застоялся. Это не лечение, а самое настоящее медленное удушение. И если я в ближайшее время нормально не поем, то преставлюсь вовсе не от инфлюэнцы, а от истощения сил.

Капа ахнула, прижав свободную руку к груди, словно защищаясь от кощунственных слов.

— Какая еда, голубушка?! Тебе бульончик жиденький прописан, чтобы нутро не обременять! Какие могут быть мысли о трапезе, когда ты едва дышишь?

— Мне нужен кусок мяса. Настоящего мяса. Хороший ломоть жареной говядины.

В этот самый момент за спиной окончательно растерявшейся родственницы выросла монументальная фигура. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, в комнату протиснулась служанка. В огромных руках, способных, кажется, подковать лошадь без молота, она бережно, словно хрустальную вазу, несла таз с водой, а под мышкой стопку чистых льняных полотенец.

Взгляд задержался на ней сам собой. Громадная женщина, настоящий гренадёр в юбке, она резко выделялась среди изящной обстановки: слишком высокая, массивная, с крупными, почти мужскими чертами, словно высеченными топором. Если присмотреться, над верхней губой отчётливо пробивался тёмный пушок, который злые языки точно назвали бы усами. За годы работы в медицине я насмотрелась на всяких грымз-санитарок, чья пугающая внешность обычно полностью соответствовала их скверному жёлчному нраву. Но здесь был совершенно иной случай. Из-под нависших бровей на меня смотрели поразительно добрые, по-собачьи преданные и очень тревожные глаза. Внешность, как у самки тролля, а внутри существо абсолютно безобидное.

Глафира. Имя всплыло в памяти само собой, принося с собой ощущение чего-то надёжного.

— Вот, матушка-графиня, водицы свежей принесла, — пробасила она негромко. — И полотенца сухие, чистые.

Услышав голос горничной, моя новообретённая сестра обернулась и, не изменяя своему наставительному тону, распорядилась:

— Глафира! Поставь таз и иди на кухню. Принеси тёплого бульона, да скажи поварихе, чтоб процедила получше, ни капли жира не оставила!

Решение созрело мгновенно. Пока Капа металась между догмами доктора Вебера и своим страхом перед «бунтом» больной нужно было брать инициативу в свои руки. Деликатничать времени не было: тело требовало ресурсов для восстановления. Надо срочно вербовать первого союзника.

— Глаша, милая, — тон смягчился сам собой. Наверняка прежняя Софья не допускала подобных нежностей, раз даже Капа звала прислугу полным строгим именем — Глафирой. — Подай-ка мне кусок мяса получше. И клюквы тёплой наболтай погуще. Сделаешь?

Горничная замерла. Вода в тазу булькнула. На широком простоватом лице отразилась крайняя степень растерянности от такого ласкового барского обращения, но уже в следующую секунду она истово закивала, выражая полнейшую готовность хоть сейчас на кухню бежать, хоть в огонь прыгать.

— Софья! — взвизгнула Капа, едва не выронив свой уксус. — Ты уморить себя вздумала?! Какое мясо?! Ещё заворота кишок нам не хватало для полного счастья! Доктор ясно сказал: бульон!

Стало понятно: перегнула палку. Лобовая атака в девятнадцатом веке работает плохо, местные барыни к такому не привыкли. Пора было включать хитрость и менять тактику.

— Капочка... — Откинувшись на подушки, я нацепила на лицо самое мученическое, жалобное выражение. — Я же чувствую: чтобы быстрее подняться, нужно набираться сил. Ты сама говоришь, неделю в бреду металась. А если мне хочется есть, значит, я явно выздоравливаю. Организм требует своего.

Голос предательски задрожал — притворяться почти не пришлось. Так жалко себя стало. Глаза тут же повлажнели, наполняясь слезами.

— Ах, сестрица, так кушать хочется... И кисленького бы. Морса клюквенного или брусничного тёпленького...

Сестра сдалась. Воинственный пыл угас, уступив место растерянной, искренней заботе. Она поспешно отставила злосчастную плошку на столик.

— Хорошо, Сонечка. Действительно, что ж мы тебя голодом-то морим, — Капа суетливо поправила на мне край одеяла. — Но господин доктор строго велел не давать тяжёлую пищу. Может, супчик велеть подать? Или биточки телячьи, на пару сделанные?

— Несите всё, — милостиво выдохнула я, отводя глаза в сторону.

Повинуясь властному кивку Капитолины, Глафира бесшумной горой выплыла из спальни, следом степенно удалилась и сама сестра.

Оставшись в долгожданном одиночестве, можно было наконец-то нормально выдохнуть. Первый раунд однозначно остался за мной. Бытовые вопросы и прислугу прогнуть под себя точно получится, Глаша уже практически в кармане. А вот с этой моей внезапной родственницей дела обстоят сложнее. Кто она была для прежней Софьи? Искренняя союзница, переживающая за младшенькую, или приставленный соглядатай, блюдущий свои интересы? Об этом предстояло крепко подумать, но точно после обеда. На пустой желудок интриги не распутываются.

Взгляд медленно заскользил по комнате, изучая замысловатую золотую лепнину на потолке, шелковые обои и красное дерево мебели. Судя по обстановке, почивший супруг бедностью явно не страдал. Но почему молодая красивая женщина вышла замуж за старика? Зачем сестра с таким придыханием называет его героем? И главное: если я теперь богатая вдова, то есть ли ещё наследники, желающие урвать кусок пирога?

Всё это нужно было осторожно узнать и выведать. И обязательно — до злополучного бала.

Через некоторое время дверь снова отворилась. Первой, чеканя шаг, вошла Капитолина, всем своим видом выражая безмолвный протест и обеспокоенность. А следом показалась горничная. В руках Глафира несла широкий поднос, заставленный фарфором под серебряными крышками — кажется, такие штуки называются клошами.

Поставив свою ношу на тумбу, великанша подошла к кровати. Практически без видимых усилий, словно пушинку, она приподняла меня за плечи, ловко взбила и подоткнула под спину подушки. Затем принесла специальный кроватный столик на коротких резных ножках, установила его поверх одеяла и водрузила сверху тарелки.

Стоило только приподнять крышки, как по комнате поплыл умопомрачительный аромат настоящей еды. В глубокой суповой чашке дымился наваристый бульон с крупным куском нежной отварной говядины. На соседнем блюде обнаружились румяные телячьи биточки, утопающие в нежном картофельном пюре под густой грибной подливой, и кувшин с рубиновым клюквенным морсом.

От пряного мясного аромата желудок свело в судороге, и сохранить достойный вид оказалось непосильной задачей. Рука сама схватила серебряную ложку, и, забыв о приличиях, я принялась торопливо, обжигаясь, хлебать суп. Тепло моментально разлилось по пищеводу, пробуждая в ослабевшем теле искры энергии.

Капа наблюдала за этой сценой с неподдельным ужасом, словно я на её глазах поедала младенцев. Глафира же стояла чуть поодаль, сложив свои большие руки на животе, и смотрела с искренней жалостью.

— Барыня Софья Алексеевна... — низкий голос горничной неожиданно дрогнул и завибрировал от волнения. Она перевела растерянный взгляд на Капитолину, потом снова на меня. — Не торопитесь вы так, подавитесь. Господин доктор ведь...

— Господин доктор не голоден, в отличие от меня, — отрезала я, не давая сестре опомниться и вставить слово. Горячий бульон определённо придал голосу нужную звонкость. — Сестрица, не стой над душой, убери ты подальше свою плошку с уксусом, от него только мигрень разыгрывается. А ты, Глаша, открывай окно. Впускай свежий воздух. И это не просьба, а распоряжение хозяйки дома.