Со мной (не)безопасно. Книга 2

Пролог

Темно. Настолько, что я не могу разглядеть свои руки.

Тихо. Глубокая тишина давит, но время от времени нарушается вознёй крыс, пробегающих за массивной дверью этой темницы.

Но вся эта обстановка не вызывает во мне ужаса или дискомфорта. Я была здесь много раз. Мне не нужно даже видеть, чтобы понять, где нахожусь. Затхлый запах сырости, витающий в пространстве, настолько въелся в память, что стал маяком в этой камере моральных пыток. Он освещает мои воспоминания об этом месте, полные отвращения.

Помню здесь всё до мелочей. В верхнем углу у потолка находится вентиляция, слабо пропускающая свет в течение дня через тонкие щели. Ночью, в полной темноте, здесь не каждый выдержит. Но я справилась — потому что не имею права сдаться. На мне лежала ответственность за жизнь близких людей. Страх за них дал мне силы пережить то время. И сейчас, находясь здесь, я больше его не чувствую.

Дэниэль Брукс научил меня не бояться. Благодаря ему я смогла принять суровую реальность: потерянные три года в этом гиблом месте. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Я хотела забыть, вычеркнуть. Не понимала, что смогу продолжить жить, только смирившись.

В итоге ни секунда моего присутствия в этих стенах не вызывает дрожи по всему телу, как раньше. Мой пульс стабилен. Если этот сукин сын думает, что сможет вызвать хоть одну эмоцию, которая осчастливит его эго, — он ошибается.

Трудности и испытания закалили меня. Сделали стальной принцессой в этой Богом забытой темнице.

Не могу точно сказать, как давно очнулась. Полный мрак не даёт воспринимать течение времени.

Мои мысли нарушает звук открывающейся двери — двери в мир, который стал для меня личным адом три года назад.

— Ну что, пташка, пора на волю. — В камеру входит темноволосый мужчина с недалёким взглядом, хромая. Он не скрывает сарказма, подчёркивая его злой усмешкой.

Это Буст. Самый ненавистный мне подчинённый Гальяно.

Наслаждаться болью других людей — его любимое хобби. Карло набирает псов, подобных себе, с такой же гнилой душой. Если у них вообще есть душа.

— В этом особняке воля есть только в камере. — Безразлично бросаю я.

— Расскажи эту шутку Карло, он оценит. — Отвечает громила, фыркнув от смеха.

Буст смеётся не над моими словами. Он видит, что я не сопротивляюсь. Его забавляет моя безысходность.

Я уверенно встаю и подхожу к нему, протягивая руки для наручников. Прекрасно помню этот ритуал. Мне льстит, что Буст помнит его так же хорошо. Тяжело забыть, как когда-то, не обращая внимания на его превосходство в физической силе, я кидалась на него с кулаками. Вгрызалась зубами в его грязные руки, которыми он пытался сделать мне больно. Каждый раз по пути наверх сопротивлялась до последнего. Но теперь я спокойна. Тогда во мне срабатывал инстинкт самосохранения — сейчас мне плевать.

Я доверяю Дэниэлю. Он вытащит меня отсюда.

— Мне нравится твоя покладистость. — Довольный тон Буста выдаёт его уверенность в том, что он рулит ситуацией.

— Хватит болтать, веди меня к нему.

— А я думал, мы за три года стали почти родственниками. Ты совсем по мне не скучала?

Вопрос зависает в воздухе на мгновение. Буст сканирует меня взглядом, пытается прочитать моё состояние. Видит непоколебимость — и небрежно хватает меня за руку. До боли сжимает и выводит в сырой коридор.

Внешность обманчива. Если за визуальной мерзостью подвала скрывается покой, то за антуражем верхних этажей скрывается насилие, избиения и психически больные люди. Они считают себя королями, которым всё позволено. Но за их дозволенностью стоит человек, имеющий собственную империю.

***

Не прошло и десяти минут, как мы заходим в кабинет. Буст швыряет меня к стулу, стоящему посередине комнаты. За массивным дубовым столом сидит виновник торжества.

Карло Гальяно восседает в огромном кресле, как на троне, делая затяжку из курительной трубки. Его презренный взгляд подчиняет молчанием. Седые волосы, уложенные гелем и зачёсанные назад, крупный перстень на указательном пальце — всё подчёркивает его власть. Такие нелюди считают, что все, кто на их территории, находятся у них в повиновении. Прошлая Джессика тоже так думала. Но теперь я уже не та напуганная девушка, о которую можно вытирать ноги.

— Джессика, дочка, присаживайся. Не стесняйся. — Раздаётся глубокий низкий голос с капелькой наигранной заботы.

Я продолжаю стоять, не принимая приглашения. Не дожидаясь моих действий, тяжёлые руки Буста ложатся мне на плечи и грубо заставляют сесть на ненавистный стул. Хотя этот предмет мебели был единственным, кто меня поддерживал из года в год в этом кабинете.

— Буст, не стоит вести себя так грубо с девушкой. Оставь нас наедине. — Карло умеет красиво говорить, но от его лепета у меня режет слух.

Я знаю: за его сладкими речами, наполненными заботой и сопереживанием, стоит грёбаный психопат, играющий чужими жизнями.

— Для чего меня снова держат здесь? — Перехожу к делу. — Твоего сына я проводила в могилу, как ты хотел. Что ещё тебе от меня понадобилось?

Карло мрачнеет при упоминании о Рокко. Медленно поднимается с кресла и опирается на стол ладонями. Как кинжал, пронзает меня убийственным, кровожадным взглядом.

— Если ты до сих пор не поняла, объясню. Если бы я захотел, ты была бы сейчас дома. Если бы опять же я захотел, ты была бы уже в могиле. Ты и Дэниэль — пешки в моей игре, которыми управляю только я.

Я громко смеюсь.

Если бы мне кто-нибудь сказал, что спустя несколько лет после того, что я пережила в этих стенах, я буду смеяться в лицо этому манипулятору, — никогда бы не поверила. Раньше такое поведение было для меня равносильно смеху в лицо смерти.

Моя реакция злит Гальяно. Он медленно подходит ко мне, как хищник к жертве. Хватает за шею и постепенно сдавливает пальцы. Но, несмотря на давление, я могу говорить.

— Ты недооценил Дэниэля. Пора признать: тебе не удалось нас прогнуть под себя. Твоя игра сработала иначе — мы стали сильнее. — Своими словами я злю его ещё сильнее.

Мгновенно боль сменяется нехваткой кислорода. В глазах темнеет, но Карло в итоге ослабляет хватку. Откашлявшись, я продолжаю улыбаться ему. Он наклоняется ко мне — и тошнота подкатывает к горлу. Запах табака в дуэте с его мерзким лицом вызывает соответствующую реакцию.

— Я уверен, что ты поменяешь своё мнение. — Выплёвывает каждое слово и отпускает меня. — Буст! — Он отходит обратно к столу.

В комнате снова два человека, которых я ненавижу каждой клеточкой души.

Буст ставит передо мной столик с экраном. Я не смотрю в его сторону, но ощущаю его удовлетворение от происходящего.

— Нажми «плей», пташка. Босс снял фильмец в реальном времени — всё для тебя.

Моя решимость и смелость дают трещину. Руки дрожат. Я должна знать, что там — и в тот же момент боюсь увидеть. Трясущейся рукой включаю видео.

Запись онлайн.

Дэниэль подвешен на цепях за руки к потолку. На фоне — заброшенное помещение. Его голова опущена, подбородок касается груди. Гематомы на теле кричат об избиении.

Чувствую, как снова начинаю погружаться на дно. Неопределённость, страх, тревога. Это как потерять связь с внешним миром и замкнуться в собственной боли.

Почему это случилось именно с нами? Что будет дальше? Наша судьба снова зависла на волоске.

Глава 1

Дэниэль Брукс

Акт любви в своём единстве вечен, если мы ставим чужую жизнь выше своей.

***

Всё внутри меня сжимается в тугую пружину. Имя, которое произносит Джессика, запускает цепную реакцию — нейроны в моей голове вспыхивают один за другим, выстраивая пугающую картину. Стена моего непонимания рушится под их натиском, и я чувствую, как реальность бьёт под дых.

Как такое вообще возможно?

Мысль о том, что она могла оказаться в том доме, выбивает почву из-под ног. А уж провести там несколько лет… Я даже не позволяю себе додумать эту фразу до конца. Злость поднимается изнутри, горячая и неконтролируемая, накрывает с головой, и мне кажется, что ещё секунда — и я разнесу всё вокруг. В последнее время это чувство стало моим постоянным спутником, но сейчас оно особенно невыносимо. Степень моего негодования сносит все барьеры, сталкиваясь лоб в лоб с последними крупицами сдержанности.

Он обрёк её не просто на страдания. Он подарил ей мучительное существование — медленное угасание в четырёх стенах. Осознание этого натягивает мою душу до предела, истончая, как струну, которая вот-вот лопнет. Никак не получается притупить эту остроту. Хочется бросить всё к чёрту. Мчаться до этого проклятого дома. Найти того, кто посмел посягнуть на её жизнь. И не оставить ему ни единого шанса.

Теперь всё сходится. Панические атаки. Её переезд из Велангора в Польшу. Имя, которое подтверждает все, что говорит Джессика.

— Он лично прилетел к тебе? — её голос срывается, глаза расширяются от ужаса, который приносит раскрытая правда. — Каким образом ты с ним связан, что он покинул свой дом?

Она смотрит на меня так, будто я — единственный ключ к разгадке её кошмара. Но я сам увяз в этом по горло.

Шквал вопросов накрывает меня с головой. Но я не готов отвечать. Не сейчас. Слова застревают в горле колючим комком.

Меня волнует другое. Почему она вообще имеет к нему отношение?

Они не должны были не то, что пересечься — даже слышать друг о друге. Допускать мысль о Карло Гальяно в своей голове — уже смертельно опасно. Как будто прикасаешься к оголённому проводу и ждёшь разряда.

Я бы отдал всё, чтобы она никогда не ощутила и доли тех эмоций, что терзают её сейчас. Но в нашем случае желания не имеют значения. Реальность оказалась безжалостнее. Мне страшно узнать, что она пережила в том доме. В этом могильнике для чужих жизней, где каждый миллиметр пола, стен и потолка пропитан криками сломленных душ.

— Он в Велангоре безвылазно уже много лет. — Стараюсь, чтобы голос звучал бесстрастно, но где-то в глубине грудной клетки уже разрастается ледяной ком.

Мысль за мыслью тонет в отрицании.

— Не может быть. — Джессика делает шаг назад, будто пытается увеличить расстояние между нами и этой правдой. Спина ударяется о стену, и она вжимается в неё, словно ищет опору в холодной поверхности. — Я видела его каждый божий день. Мы не были здесь. Велангор не настолько большой город, чтобы несколько часов лететь на самолёте из одной окраины в другую.

Она смотрит в пустоту перед собой. Медленно, будто силы покидают её тело, сползает по стене на колени. Ладонь запутывается в волосах, пальцы сдавливают пряди так сильно, что костяшки белеют. Губы сжаты в тонкую линию — она сдерживает крик, я это вижу. Он рвётся наружу, но она не позволяет ему вырваться.

— Одна из схем Костяного, — говорю я, поворачиваясь к шкафу. Прижимаюсь лбом к кулаку, упираюсь в гладкую поверхность. Зубы сжаты так сильно, что челюсть отдаёт тупой болью. — Если за тобой следят, это чтобы сбить всех с координат.

Я закрываю глаза и пытаюсь собрать мысли воедино. Но они разбегаются, как ртуть.

— Ничего не понимаю. Какое ему дело до тебя? — мой голос звучит глухо. Я направляю всю свою волю в одну точку, пытаясь удержать разум на плаву. — У него нет детей. Откуда тогда взялся Рокко?

— Почему ты называешь его Костяным? — её голос дрожит, но в нём проскальзывает любопытство, которое пробивается даже сквозь страх.

— Это его прозвище. — Я наконец отрываю лоб от кулака и выпрямляюсь, но не оборачиваюсь. — Карло Гальяно его никто не называет. У меня поэтому не возникает сомнений, что мы говорим об одном человеке. Лишь узкий круг лиц знает его настоящее имя. Теперь понятно, почему Стив не смог найти тебя.

— Дэниэль. — Она произносит моё имя, и в нём звучит немое осознание. Я слышу, как она срывается с места. Шаги приближаются, и через секунду я чувствую её присутствие за своей спиной. — Ладно я, но ты. Что такому, как он, нужно от тебя?

Она берёт себя в руки. Я слышу это по голосу — паника притупляется, уступая место чему-то более твёрдому. Она ищет спасение от всего этого бредового стечения обстоятельств.

Одна из явных черт Джессики — самопожертвование. Даже сейчас она ставит себя на второе место. Вопреки всему, что пережила. Вопреки всему, что я только что узнал.

Исходя из того, где она находилась, напрашивается только одна мысль. От неё по моей коже пробегает леденящее ощущение. Женщин в том доме за людей не считают. Они там — вещь. Расходный материал. И то, что я наблюдал за Джессикой последнее время… каждый её вздрагивающий взгляд, каждую напряжённую линию плеч, каждую внезапную тишину в разговоре… Мои самые страшные опасения находят одно за другим подтверждение.

Поворачиваюсь к ней. Смотрю прямо в глаза — так честнее. Или более жестоко? Я уже перестал понимать разницу.

— Я работаю на него, — говорю прямо, и каждое слово отдаётся горечью на языке. — И, видимо, ему докладывают о твоём местоположении. Он явно, как и я, думал, что ты сейчас в больнице. Поэтому и заявился сюда.

Мёртвая усмешка скользит по моим губам. Холодная, лишённая веселья. Я чувствую её кожей — как растягиваются уголки рта, но глаза остаются пустыми.

— За столько лет это впервые.

Гальяно хотел показать серьёзность своих предостережений. Приехать лично, чтобы я понял: границ для него не существует. Но он просчитался.

Десятью минутами ранее.

Оперативно закончив все дела на сегодня в офисе, я собираюсь вернуться к Джессике в больницу. Мысль о ней не отпускает меня ни на минуту — я то и дело прокручиваю в голове наш разговор, её глаза, её голос. Надо убедиться, что с ней всё в порядке.

Спускаюсь на первый этаж и иду сразу на выход. Шаги отдаются эхом в пустом холле, и я уже мысленно прикидываю маршрут до больницы, как вдруг всё внутри меня обрывается.

То, что я вижу, заставляет перечеркнуть планы одним движением.

У стойки ассистента меня ждёт Карло Гальяно. Собственной персоной. В компании двух верных охранников, которые застыли по бокам, как каменные изваяния. Как всегда, он строит из себя самого безобидного человека на планете перед моим работником. Улыбается. Уголки губ приподняты в добродушной маске, но глаза — холодные, цепкие — сканируют пространство.

— Извините, но мистер Брукс не принимает никого. Его рабочий день на сегодня закончен, — вежливо объясняет ассистентка. Она напряжённо улыбается тому, кто даже взгляда в её сторону не заслуживает. Я вижу, как её пальцы нервно сжимают край блузки под столом.

— Просто позвоните ему и передайте мне телефон. — Голос Гальяно звучит мягко, почти ласково. Он стоит впритык к ней, нависая над стойкой, будто гипнотизируя. — Он не заставит меня долго ждать.

Я вижу, как девушка тянется к телефону, не в силах сопротивляться его вежливо преподнесённому приказу. Внутри меня закипает глухое раздражение.

— Чем обязан? — подхожу к ним, не тратя время на приветствия. Сразу к делу.

Ему здесь быть несвойственно. В первый раз за всё время Карло Гальяно переступает порог моего офиса. Я знаю, что он не покидает стен своего дома — в этом нет необходимости. Все сделки проходят под контролем его людей, которые боятся попасть под его гнев больше, чем смерти. Ему достаточно руководить дистанционно и давать указания тем, кто исполняет их беспрекословно.

— Дэниэль, мальчик мой! — Он приветствует меня с приторным радушием, словно мы старые друзья, которые не виделись вечность. — Видимо, ты заработался и не вписал в список планов нашу встречу на сегодня.

И снова игра на публику. Я чувствую, как желваки ходят на моих скулах.

— Поднимемся в мой кабинет, — игнорирую его выдуманный сценарий и перевожу взгляд на охранников. — В офисе безопасно. Подождите в машине.

Я обращаюсь к ним — единственным, кому Гальяно доверяет свою безопасность за стенами особняка. Они не двигаются, ожидая команды хозяина. Но я знаю, что он кивнёт. Потому что здесь мои правила. И он это только что признал, явившись на мою территорию.

— Идите. Нужно уважать хозяина места, где находитесь, — бросает он в своей вечной манере, отправляя своих псов гулять, и проходит следом за мной.

Мы направляемся к лифту. Из-за спины доносится размеренный стук — его шаги вперемешку с цоканьем трости об пол. Каждый удар отдаётся где-то в позвоночнике. Меня напрягает сам факт его появления здесь. Гальяно не делает ни одного шага просто так — каждый жест просчитан, каждое слово взвешено. И я знаю: наш разговор мне, как минимум, не понравится.

Двери лифта закрываются с тихим щелчком, и в ту же секунду его прогнившая аура словно расползается по замкнутому пространству, пытаясь надавить, показать превосходство. Немое противостояние повисает в воздухе. А затем лицо добродушного старика меняется — маска спадает, обнажая истину. Его довольная ухмылка режет без слов: у него свой план.

Единственное, что меня успокаивает, — Джессика в больнице. В безопасности.

Переступив порог кабинета, я предлагаю ему кофе. Он отказывается сразу, даже не дав мне договорить. И правильно. Он прекрасно понимает: я один из тех, кто с удовольствием налил бы ему яду.

— Как работа? — спрашивает он, изучая пространство ленивым, собственническим взглядом. Опускается на диван, опираясь на трость, словно король, который снизошёл до визита к вассалу.

— Говори, зачем пришёл. У меня мало времени. — Я остаюсь на месте, прислонившись к краю стола. Скрещиваю руки на груди, но чувствую, как напряжены плечи.

Его появление не сулит ничего хорошего. Я готовлюсь к подножке. Вопрос только в том, откуда она последует.

— Торопишься к Джессике? — он наклоняет голову, и в голосе проскальзывает притворное беспокойство, которое выдаёт его с головой. — Как её здоровье?

Информирован. Как всегда. Мой взгляд устремляется на него, острый, готовый перейти к силе слова. Но то, что он произносит следом, заставляет меня замереть и пересчитать тактику. Как вести себя с ним, чтобы не навредить тому, что уже запущено?

— Дэниэль, я тебе ни раз говорил, — продолжает он, победно улыбаясь. Расслабленно держит трость перед собой, покачивая ею, будто дирижёрской палочкой. — Не нужно видеть во мне только злодея. Я всё понимаю. Поэтому не против ваших отношений.

В груди что-то холодно сжимается. Он знает. Знал всё это время.

— Но? — выдыхаю я, не разжимая зубов.

— Вот что мне нравится в тебе больше всего, — он усмехается, и его глаза сверкают ледяным торжеством, — так это стратегическое мышление. Ты уже знаешь мой ответ, но всё равно спрашиваешь.

Короткие аплодисменты разрезают тишину кабинета. Звук ладонь о ладонь — глухой, издевательский. Он смеётся надо мной.

— Озвучь, — заставляю его перейти к главному. Голос звучит ровно, хотя внутри всё вибрирует от напряжения.

— Мне не нравится, как ты оттягиваешь дела, которые я передаю под твою ответственность. — Он больше не улыбается. Лицо становится жёстким, черты заостряются. — Я не приемлю отказов, Дэниэль.

Грозный взгляд впивается в меня. Ладони сжимают ручку трости так, что костяшки белеют. Секундное недовольство — и оно вновь сменяется лживым умиротворением, будто он переключает тумблер внутри себя.

— Предлагаю сделку. — Он делает паузу, смакуя момент. — Я даю вам спокойно строить свою жизнь, если это не будет мешать нашей работе. А ты будешь вести себя более ответственно и исполнительно к моим задачам.

Он замолкает, и в этой тишине я слышу только собственное дыхание.

— Иначе, как дал вам свободу, так и заберу её. — Продолжает он.

Выражение его лица олицетворяет саму тьму. Брови сведены в низкий, угрожающий штрих. Голос — холодный, беспощадный, лишённый намёка на ту маску добряка, которую он носил минуту назад. Его взгляд не оставляет шанса на спасение. Вот его истинная натура. Без прикрас. Без фильтров.

— Очередная манипуляция, — бросаю ему прямо в лицо, игнорируя угрозы.

— Мне важен результат, — роняет он сухо и поднимается с дивана. Трость упирается в пол с глухим стуком. Он направляется к двери. — Дэниэль? — Останавливается у самого порога, стоя ко мне спиной. Я вижу, как напряжены его плечи под тканью пиджака. — Не забудь про сделку. — Голос сочится ледяным спокойствием. — Сроки перенеслись. На подготовку у тебя пара недель.

Гальяно медленно поворачивает голову, и я вижу его ненавистный профиль.

— Следующий наш разговор может закончиться не моим благословением, а скорбью к той, которую ты не сможешь уберечь от меня.

Тишина. Я слышу, как стучит кровь в висках.

— Любовь без правил только в кино. — Он усмехается, и в этой усмешке — приговор. — В нашем случае правила устанавливаю я.

Дверь закрывается. Щелчок замка отдаётся где-то в груди, и я остаюсь один в наступившей тишине, сжимая край стола так, что дерево начинает скрипеть под пальцами.

***

Некоторое время мы с Джессикой остаёмся в кабинете.

Она сидит на диване, поджав под себя ноги, и рассказывает. Делится со мной подробностями прошедших трёх лет. С каждым её словом внутри меня затягивается тугой узел. Я с трудом удерживаю себя на месте, чтобы не поступить опрометчиво, не загубить всё, к чему так долго пробирался.

Мы приходим к единому мнению. Медленно, но верно, собирая осколки этой мозаики: мы всего лишь пешки в чужой игре. Вместе попали под его прицел, но по разным причинам. Я чувствую это кожей — здесь есть подтекст, который ускользает от нас. Что-то, что Гальяно держит в рукаве. Что-то, что связывает нас крепче, чем мы можем себе представить.

— Я был почти каждый день в том доме, — говорю я, и слова выходят отрешенными. — Ни разу за столько лет даже не заподозрил, что ты там.

Собственный укор вины попадает прямо в цель. Острым ножом под ребро.

— Не понимаю, как такое может быть.

Какие тайны скрывает дом Гальяно? Сколько ещё скелетов в его шкафах, которые я даже не удосужился открыть?

— Я была либо в своей комнате, — её голос звучит ровно, но я слышу, как она подбирает слова, словно переступает через битое стекло, — либо в подвале. Либо с Рокки. Либо на уроках перевоспитания от Буста.

Я замечаю, как она напрягается на знакомом мне имени. Буквально на секунду — но я вижу.

— Буст? — переспрашиваю, и внутри уже закипает что-то тёмное. — Я только слышал о нём.

— Значит, тебе повезло не видеть его рожу.

В моей голове уже щёлкает переключатель. Этот тип вспомнит и прочувствует на себе каждую секунду, что делал с ней. Каждое мгновение. Я устрою ему шоу.

Я сижу рядом с Джессикой, смотрю перед собой невидящим взглядом. В голове уже выстраивается план — холодный, просчитанный, безжалостный. Я найду его. И тогда посмотрим, кто кого перевоспитывает.

Джессика вдруг перемещается ближе и медленно, будто спрашивая разрешения, кладёт голову мне на колени. Это движение — такое доверчивое, такое уязвимое — выбивает меня из колеи. Я замираю на секунду, а потом моя рука сама опускается ей на волосы. Прикосновение лёгкое, почти невесомое.

— После проживания в том доме, — её голос тихий, с хрипотцой, — я иногда боюсь своих мыслей. Во мне никогда не было столько ненависти к людям, как к тем, с кем пересекалась там.

В её голосе отражается растерянность. Чистая, неприкрытая. Она не знает, как с этим жить.

Я смотрю в одну точку перед собой, и её слова отдаются внутри тяжёлым эхом. Трудно понять её истинное отношение сейчас. Ко всему. Такие, как Гальяно, не заслуживают жить. Но отбирать чужие жизни — это противоречит всем законам. И человеческим, и божеским. Ненависть очерняет нас. Она заставляет находить в себе пороки, на которые невозможно закрыть глаза, оставаясь самим собой.

Нужно впустить в своё сердце эту темноту. Иначе ты сойдёшь с ума от личного осуждения, разрываясь между тем, кем был, и тем, кем стал.

Побывав там, ты никогда не останешься на сто процентов человечным. Бесследно ничего не проходит.

Я провожу пальцами по её волосам, чувствуя, как она медленно выдыхает, расслабляясь под моим прикосновением. И в этот момент я понимаю: я готов принять эту темноту. Ради неё. Впустить её в своё сердце, позволить ей стать частью меня.

Даже если это будет стоить мне всего.

— Он умеет превращать жизнь людей в ад, — говорю я, и голос звучит чужим. — И менять их мировоззрение. Потом ты сам боишься того, о чём думаешь.

Нельзя допустить, чтобы из-за образа жизни таких, как он, Джессика ощущала вину. Это может погубить в ней ту человеческую сторону, которая не рассеялась вопреки годам, проведённым в том доме. Она выжила и осталась собой — я вижу это в каждом её жесте, в каждом взгляде. И я не позволю этой тьме забрать её теперь, когда она выбралась.