Со мной (не)безопасно. Книга 2

— Почему ты с ним связался? — она поднимает на меня глаза, полные тревоги. В них плещется страх вперемешку с чем-то тёплым, что она ещё пытается удержать.

Её взгляд оголяет мою суть. Заставляет вспомнить, кем я стал. Какие задания от Костяного я выполняю. Сколько раз я переступал через себя, через собственную совесть, потому что выбора не было. Я не нахожу в себе силы признаться именно сейчас. Хватит с нас сегодня новостей. Ей и так досталось.

— Были причины. — Я провожу пальцами по её щеке, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Но я разберусь со всем и расскажу тебе. Пока опасно знать подробности.

Она хочет возразить, я вижу это по тому, как напрягаются её губы, но я продолжаю:

— Нужно быть начеку. Поэтому мы едем ко мне. Стив нас скроет. Я буду уверен, что тебе ничего не угрожает, если ты будешь рядом. Не только на работе.

— А отец? Матильда? — в её голосе проскальзывает беспокойство, но не страх. Она уже принимает мои слова как данность.

— Твой отец знает, что ответственность за тебя теперь на мне. — Я закрываю глаза и опускаю голову, чтобы наши лбы соприкоснулись. Тепло её кожи отдаётся где-то в груди тёплым разрядом. — У нас был разговор в больнице.

Я чувствую, как внутри закипает что-то, едва сдерживаемое. С трудом удаётся унять возникшее желание уничтожить каждого, кто является причиной хотя бы одной её слезы. Хотя бы одной капли её печали.

— Ты не представляешь, что за мысли у меня сейчас, — выдыхаю я. — Я еле сдерживаюсь, чтобы не поехать к Костяному. Сейчас же.

Джессика привстаёт и садится рядом. Её ладонь ложится на моё лицо — тёплая, живая. Этот жест разбивает что-то внутри меня, пробивает брешь в броне.

— А ты представляешь, как страшны мои догадки о том, как ты оказался связан с ним? — произносит она тихо, и я вижу, как её губы кривятся в гримасе отвращения. — За столько лет я многое повидала в тех стенах.

Глупо отрицать: мы оба не можем спокойно воспринимать происходящее. Слишком много правды обрушилось на нас за один день. Слишком много слоёв правды содрано с судьбы.

Но самое важное — я вижу в её взгляде отсутствие осуждения. Она не отворачивается. Не обвиняет. Она просто смотрит на меня и ждёт. Верит.

И я верю. Верю, что, когда она узнает правду, она сможет принять меня таким, каким я стал. Именно в ней я найду спасение своей человечности из той бездны, в которой до сих пор нахожусь. Её руки станут моим якорем. Её голос — моим маяком.

— Я всё расскажу, — шепчу я, касаясь губами её лба. — Но не сегодня. Обещаю, ты всё узнаешь. А сейчас давай просто уедем отсюда.

***

Мы не сразу едем ко мне. Сначала заезжаем за вещами в дом Морель — на первое время. Я не знаю, сколько нам придётся скрываться, но лучше быть готовым ко всему.

Пока Джессика собирается, я стою у окна и прокручиваю в голове схемы. Сколько ещё человек мне нужно привлечь к наблюдению? Кого подключить, чтобы сеть была непроницаемой? Зная Костяного, стоит задействовать всё и всех для её безопасности. Он не прощает. Не забывает. И если он решит, что наша сделка потеряла ценность…

Под прикрытием IT-системы нахождение в моей квартире не будет попадать в его поле зрения. Стив клонирует сигнал, исказит геопозицию. На всякий случай. Я не доверяю Гальяно. Ни на йоту. Хотя он и заявил о своём благословении на наш союз с Джессикой, верить ему я не намерен. Его слова — та же удавка, только с бархатной подкладкой.

Мысли текут вязко, одна за другой. Та, которую я хотел заставить страдать из-за предательства, оказалась в беспощадных условиях. Там, где видишь и слышишь то, что ломает психику людей. Где каждый день — битва за собственную человечность. И она собственноручно пошла на это. Чтобы обезопасить мою жизнь. А я даже не знал.

В такой хрупкой девушке — стальной характер. Но сталь тоже может покрыться трещинами. Нахождение у Гальяно не может не оставить на ней отпечаток. Она надломлена — я вижу это в том, как она иногда замирает, как её взгляд становится пустым, как она вздрагивает от резких звуков. Но не признаётся в этом. Не позволяет себе слабости.

Я должен создать для неё условия, в которых она сможет дышать полной грудью. Где нет повода даже подумать о плохом.

— Ты чего застыл? — голос Джессики вырывает меня из омута размышлений. Она стоит передо мной с чемоданом, и я замечаю, как на мгновение её губы трогает лёгкая улыбка. — Разговариваю будто сама с собой.

— Размышляю, — отвечаю я, отворачиваясь от окна.

— О чём? — настороженность вспыхивает в её глазах мгновенно. Беззаботность улетучивается, будто её и не было.

— Всё о том же. О том, что вокруг происходит.

Она делает шаг ко мне и прижимается вплотную. Щекой упирается мне в грудь, и я чувствую, как её дыхание выравнивается — медленно, будто она настраивает себя на мой ритм.

— У меня теперь единственное желание, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Жить спокойно. И не бояться.

Моя рука ложится ей на спину, притягивая ближе. Вдыхаю запах её волос — свежий, с нотками ванили и чего-то родного, до боли знакомого.

— Иначе не может быть, — отвечаю я. — Даже если надо будет, я пожертвую всем ради этого.

Она молчит несколько секунд, а когда поднимает голову, в её глазах стоит влажная дымка.

— Я была уверена, что моё прибытие туда сможет обезопасить твою жизнь, — её голос дрожит, но она держится. — Сейчас понимаю, что всё это было иллюзией.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое и болезненное одновременно. Она пошла в ад ради меня. И теперь я должен сделать всё, чтобы вытащить её оттуда — даже если для этого придётся сжечь этот ад дотла.

***

Мы прощаемся с Матильдой у порога. Она стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит на меня так странно, что это не может не вызвать вопросов. Взгляд холодный, оценивающий — будто я не человек, а экспонат в музее ужасов. До нашего расставания Матильда относилась ко мне по-родственному. Поэтому трудно не заметить перемену. Она словно видит меня впервые — и то, что она разглядела, ей категорически не нравится.

Когда мы подходим к машине, я не выдерживаю:

— Что с Матильдой?

Джессика поворачивается ко мне, и на её губах расцветает лёгкая улыбка. Она пожимает плечами с такой беззаботностью, будто мы обсуждаем погоду.

— Она уже давно живёт с мыслью, что ты мочишь людей.

Она смеётся. Искренне, легко — так, будто это всего лишь нелепая шутка, а не смертельный приговор в глазах общества. Я застываю на мгновение, переваривая услышанное.

— С чего она взяла?

— Услышала твой разговор по телефону, — бросает Джессика и беззаботно опускается на пассажирское сиденье, поправляя ремень безопасности.

Я смотрю на неё через открытую дверь и чувствую, как внутри разливается странное тепло. Она знает. И ей всё равно. Она принимает это как данность. Как часть меня, которую нельзя отделить. Словно мы обсуждаем мою привычку не закрывать тюбик зубной пасты, а не то, что мои руки по локоть в крови.

Я не ошибся в ней. Она примет меня таким, какой я есть. Уже принимает. Нам комфортно друг с другом — без тайн, без недомолвок, без страха быть осуждёнными. Мы оба понимаем: криминал в нашей жизни уже давно стал обыденностью. Как утренний кофе. Как шум дождя за окном.

Это лучший исход, который мог быть. И я не перестану благодарить судьбу за то, что много лет назад она подарила мне такого человека, как Джессика Морель.

Я обхожу машину, сажусь за руль и завожу двигатель. Мотор рычит, вплетаясь в ритм города за окном. Мы выезжаем со знакомой улицы, и я бросаю последний взгляд в зеркало заднего вида — на дом, где Матильда всё ещё стоит на пороге, провожая нас тяжёлым взглядом.

Ну, а сейчас мы идём в новую жизнь. На фоне окружающего нас краха. И, может быть, именно в этом хаосе мы и найдём то, что искали всё это время.

***

Лифт проносится вверх по этажам, и я впервые за столько лет чувствую, как внутри разливается спокойствие. Оно приходит не от осознания, что мы в безопасности. Не от того, что я контролирую ситуацию. Всё дело лишь в присутствии этой женщины на пороге моей квартиры. Она стоит рядом, и мир перестаёт вращаться с бешеной скоростью.

Как только мы подходим к входной двери, Джессика вдруг разворачивается ко мне лицом, загораживая путь. В её глазах загорается ребяческий задор — странный, почти неуместный после всех новостей, которые обрушились на нас сегодня. Но именно это меня и цепляет.

— До моего отъезда, — начинает она, и в голосе проскальзывают игривые нотки, — ты говорил, что представляешь, как я открываю дверь своим ключом в твою квартиру.

Она помнит. Она хранила этот ключ и эти фантазии всё то время, что нас не было друг у друга.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Я семьянин до мозга костей. Всегда видел в первых рядах своих желаний будущую семью. Дом. Уют. Человека, который ждёт вечером. Все, что я делал, всегда было направлено на создание прочной основы — фундамента, на котором можно построить жизнь. А в момент нашего расставания все это было перечёркнуто. Я решил для себя, что никогда не испытаю того, о чём мечтал. Похоронил эти мечты глубоко внутри, засыпав сверху работой и цинизмом.

Но сейчас, после её слов, я возвращаюсь к той версии Дэниэля Брукса, для которого ещё не всё потеряно. Той версии, которая верила, что счастье возможно.

Джессика вставляет ключ в замок. Раздаётся щелчок — короткий, но какой-то судьбоносный. Меня трогает до глубины души, что он до сих пор у неё.

— Планировала операцию в лице маньяка-преследователя, — бросает она через плечо, и в её голосе звенит смех. — Пробиралась бы к тебе в квартиру и любовалась тобой со стороны.

Я узнаю этот сюжет. Один из тех, что она вычитывала в своих бесконечных книгах.

— Твоя любовь к книгам вечна, — усмехаюсь я. — Пойдём.

Моя ладонь ложится на её поясницу — лёгкое, собственническое прикосновение. Мы вместе переступаем порог квартиры. Этот шаг, который мы делаем, запоздал на годы. Он должен был произойти задолго до всего этого кошмара. Но меня не может не радовать, что это всё же происходит. С нами.

Я ставлю чемодан на пол и на мгновение замираю. Прежде чем позволить себе окунуться в новую обстановку, нужно решить один важный вопрос. Пока всё не улажено, на первом месте будут вещи, которые заставляют постоянно оглядываться по сторонам. Паранойя — цена выживания в мире Гальяно.

— Мне нужно сделать звонок, — говорю я и ухожу в кабинет, оставляя Джессику одну.

Она уже проходит в другие комнаты, рассматривая мелочи, которым в прошлый её визит не уделила должного внимания. Я слышу, как её пальцы скользят по поверхностям, как она задерживается у книжных полок, и этот звук — самый успокаивающий за сегодняшний вечер.

Я набираю по видео звонку Стиву. Когда рассказываю ему, как всё обстоит на самом деле, он замолкает на несколько секунд. Я вижу, как его лицо вытягивается, как он переваривает информацию. Он в не меньшем шоке, чем я.

— Твою мать, Дэн, — выдыхает он наконец. — Ты хоть понимаешь, во что ввязался несколько лет назад?

— Понимаю. – Отвечаю, зажимая переносицу пальцами.

Мы решаем отложить план действий до утра. Дать себе время всё обдумать, разложить по полочкам, не принимать решений на эмоциях.

Я отключаюсь и какое-то время сижу в тишине, позволив мыслям взять верх. Они кружатся в голове, сталкиваются, переплетаются, и я пытаюсь найти то, что упустил. Работая на Костяного, я привык просчитывать ходы наперёд. Но сейчас чувствую себя слепым котёнком.

Ублюдок Гальяно. Мы слишком мало о тебе знаем. Ладно я — я согласился на его работу почти сразу, сам сделал этот выбор. Но Джессика? Она изначально ни при чём. Она не должна была оказаться в этой мясорубке.

Либо дело действительно в Рокко. Либо есть то, что мы ещё не знаем. Но тогда возникает вопрос: откуда Рокко знал о ней? Если он был заперт в том доме, по её словам, — как он вообще мог быть связующим звеном?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Но кое-что я знаю точно: я докопаюсь до правды. Чего бы мне это ни стоило.

До меня доносится лёгкий стук, а следом — голос Джессики:

— Ты ещё занят?

Она спрашивает, даже не выглядывая из-за приоткрытой двери. Стоит где-то на пороге, будто не решаясь нарушить моё пространство. Будто ей всё ещё нужно разрешение, чтобы войти.

Я откладываю все размышления на потом. Встаю, подхожу к двери и распахиваю её настежь. Она поднимает на меня глаза — в них мелькает лёгкое удивление.

— Ты дома, — говорю я, и мой голос звучит легко. — Тебе не нужно стучаться и бояться меня отвлечь.

— Отлично, — выдыхает она, и её скромность испаряется в ту же секунду. Она переступает порог с новой уверенностью, проходит в кабинет и, добравшись до стола, по-хозяйски разглядывает всё, что на нём стоит.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри разливается знакомое тепло. Передо мной материализуется Джессика Морель — беспощадная копия моей личной тирании. Без неё я неполноценен. Она завладела моим сердцем намертво. И владеет по сей день. Я люблю её любой — с тенями страхов и паутиной опасений, что душат её уверенность и смелость. Я устраню всё, что мешает ей быть собой. Каждый камень на её пути. Каждого, кто посмеет бросить тень на её покой.

Как же мне было невыносимо без тебя после нашего разрыва. Он стал апокалипсисом, стёршим все краски. Все мои старания спрятать истинные чувства за внутренний барьер не давали результата. Сколько бы я ни пытался убедить себя, что всё прошло, — из года в год, из месяца в месяц, — ты оставалась где-то под кожей. Тлела тихим огнём, который я не мог погасить.

Под руку Джессике попадается рамка с фотографией. Она берёт её, и я вижу, как её взгляд смягчается. На снимке — я и моя мать. Я после выигрыша на математической олимпиаде, с медалью на груди. Мама пришла на вручение — в длинном голубом платье, с распущенными чёрными, как уголь, волосами. Этот контраст всегда заставлял окружающих оборачиваться ей вслед. А на фото — момент, когда я, в тёмно-синей форме частной школы, с трофеем в руках, подбегаю к ней. Она обнимает меня, и в её улыбке — чистая гордость. Она смотрит в камеру и светится.

— Здесь она в точности такая, какой я её помню, — произносит Джессика, и тёплая улыбка озаряет её лицо. Она переводит взгляд на меня. — Главные вещи на своём месте.

Я прохожу с другой стороны стола и, достав из шкафчика под внутренним тайником, вынимаю другую рамку. Ещё одно воспоминание. Не менее важное. Чёрт возьми, возможно, самое важное.

— Не все на своём месте, — говорю я тихо. Ставлю перед ней вторую фотографию. — Вот теперь всё.

Джессика опускает взгляд. И я вижу, как её дыхание на мгновение замирает.

На снимке — мы. Сидим за столом в ресторане в Англии. Наша первая встреча. На ней — бирюзовое платье, длинные волосы заплетены в косу. Она улыбается смущённо, чуть наклонив голову, а я обнимаю её за плечи, прижимая к себе. Здесь мы ещё не знаем, что нас ждёт. Не знаем, сколько боли и разлуки впереди. Но в этот момент — мы счастливы. По-настоящему.

Я смотрю, как она проводит пальцем по стеклу, очерчивая наши силуэты.

Тогда я ещё не предполагал, что между нами будет такая крепкая связь. В тот день я видел неуверенную девочку, которая боялась сказать слово против и нуждалась в защите. Ей тогда было тринадцать, мне — восемнадцать. Я и подумать не мог, что эта хрупкая фигурка в бирюзовом платье станет центром моей вселенной.

— Эта фотография — ужас, — притворно возмущается она, но я вижу, как её губы дрожат в попытке сдержать улыбку. — Здесь отлично получился только ты и стол.

Я не могу не заметить блеск радости в её глазах от одного лишь напоминания о том дне. Он всё ещё живёт в ней — тот самый тёплый июньский вечер в Англии, когда наши судьбы впервые переплелись.

— Мы можем сделать ещё фотографии, — отвечаю я, — но эта будет стоять здесь.

— Странно, что ты после нашего расставания не выкинул её.

Я смотрю на неё, и на моих губах появляется лёгкая усмешка.

— Ты тоже не выбросила ключи.

Джессика замирает на мгновение, а потом её лицо озаряет понимание. Она поднимает на меня взгляд, и в нём — та самая непоколебимая уверенность, которая всегда меня в ней восхищала.

— Если бы я выбросила ключи, это значило бы, что я вычёркиваю тебя из своей жизни. — Она делает паузу, и я чувствую, как каждое слово ложится на весы нашей общей истории. — Но если бы у меня сейчас был такой же выбор, я бы поступила так же.

Джессика напоминает о том дне, когда бросила меня. О том дне, который я прокручивал в голове тысячи раз, пытаясь найти оправдание, понять причину. Но сейчас это больше не задевает мою рану. Она полностью затянулась — в тот самый миг, когда я узнал правду. Остались лишь воспоминания о том, кем я могу стать без нее. И о том, как может рухнуть мир, если я потеряю её снова.

Чтобы не дать воли болезненным эмоциям, которые вот-вот вырвутся наружу, я сокращаю расстояние между нами. Притягиваю её за талию к себе — резко, жадно, не оставляя пространства для сомнений. И обрываю наш разговор яростным, всепоглощающим поцелуем.

Джессика отвечает с той же свирепой страстью. В этом поцелуе — вся наша злость на того, кто посмел влезть в настройки нашей судьбы, перетасовывая их по своей прихоти. Мы обмениваемся друг с другом желанием решить всё как можно скорее. Нам больше не нужны слова. Мы читаем друг друга в одном лишь взгляде, в одном касании. Наше дыхание сбивается, рвётся в клочья. Кислород ускользает из лёгких, но мне всё равно. Мне нужен только воздух, которым дышит она.

Джессика сдаётся первой. Она разрывает поцелуй и, тяжело дыша, упирается лбом мне в грудь.

— Как ты меня тонко чувствуешь, — выдыхает она, и её голос звучит глухо, приглушённо. — Мне это было необходимо.

Я прижимаю её к себе сильнее, чувствуя, как она расслабляется в кольце моих рук.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорю я, утыкаясь носом в её макушку. — Постельный режим не отменяется твоим побегом из больницы.

Она молчит несколько секунд, а потом поднимает голову. В её взгляде — тень, которой не было минуту назад. Что-то тяжёлое, что она держала в себе всё это время.

— Кстати, по поводу больницы. — Она сглатывает, и я вижу, как напрягаются её плечи. — Я тебе не всё рассказала. Последние минуты перед падением.

Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет места сомнениям.

— Раймон расстегнул ремень на гонке.

Секунда. Две. Мои лёгкие перестают наполняться воздухом.

— Как это — расстегнул? — Мой голос звучит низко, почти шипяще. Я чувствую, как от возникшей ярости кровь вскипает в жилах, обжигая всё внутри, словно кислота. Каждая клетка тела требует действия. Требует крови.

Я найду тебя, Раймон. Где бы ты ни прятался. Ты ответишь за каждую секунду её падения. За каждый миг. Я сотру тебя с лица земли так, что даже Гальяно не найдёт твоих следов.