Тень цепного пса. Книга 2

Тень цепного пса. Книга 2.

Глава 1.

Малая гостиная оказалась уютной комнатой с высоким потолком, украшенным лепниной, и большими окнами, за которыми уже сгущались ноябрьские сумерки.

В центре стоял круглый стол, накрытый белой скатертью с вышитыми феями – опять этот герб Озеровых. На столе дымился чайник, рядом – фарфоровые чашки и блюдо с печеньем, от которого пахло ванилью и мёдом.

Но всё моё внимание тут же приковала она – Аграфена Федосеевна Озерова, графиня.

Она стояла у окна, высокая, статная, с прямой спиной, несмотря на возраст. Её седые волосы были уложены в строгую, но элегантную причёску, а тёмно-зелёное платье, простое, но безупречно скроенное, подчёркивало её властный вид. В руке она держала трость с серебряным набалдашником в форме феи, и её пальцы, унизанные тонкими кольцами, слегка постукивали по нему.

Она повернулась, услышав мои шаги, и её лицо – строгое, с резкими чертами и холодными серыми глазами – вдруг смягчилось. В её взгляде вспыхнула такая тёплая радость, что я замер, не ожидая этого.

– Роман, – сказала она, её голос был низким, но тёплым, с лёгкой хрипотцой, как будто она сдерживала эмоции. – Мой мальчик.

Она шагнула ко мне, и я вдруг почувствовал, как её руки – сильные, но мягкие – обняли меня. От неё пахло корицей и крепким черным чаем. Я неловко обнял её в ответ, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Я не помнил её, но это объятие было таким… родным.

– Бабушка, – выдавил я, отступая на шаг. – Я… тоже рад вас видеть.

Она улыбнулась, и её глаза, всё ещё холодные, как лёд, теперь блестели от чего-то, что я мог бы назвать только любовью.

– Ты вырос, – сказала она, и её голос дрогнул. – Но, как же ты похож на своего отца. Те же волосы, те же глаза. И та же буря внутри.

Я сглотнул, не зная, что ответить. Отец. Его лицо из кошмара – кровь, стекающая по груди, его крик – это воспоминание до сих пор жгло мне мозг. Я хотел спросить о нём, о Софии, о дяде, но слова застряли. Вместо этого я посмотрел на стол. Чайник дымился, и в графине с водой, стоявшем рядом, вдруг закрутился маленький водоворот. Я замер. Вода шевелилась, как живая, отзываясь на моё дыхание, на стук моего сердца.

– Аграфена Федосеевна, – начал я, но голос дрогнул. – Это… нормально?

Она проследила за моим взглядом, и её губы тронула лёгкая улыбка, но глаза остались серьёзными.

– Лакус – место силы, Роман, – сказала она, отпуская мои плечи и шагнув к столу. Её трость с серебряной феей стукнула по полу, и водоворот в графине замер, будто кто-то нажал на кнопку стоп. – Твой дар здесь будет звучать громче.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Дар. Вила. Слова Ведогони всё ещё звенели в голове: «Это не дар, а долг». Я хотел спросить, что она имела в виду, но тут за окном, в ноябрьских сумерках, что-то шевельнулось. Тень. Не просто тень от деревьев, а что-то живое, с длинными пальцами, как в моём сне. Я шагнул к окну, но бабушка остановила меня, её рука легла на моё запястье, твёрдая, как железо.

– Не смотри, – сказала она тихо, но в её голосе была сталь. – Ещё не время.

– Что это? – вырвалось у меня, и я почувствовал, как тепло дара в груди стало жаром.

Её глаза сузились, и на миг мне показалось, что она знает больше, чем говорит. Она отпустила моё запястье и повернулась к столу, наливая чай, будто ничего не произошло.

– Садись, Роман, – сказала она, указывая на стул. – Нам есть о чём поговорить. О твоём отце. О Софии. И о том, почему это место зовёт тебя. И да, – она помолчала пару мгновений и продолжила, – мне будет приятно, если ты будешь звать меня бабушкой.

Короткая пауза, грустный взгляд или мне показалось.

– Если ты сможешь.

Я сел и поёрзал на стуле, чувствуя, как деревянная спинка впивается в спину, будто напоминая, что расслабляться рано. Чайник на столе всё ещё дымился, и аромат ванили с мёдом смешивался с чем-то терпким, почти металлическим, что шло от самого дома. Бабушка сидела напротив, её движения были плавными, но точными, как у человека, привыкшего командовать. Она поставила трость у кресла, и серебряная фея на набалдашнике блеснула, поймав свет. Её серые глаза изучали меня, и я невольно поёжился, будто она видела не только меня, но и все мои кошмары.

– Ну, Роман, – начала она, наливая чай в фарфоровую чашку. – Расскажи, как тебе в училище? Как ты там освоился?

Я сжал чашку, тёплую, почти горячую, и посмотрел на неё. Освоился? Слово звучало так, будто я сам выбрал эту казарму с её сыростью, насмешками и комендантом, который смотрел на меня, как на грязь под сапогами.

– Я туда не просился, – буркнул я, и голос вышел резче, чем хотел. – Дядя решил. Сказал, что клану нужны настоящие мужчины, а не мальчики-живописцы, которые тратят деньги на учителей. Вот и отправил меня… учиться.

Последнее слово я почти выплюнул, вспомнив грязь на плацу, крики Лисицына и других кадетов, придирки Крысовского.

Бабушка чуть приподняла бровь, но не перебила. Она откинулась в кресле, её пальцы с кольцами постукивали по подлокотнику, и я заметил, как тень за её спиной шевельнулась. Яр. Его призрачная фигура выскользнула из тени шкафа в углу комнаты, где он прятался с самого моего прихода. Его глаза, горящие, как угли, мелькнули, и он скользнул ближе, растворяясь в тени за креслом бабушки. Я замер, ожидая, что она заметит, но она лишь слегка передёрнула плечами, как будто почувствовала сквозняк. Её взгляд был прикован ко мне, и я понял – она догадывается, что что-то не так, но не подаёт вида.

– Дядя, – повторила она, растягивая гласные, и голос её на секунду стал холодным. – Что ж, он всегда умел… принимать решения. – Она сделала паузу, будто подбирая слова, и отпила глоток чая. – Но расскажи, Роман. Что за училище? Какие уроки? Какие учителя? И… – её глаза чуть сузились, – как ты ладишь с другими кадетами?

Я сглотнул, Яр, затаившийся за креслом, чуть высунулся, его бестелесная ухмылка мелькнула в полумраке, но я постарался не смотреть на него. Не хватало ещё, чтобы бабушка подумала, что я схожу с ума.

– Училище… – мой голос неожиданно дрогнул. – Это не лагерь для героев. Ад, скорее. Утром – плац. Гоняют до седьмого пота, пока в глазах не потемнеет. Потом – классы. Те же алгебра с физикой, но смотрят на нас как на пустое место. А после – военная подготовка. Три часа бега и прыжков в грязи.

Бабушка кивнула, её лицо оставалось спокойным, но в глазах появилось странное выражение… ярости? Я продолжил, чувствуя, как злость, что копилась месяцами, вырывается наружу.

– А кадеты… – я сжал чашку сильнее, и вода в графине снова закрутилась, тонкой струйкой, как будто отзываясь на мой голос. – Большинство думают, что можно тыкать в слабых, издеваться на нами… Лисицын вообще… – я замялся, вспомнив волчонка, его кровь, его скулёж. – Он избил волчонка в лесу. Просто так. Из-за злости на Волкова. Я… я чуть не убил его за это.

Я замолчал, чувствуя, как жар в груди становится сильнее. Вода в графине закрутилась быстрее, и я заметил, как бабушка бросила на неё быстрый взгляд. Её пальцы перестали постукивать, и она наклонилась чуть ближе ко мне.

– А что ты сделал с волчонком? – спросила она, её голос был тихим, но в нём чувствовалась сила, как в натянутой тетиве.

Я сглотнул, вспоминая тот момент в лесу. Мои пальцы, тёплые, как от огня, кровь, что перестала течь, раны волчонка, что затянулись.

– Я… помог ему, – сказал я, опуская глаза. – Он был ранен, но я дотронулся до него, и… раны исчезли. Как будто я… – я замялся, не зная, как объяснить. – Как будто я использовал дар. Но я же не должен был. Не тогда. Не до совершеннолетия.

Бабушка молчала. Тень за её креслом шевельнулась – Яр, этот проклятый призрак, явно наслаждался моментом, но я заметил, как он напрягся, когда бабушка снова передёрнула плечами. Она не смотрела на него, но я был уверен – она чувствует его. Может, не видит, но…

– Дар, – медленно повторила она, и её голос стал тише, почти шёпотом. – Он проснулся рано. Это… необычно. Но случается. – Она сделала паузу, глядя на воду в графине, которая теперь затихла, будто пристыженная, под её взглядом.

– А что до кадетов… ты нашёл друзей? Или только врагов?

Я задумался. Друзей? Игнат, может быть. И вчера, в казарме, он впервые открылся, рассказал о своём страхе перед кланом. А Волков… Волков, который извинился за насмешки. Это было странно, почти нереально, но его глаза тогда были искренними.

– Игнат, – сказал я, наконец. – Он… нормальный. И Волков… он, кажется, не такой уж гад, каким казался. После того, как я наорал на Лисицына за волчонка, он… изменился. Даже поблагодарил. Сказал, что волки для его рода – святое.

Бабушка кивнула, и её губы тронула лёгкая улыбка.

– Волковы, – сказала она, и в её голосе мелькнула тень насмешки. – Да, они чтят своих покровителей. А ты, Роман, похоже, начинаешь находить своё место. Даже среди тех, кто насмехается над тобой.

Я фыркнул, но почувствовал, как щёки горят. Она была права, но признавать это было… неловко. Я отхлебнул чай, горячий, с лёгкой горчинкой, и попытался сменить тему.

– А что… – начал я, но замялся, глядя на её трость, на фею, что блестела в свете люстры. – Что такое вила? Ведогоня сказала, что это мой дар. Но… что это значит?

Бабушка замерла, её пальцы сжали подлокотник кресла. Тень за её спиной – Яр – вдруг исчез, будто почуял, что разговор становится опасным.

– Вила, – сказала она тихо, – это не просто дар, Роман. Это связь. С водой. С силой, что течёт в нашей крови. Но… – она замолчала, её взгляд скользнул к окну, где тени всё ещё шевелились. – Об этом мы поговорим позже. Когда ты будешь готов.

Бабушка откинулась в кресле, её серые глаза впились в меня, как клинки. Чай в её чашке давно остыл, но она не притронулась к нему, только постукивала пальцами по подлокотнику, и этот звук – ровный, как метроном – бил по нервам. Тень за её креслом, где прятался Яр, замерла, будто он тоже почувствовал, как воздух в комнате сгустился. В графине на столе вода снова шевельнулась, закручиваясь в тонкий водоворот, и я понял, что это из-за меня. Мой дар, мой страх, моя злость – всё это будило Лакус, и дом отвечал.

– А теперь, – сказала бабушка, её голос стал строже, холоднее, как зимний ветер над рекой, – я хочу услышать подробный рассказ, как и почему ты попал на Изнанку, а потом в госпиталь. – Она наклонилась чуть ближе, её глаза не отпускали мои. – И постарайся ничего не упустить.

Я сглотнул, горло пересохло. Рассказать? Всё? Потасовку, карцер, тварь на Изнанке, сундук, госпиталь… Я чувствовал, как тепло дара в груди становится жаром, а вода в графине закрутилась быстрее, брызнув на скатерть. Бабушка бросила на неё взгляд, но не шелохнулась, только её пальцы сжали подлокотник сильнее, и вода затихла. Яр, спрятавшийся в тени, чуть высунулся, его глаза блеснули, как у кота, но он молчал, только одобрительно хмыкнул. Даже он, этот треклятый призрак, знал, когда лучше не лезть.

– Это была потасовка, – сказал я, глядя в стол, где в воде отражался свет люстры. – Они напали на меня. Шрам, Сало, Цаплюхины. Лисицын их подговорил. Я дрался, но их было четверо. Я бы не справился, если бы не Соколов. Он… он берсерк. Он разметал их, как котят.

Бабушка молчала, её серые глаза впились в меня, острые, как клинки. Вода в графине снова покрылась рябью.

– На следующий день нас всех вызвали к коменданту, который и назначил нам наказание – карцер. Но… потом позвонил дядя.

Я замолчал, не зная как продолжить, и что сказать, бабушка молчала, внимательно меня изучая.

– И комендант решил отправить нас в Форт, а оттуда на Изнанку. – Быстро выпалил я и приготовился к гневу графини, которая встанет на защиту сына. Но бабушка только прикрыла глаза, сильней сжала подлокотник и кивнула.

– Потом меня отправили в Форт, – продолжил я, и голос стал тише. – Это… вроде испытания. Для тех, кто не дисциплинирован. Сказали, что это наказание, но и шанс доказать, что мы не пустое место.

Яр в тени за креслом шевельнулся, его глаза блеснули, и я услышал его в своей голове: «Ну да, шанс… чуть не сдохли там». Я стиснул зубы, чтобы не огрызнуться вслух. Бабушка снова передёрнула плечами, но взгляд от меня не отвела.

– Изнанка… – выдохнул я, и перед глазами встала та серая пустошь. – Это не мир. Это… как сон, но хуже. Всё серое, будто выцвело. Воздух тяжёлый, пахнет ржавчиной и чем-то… мёртвым. С нами был капитан Ламов и нас шестеро кадетов, и нам нужно было добраться до брошенного наблюдательного пункта, и там забрать какие-то важные вещи, оставшиеся от военных. Первая тварь, что нам попалась Падальщица – мерзкое и опасное животное. Потом нам попадались белки-летяги где больше, где меньше… в самом наблюдательном пункте мы столкнулись и белкой-летягой второго уровня. У меня получилось ее победить и даже достать макр. – протараторил я смущаясь. Как-то неудобно было хвастаться. Яр, совершенно осмелев, высунулся из-за кресла и одобрительно кивал мне. А бабушка, одобрительно улыбнулась и продолжила внимательно слушать.

Я продолжил, чувствуя, как слова подбирать стало легче.

– Потом мы нашли сундук. Старый, деревянный, с резьбой, но, к сожалению, запертый. Обратный путь был хуже. Тварь третьего уровня. Огромная, странная помесь сколопендры и скорпиона. Она выскочила из ниоткуда, и…

Я сжал кулаки, вспоминая хруст костей близнеца Цаплюхина, крик его брата.

– Она чуть не убила нас. Одного из близнецов убила сразу, ранены были почти все. Я… я снова использовал дар. Правда, на долго моей магии не хватило… потом прибыл отряд эвакуации и всех усыпил. Очнулся я уже в госпитале.

Я замолчал, чувствуя, как пот выступает на лбу. Вода в графине закрутилась так сильно, что брызги полетели на скатерть, и я поспешно сжал кулаки, пытаясь её успокоить. Бабушка продолжала внимательно смотреть на меня, и в её глазах мелькнула искра… гордости?

– Госпиталь, – сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. – Да, я знаю. Лев Миронович навещал тебя там. Он всё выяснил.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул к графину, где вода, наконец, затихла.

– Ты молодец, Роман, – сказала она, наконец, и её голос смягчился. – Ты выжил. На Изнанке, в карцере, в этом… училище. Но теперь ты дома. И Лакус поможет тебе понять, кто ты.

Я сидел, всё ещё чувствуя, как сердце колотится, будто после бега по плацу. Слова бабушки – «Ты молодец, Роман» – эхом звучали в голове, но вопросов меньше не стало: Вила, Лакус, дядя… Я хотел спросить обо всём, но её взгляд, тёплый и строгий одновременно, остановил меня. Яр в тени за креслом шевельнулся, его глаза блеснули, и я услышал его: «Ром, не тяни. Расскажи про письма, раз уж начал».

Я немного помедлил. Письма. Да, их нужно отдать. Они важны. Может, даже опасны.

– Аг… – начал я и запнулся. – Бабушка, – голос дрогнул.

Бабушка сделала вид, что не заметила моей оплошности, но едва заметно улыбнулась.

Я откашлялся, сунул руку в карман, и вытащил свёрток.

– Я… нашёл кое-что. В училище. В старом кабинете, в тайнике. Письма. И ещё… – я замялся, бросив взгляд на Яра, который ухмыльнулся в тени. – Ещё письма. Из сундука на Изнанке.

Я положил свёрток на стол, рядом с графином. Бабушка посмотрела на письма, её серые глаза сузились, но она не торопилась их взять.

– Хорошо, Роман, спасибо, – сказала она и, протянув руку, взяла свёрток, но не развязала бечёвку. Вместо этого она аккуратно положила его на край стола, рядом с чайником, как будто это была просто стопка старых счетов.

– Ты сделал правильно, что принёс их. Но… – она посмотрела мне в глаза, и её взгляд стал тёплым, почти материнским. – Это подождёт. Я не видела тебя столько лет, а письма… они никуда не денутся.

Я моргнул, не ожидая такого. Я думал, она тут же начнёт читать, задавать вопросы, но она… отложила их? Вода в графине закрутилась быстрее, отражая моё смятение. Бабушка заметила это, её губы тронула лёгкая улыбка, но она не сказала ничего про воду. Вместо этого она наклонилась чуть ближе, её трость стукнула по полу.

– Ты устал, Роман, – сказала она, и её голос был мягким, но твёрдым, как будто она не предлагала, а приказывала.

– Отдохни. Мы продолжим за ужином. Там и поговорим – о письмах, о твоём даре, о… – она замялась, её взгляд скользнул к окну, где тени шевелились в ноябрьских сумерках, – о том, что ждёт тебя здесь, в Лакусе.

Бабушка поднялась, её движения были плавными. Она указала на дверь, где уже стоял Лев Миронович, молчаливый, как тень. Почему-то именно это определение подходило ему лучше всего.

– Лев Миронович проводит тебя в твою комнату, – сказала она. – Отдохни, Роман.

Глава 2.

Лев Миронович подошёл ближе, его взгляд скользнул по мне, а затем – на мгновение – на бабушкино кресло, в тени которого прятался Яр. Его брови чуть дёрнулись, глаза сузились, как будто он уловил что-то в тени, но не стал задерживаться. Яр замер, его ухмылка пропала, и я услышал его еле слышный шёпот: «Ром, этот дворецкий, похоже, меня чувствует. Осторожно». Я сглотнул, стараясь не выдать себя.

Лев Миронович наклонился и взял мой саквояж, лежавший у ног. Его пальцы, длинные и сухие, сжали ручку, и я заметил, как он чуть помедлил, будто прислушиваясь к чему-то. Фляжка с Банником в моём кармане нагрелась сильнее. Дворецкий выпрямился, его глаза снова скользнули к креслу, но он тут же отвёл взгляд, как будто ничего не заметил.

– Прошу, Роман Александрович, – сказал он, и мне показалось, что в голосе его прозвучала настороженность. – Следуйте за мной.

Лев Миронович шёл впереди, его шаги были размеренными, как тиканье часов, а саквояж в его руке покачивался, будто ничего не весил. Я следовал за ним, чувствуя, как половицы Лакуса поскрипывают под ногами, словно дом шепчет мне что-то на своём языке. Тени от люстр и свечей в коридоре дрожали на стенах, увешанных портретами Озеровых, и их глаза, холодные и цепкие, будто провожали меня.

Яр скользил где-то в тенях за моей спиной – я не видел его, но слышал его шёпот, еле слышный: «Ром, у меня от этого типа мурашки по всей… э-э… невидимой спине. Да и домик этот – тот еще аттракцион с загадками; вход платный: наши нервы». Я едва сдержал желание закатить глаза.

Мы свернули в длинный коридор, и Лев Миронович остановился у тяжёлой дубовой двери, резной, с узором из переплетённых листьев и фей, похожих на ту, что была на бабушкиной трости. Он достал ключ, старый, с потемневшей бронзовой ручкой. Щёлк. Дверь отворилась, и я замер.

– Это что… моя комната? – вырвалось у меня, и голос прозвучал громче, чем я хотел. Я уставился на Льва Мироновича, потом на комнату – просторную, с высоким окном, где сумерки просачивались сквозь тяжёлые шторы. Кровать с тёмным балдахином, письменный стол, шкаф с резными дверцами… у окна стоял мольберт… Мольберт! Деревянный, высокий, новый. Он стоял, словно ждал меня. До училища я жил рисованием – кисть в руке гасила страх, уводила в миры, где не было ни смерти отца, ни пропажи Сергея. Этот мольберт, здесь, в Лакусе… Получается меня здесь знали… Но… я никогда не был в Лакусе. Откуда у меня здесь комната?

Лев Миронович поставил саквояж у порога, его лицо осталось невозмутимым, но в глаза промелькнула легкая улыбка. Он поправил перчатку, будто собираясь с мыслями, и заговорил.

– У всех внуков Аграфены Федосеевны есть свои комнаты в этом доме, Роман Александрович, – сказал он, и в его словах была какая-то твёрдая уверенность, как будто он говорил о незыблемом законе природы. – У вас. У Софии Александровны. И даже… – он замялся, – у Сергея Александровича.

Я моргнул, имя Сергея ударило, как холодный ветер. Сергей. Брат, которого я любил даже больше чем отца, брат, который всегда был рядом. Пропал без вести. Я хотел спросить бывал ли в поместье Сергей, но слова застряли, а жар дара в груди стал острее.

– И… они всегда такие? – спросил я, стараясь не выдать дрожь в голосе. – Комнаты, я имею в виду. Они… всегда готовы?

Лев Миронович кивнул, его пальцы слегка коснулись дверной ручки, будто он проверял, на месте ли она.

– Каждый раз, когда в поместье делают ремонт, комнаты внуков обновляют, – сказал он, и его голос стал тише, почти торжественным. – Аграфена Федосеевна настаивает. Чтобы всё было готово. Чтобы вы, дети, всегда могли вернуться. Лакус – ваш дом, Роман Александрович. Он ждёт вас. Всех вас.

Я сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. Комната пахла свежей краской, но под этим запахом было что-то ещё – старое, глубокое, как вода в колодце. Я шагнул внутрь, и половицы скрипнули, будто приветствуя.

Лев Миронович кашлянул, возвращая меня к реальности.

– Располагайтесь, Роман Александрович, – сказал он, отступая к двери. – Ужин будет через два часа. Аграфена Федосеевна будет ждать вас.

Он сделал паузу, его взгляд снова скользнул по комнате.

– Если что-то понадобится, позовите.

Он повернулся и вышел, дверь закрылась с мягким щелчком. Я остался один. Ну, или почти один, потому что Яр уже пытался пристроиться на балдахине кровати. Его призрачная фигура, цеплялась за ткань, как кот за занавеску. Но что-то было не так. Его глаза, обычно горящие насмешкой, были мутными, встревоженными. Он молчал, что для него в подобных обстоятельствах было за гранью.

– Яр, что с тобой? Ты выглядишь… как будто чего-то боишься.

Он дёрнулся, на его лице мелькнула ухмылка, но вышла кривой, неуверенной.

– Всё нормально, Ром, – буркнул он, скользнув по балдахину ближе к потолку, будто хотел спрятаться. – Просто… Этот дом помнит слишком много, Ром. И не всё из этого – добрые сказки. Здесь есть призраки подревнее меня.

Я нахмурился, шагнув к кровати. Его голос был слишком резким, а глаза бегали.

– Яр, хватит вилять. Что не так? – спросил я, и жар дара в груди стал острее.

Он фыркнул, но смех вышел грустным.

– Говорю же, всё нормально, – бросил он, отводя взгляд. – Лакус, Ром, он… живой. Но я справлюсь. Иди, отдыхай. Успеем ещё вляпаться в неприятности.

Я смотрел на балдахин, где Яр всё ещё прятался, его тень дрожала, как дым, а глаза, обычно искрящие насмешкой, были неспокойными.

Я хотел вытрясти из Яра правду, но он вдруг выпрямился, его фигура на балдахине стала чётче, хотя тревога в глазах никуда не делась.

– Слушай, Ром, – сказал он, и его голос был тише обычного, почти серьёзным. – Я тут… полетаю по особняку. Разведаю обстановку. А ты пока… – он хмыкнул, но без привычной язвительности, – возьми книжку что ли, умную, почитай. Не всё же тебе с тварями на Изнанке драться.

– Полетаешь? – переспросил я, нахмурившись. – Яр, ты чего? Что за разведка? Ты что-то чувствуешь?

Он только отмахнулся, его тень дрогнула, как от сквозняка.

– Всё нормально, говорю. Лакус – место странное, надо глянуть, что к чему. А ты много болтаешь, бери книгу, – бросил он и растворился, только ткань балдахина качнулась, а тень в углу комнаты стала гуще.

Я стиснул зубы, чувствуя, как жар дара в груди пульсирует. Яр явно что-то недоговаривал, но спорить с ним бесполезно.

Ладно. Книжка так книжка. Я повернулся к шкафу – старому, с резными дверцами, пахнущему лаком и пылью. Внутри теснились книги, их корешки блестели в свете лампы: потёртая кожа, золотые буквы, названия, от которых веяло чем-то древним. Я провёл пальцем по полке, выбрал одну – «Хроники водных путей», толстую, с выцветшей обложкой, где была вытиснена фея, похожая на ту, что на бабушкиной трости. Умная, значит умная.

Я забрался на кровать, балдахин нависал, как тёмное небо. Я открыл книгу, но буквы плыли перед глазами. Запах бумаги смешивался с запахом комнаты – воском, травами, чем-то живым. Слова о реках и духах воды цепляли, но усталость навалилась. Глаза слипались, книга выскользнула из рук, и я провалился в сон.

Мир вокруг сгустился, как чернила, разлитые в воде. Лакус исчез, кровать подо мной растворилась, и я оказался на берегу реки – чёрной, как смола. Воздух пах сыростью и железом… или кровью… Так же как на Изнанке, но здесь было холоднее, и тени двигались, будто живые.

Передо мной стоял мольберт, тот самый, из комнаты. На холсте – мои старые рисунки, но краски текли, словно кровь, сливаясь в лицо. София. Её глаза, такие же, как в детстве, смотрели на меня, но губы шевелились, произнося слова, которых я не слышал. Я шагнул ближе, хотел коснуться холста, но вода из реки вдруг поднялась, хлынула на берег, закручиваясь вокруг моих ног. Она была ледяной, жгучей, и в ней мелькнула тень – длинная, с когтями, как тварь из моих кошмаров.

– Роман, – прошептала София с холста, и её голос был как эхо в колодце. – Найди его.

– Кого? – выкрикнул я, но вода хлынула сильнее, и мольберт опрокинулся. Холст разорвался, и из него шагнул человек. Дядя. Его лицо было как в моих снах – холодное, с пустыми глазами, и кровь текла из уголка рта. Он держал письма – те, что я отдал бабушке, – и они горели в его руках, пепел падал в воду, а вода кипела, как живая.