Жизнь, как есть

– Как это не надо? Не бывает Деда Мороза без очков и усов. Веревка с усами так врезалась в хрящ, разделяющий ноздри, что из глаз невольно брызнули слезы.

– Замените хотя бы веревку на более длинную, я же ничего не вижу из–за слез. Да и стишки все вылетели из головы от боли.

– Сереж, нет длиной веревки, да и время уже. Ты слышишь, как тебя дети зовут?

И вправду, в зале дружно кричали дети:

– Дед Мороз! Дед Мороз!

Это, значит, меня они хотели увидеть. И я пошел, ведомый Снегурочкой (одной из воспитательниц), потому что сам из–за слез ничего не видел. А вытереть их было невозможно, мешало обилие оборудования на моем лице. Ступни, сжатые в кулаки, придавали моей походке схожесть с походкой киборга, раненого в жизненно–важные органы.

И вот плачущий, плохо передвигающийся, ведомый за руку Снегурочкой, я появился перед веселыми детишками и их родителями. Никто ничего не заметил, даже того, что праздничные стишки я цедил сквозь зубы, сжатые плотно от боли. Больше, чем на героя Нового года, по поведению я был похож на героя какого–нибудь советского фильма, где на допросе бородатый солдат–партизан, почему–то одетый в красное, твердил оккупантам:

– Ничего я вам не скажу! – сквозь зубы, конечно.

Мне казалось, что спектакль длится целую вечность, но, так или иначе, утренник закончился, мои физические муки – тоже.

Все были довольны, мой сын периодически громко кричал:

– Это мой папа! Это мой папа!

А жена потом спросила:

– А что ты такой скованный был?!

Блюз или Восторг властью.

Мы с детства приучены к тому, что мы и власть едины.

Утро 21 века. Начало зимы. Мама откидывает одеяло в волевой попытке подняться с постели. И сразу скрип:

– Да что же это за ледник такой, по квартире ветер гуляет. Ну–ко, потрогай батареи.

Трогаю:

– Да чуть теплые.

– И за что мы платим круглый год? За этот мороз? У них в квартирах тоже так холодно? Сомневаюсь!

Мама, утепляясь, продолжает бурчать, вспоминая все обнадеживающие плакаты прошлого:

Завтра будет лучше, чем сегодня.

Коммунизм не за горами.

Мне все это нытье уже изрядно надоело, я уже сто раз предлагал продать эту Богом забытую квартиру, где вода не поднимается до третьего этажа, где зимой + 15 в квартире. Но у мамы аргумент: мы здесь прожили 46 лет, и ты будешь жить здесь!!!

А я не понимаю, ради чего эти муки терпеть: программно не искупаться, не постирать, даже не побриться!

У мамы есть еще аргумент: мы в 40–е годы жили еще хуже.

Да! Аргумент! Но у меня вопрос: а куда мы движемся, взад или вперед?

К середине дня, к обеду начинается другая история. И, если вы думаете, что между первой и второй есть перерыв, то – не думайте, его нет.

– Сахар уже дороже 40 рублей! – сокрушается старушка, – а картошку из того, что мы купили, половину приходится выбрасывать!

Далее: мука, пшено и прочие продукты, за которые ей приходится отдавать деньги соцработнице:

– Полгода назад я давала на продукты 300 рублей, а теперь 600 отдаю!..

Конец холодного дня в квартире начала декабря.

Она:

– Позвоню в ЖЭУ, сколько можно?! Жить в холоде, без воды!..

Звонит… Дозвонилась, там уютный, женский голос интересуется, в чем проблема, и без промедления объясняет, что у них уже все готово к подаче тепла.

– Подождите немножко, потерпите, – говорит этот голос, – все скоро будет.

Мама удовлетворенно кладет трубку телефона и говорит мне:

– Уже все на мази, скоро все будет нормально!

Она очень довольна голосом и обещаниями этого голоса. На полдня я лишен поиска ответа на гипотетический вопрос:

– Да когда же это кончится?!!!

Без выбора

Из реанимации меня перевели в двухместную палату. Вторая койка обжитая, но соседа нет. Помещение чистое, светлое, просторное. Гигиенический блок с душевой кабиной. Условия прекрасные.

Через несколько минут вошел сосед, подтянутый, высокий, с горделивой осанкой мужчина. Двигался он неторопливо и уверенно.

– Сергей, Ваш новый сосед, – еще слабым голосом представился я.

– Юрий, – сказал он, протянул мне руку и на мгновение задумался… Улыбнулся и повторил твердо:

– Юрий.

Как я понял, он размышлял, надо ли мне представиться с отчеством. Это было, в первую очередь, обусловлено разницей в возрасте. На мой взгляд, она составляла пятнадцать–двадцать лет. Во вторую очередь, даже с первых секунд нашего контакта было понятно, что за его спиной десятки лет руководящей работы. Это отражалось во взгляде, осанке и даже в том, как произнесено имя Юрий. Четко, внятно, с достоинством.

По моим прикидкам соседу было около восьмидесяти лет, чуть больше или чуть меньше.

Следом за Юрием в палату вошла молодая женщина в белом халате и представилась моим лечащим врачом. Маленькая, стройная, с короткой стрижкой темных, густых волос.

Ее первыми рекомендациями для меня были: неделю лежать, садиться на кровати три раза в день на пятнадцать-двадцать минут. Получается, что мои основные картинки пока, это: белый потолок и желтые стены.

К моему соседу она обратилась по имени и отчеству. Разговаривала с уважением, и явно не только из почтения к его возрасту. Создавалось впечатление, что он здесь свой человек.

После ухода из палаты врача и на основе первого короткого общения я подумал, что Юрий во многих местах свой человек. Такое впечатление он создавал. И еще: стало ясно, что Юрий, белый потолок и желтые стены – мое окружение на ближайшую неделю.

Поначалу нельзя было сказать, что Юрий активный собеседник. Но и замкнутым его нельзя было назвать. Говорил он неторопливо, взвешенно. На первой стадии наше общение носило ознакомительный характер: откуда родом, специальность по ВУЗу, где учился и прочее.

Как правило, не надо много времени, чтобы разобраться, интересен тебе собеседник или нет, вызывает он симпатию или антипатию. Тем более важно сойтись в оценках друг друга, когда общение вынужденное, нет возможности выбора собеседника. Потихоньку, полегоньку мы начали говорить о детях, их предпочтениях и пристрастиях. А это уже личное. Мы пришли к определенному уровню доверия. В этом случае темы для разговора приходят сами по себе, их не надо выдумывать.

– А учился я в Москве, – вспоминает с улыбкой Юрий, – какая у нас была студенческая столовая! Так вкусно можно было поесть или в ней, или дома. Все натуральное: сметана – значит сметана, хлеб вместо торта с чаем можно было есть. Тогда только–только начинали готовить люля–кебаб. Сережа, это был настоящий люля, за уши не оттянешь! Сочный, душистый, вкусный.

– А сходишь в магазин за колбаской…, – продолжал он, – так это была колбаса! Из мяса, без сои и ароматизаторов. Она сама по себе была ароматная.

– Да, – соглашаюсь я, – это времечко краешком пролетело по моей судьбе. Вспоминается жизнь в Питере с лета 78-го по лето 79-го года. Жена не работала, жили на мои сто восемьдесят рублей в месяц. Снимали однокомнатную квартиру, ходили по выставкам, музеям и театрам. Незваных гостей не боялись. Пришел народ к нам в гости, я сбегал в магазин – на столе все есть. И вкусно, и доступно по цене.

Помолчали. Каждый вспоминал свое.

– В семядесятые возникла необходимость в нормальном районном стационаре, – продолжал мой собеседник, – построили больницу на двести сорок коек. Упаковали ее современнейшим оборудованием. Собрали лучший медперсонал со всей области. А знаешь, чем привлекли специалистов? Построили дома, нарезали приусадебные участки. Только приезжай работать, условия жизни прекрасные. Сережа, а как было красиво внутри больницы! Отделения закрепили за разными хозяйствами и организовали соревнование, у кого будет чище и красивее.

– Много лет больница гремела на всю область, была лучшей среди стационаров, – завершил рассказ Юрий.

Мне разрешили вставать и диапазон наших тем расширился. Подошел к окну, а за ним Волга, красавица. Смотрю и рассуждаю:

– Глянь, куда коса вытянулась, дальше Центральной набережной. Когда я в школе учился, она доходила не дальше русла Пионерки. Правда, тогда по Волге регулярно земснаряд ходил. Чистил, углублял. Рядом с ним всегда была баржа, куда вымывали песок со дна. А теперь его выносит течением на косу. Земснаряда здесь я не видел, наверное, лет тридцать.

– А ты помнишь, Сережа, как по Волге сплавляли лес?, – поддерживает мои воспоминания Юрий.

– Да, помню. По–моему, плоты сплавлялись регулярно, начиная с весны. Волга была серьезной транспортной артерией.

– Сережа, а ты знаешь, что Дон был судоходным до самой Вешенской станицы?, – улыбается мой собеседник.

– Нет, в детстве мне не доводилось бывать на Дону.

– А я тебе сейчас расскажу.

Во–первых, земснаряд регулярно чистил и углублял русло. Весь береговой люд передвигался вверх–вниз по Дону только на маленьких катерах человек на двадцать. Это не все. Топливо сельскому хозяйству доставлялось только по воде, железную дорогу построили позже. Зерно вывозили по воде: тока создавали на высоком берегу реки. Баржи зерном грузили по брезентовым рукавам самотеком.

– Здорово, – восхищаюсь я, – все гениальное просто. И дешево.

– Так что, Сережа, Дон тоже трудился на благо Родины.

В разговоре об этих великих реках нельзя не вспомнить о рыбе. Сколько ее было!..

Я был еще маленьким, но помню, как отец с дедом ходили утром до работы на Волгу. Всегда возвращались с хорошим уловом: жерехи, язи, стерлядка. Семья с едой, они шли на работу. Мы тогда жили на Метизном в бараках, близко к Волге. И было это до введения в строй ГЭС имени двадцать второго съезда КПСС.

– А селедку на бутылку ловил?, – разгорелся Юрий.

– Нет, я на Волге почти не рыбалил, в основном – на прудах. Как это – на бутылку?

– Просто. За горлышко привязываешь пустую бутылку и бросаешь ее за борт лодки. А потом начинаешь подтаскивать. Она прыгает на воде, а селедка вокруг нее собирается. Подтягиваешь поближе, и рыбу сачком черпаешь в лодку. Во как!

– Да, иногда диву даешься: как такое народ придумает?!

– Сейчас уже подобная рыбалка невозможна, рыбы нет.

В одном из разговоров вспомнили про летние ливни, когда вода по асфальту реками бурлящими текла. Да, она с таким же шумом уходила в ливневку. Дождь кончался, и луж нет на проезжей части.

А я вспомнил, как по проспекту Ленина ходили поливалки, мыли асфальт.

– Каждый день с наступлением устойчивого тепла по проезжей части полуклином шли машины и чистили щетками асфальт, а потом мыли. Город был очень чистым, – поделился я.

– Детвора ходила в спортивные секции, кружки, художественную самодеятельность, – подхватил Юрий с новой силой.

– Мы гоняли дворами футбольный мяч на пустошах, постоянно участвовали в каких–то спортивных состязаниях. Росли здоровыми и крепкими.

– А помнишь, Сережа, – задумался Юрий, – что служба в армии была почетной обязанностью гражданина? Отслужил – мужчина. К ним девчонки липли, а кто пролетел мимо службы, не были в почете у слабого пола. Значит, хилый какой–нибудь, больной. Да и незрелый.

– Помню, помню.

Моего соседа по палате выписали в пятницу, мы пообщались две недели. И, может быть, у меня бы и не появилось желание об этом написать… Подумаешь, разговоры «а помнишь» с вынужденным собеседником. Но он, прощаясь, улыбнулся, подержал мою руку в своей и раздумчиво сказал:

– Нам с тобой хоть вспомнить есть чего. А что к старости вспомнят сегодняшние мальчишки и девчонки?

Да, вопрос! А, ведь, хочется, чтобы им тоже было что вспомнить. И я подумал, что их воспоминания во многом будут зависеть от нас, устраивающих жизнь сегодня.

Страх

Я шел по мартовскому льду залива. Шел аккуратно, внимательно обходя еле заметные полыньи. А еле заметные в марте они потому, что сам лед пористый, неоднородный, и образующаяся полынья покрывается этой крошкой. Поймай ее взглядом, здесь спешка опасна.

День ясный, видимость хорошая. Вдалеке от меня бегают, играют, толкаются и катаются по льду два парня. «Они ведут себя крайне опрометчиво» – подумал я.

Градусов на 120 в другую сторону идет кучка народа, может рыбаки–колхозники, может еще кто… Далековато, не различаю.

Это все, что ловил мой взгляд на данный момент. Эти двое, безрассудно резвящиеся на тонком пористом льду, все же притягивали к себе внимание. Вот они опять побежали, стали бороться, упали на лед и стали кататься по нему в обнимку.

В какой–то момент я обратил внимание, что они сливаются с общим ледяным полем. Я понял: они уже не на льду и еще не под ним. Провалились!

Мозг начинает работать быстро и четко, он оценивает дистанцию до происходящего. Сравнивает расстояние и до той кучки людей, что идут в другую сторону. Они очень далеко, и не факт, что кто–то из них увидел происходящее.

Я уже бегу, глазами пытаясь удержать то место, где они ушли под лед. В голове четкое понимание, что их шансом могу быть только я. Снимаю шарф, ищу глазами место, где они провалились. Не вижу, одинаковое месиво вокруг. И вдруг, в одном месте оно зашевелилось, это люди борются за свою жизнь, пытаясь вынырнуть. Беда, одежда теперь тяжелая, тянет их на дно…

Я быстро, но осторожно ложусь на лед и ползу к кромке полыньи. Вот он, край льда. Опускаю в воду руку с шарфом. Не достаю, но вода там, внизу, ходуном ходит: они еще живы. Еще немножко. Ложусь на бок, тянусь рукой глубже и ощущаю, что сам уже на половину тела в воде. ПРОВАЛИЛСЯ! СТРАХ! Это даже не мысль, а некий штамп, как выстрел: все, конец!

Когда я бежал сюда, было много мыслей о способах и технике спасения ребят, но не было одной, что я сам могу там оказаться.

Спасение невозможно, УЖАС! Я не готов принять случайную смерть!

Просыпаюсь в холодном поту, вся подушка мокрая. Сел на кровати, закурил и подумал: я же смелый парень, как же страх смог меня посетить?! Прошел огонь и воду, и медные трубы, а тут испугался, как новобранец в первом бою.

Приснится же такое! А как же на войне? Страх не оставляет выбора?

Наверняка бойцам в первые дни, недели ВОВ было страшно. Наверняка страх ходил рядом, пока не отгремели последние взрывы той страшной войны. И при этом люди занимались повседневным ратным трудом, писали письма своим любимым, ели кашу в окопах под взрывы немецких боеприпасов. Ходили в атаку под пулями, закрывали своими телами огневые точки противника, шли на таран в воздушных боях…

Как они справлялись со страхом? Как преодолевали его и побеждали?

Курю, думаю… Есть ответ.

Все, что мы делаем, является результатом нашего ВЫБОРА. Война является крайне опасным мероприятием для каждого ее участника. Тешить себя надеждой, что не погибнешь в бою? Надежда, наверняка, была, но главным было другое: люди защищали свою землю, родных, будущее своих детей. Им было ради чего идти в бой, они сознательно выбирали идти через все смертельные опасности, их цели и мечты были за зоной страха. Это и давало возможность дружить со страхом и не поддаваться ему.

Просто сон, а сколько размышлений взбаламутил…

Сосед.

В старом обшарпанном доме послевоенной постройки жили старые люди, они там со времен его заселения. Дети выросли и улетели из родительских гнезд, да это и понятно: квартиры микроскопические, в них вдвоем–то тесновато. Ремонтов не было, наверное, тоже со времен постройки.

Я оказался среди этих людей случайно, надо было некоторое время пожить в однокомнатной квартире моей умершей бабушки.

В соседней квартире жили старые евреи, муж с женой. Старые потому, что они так выглядели, их возраста я на самом деле не знал.

Очень добрые, приветливые… Они знали меня сызмальства и продолжали относиться ко мне, как к ребенку. Лия Семеновна была искусным кулинаром и общительным человеком. Приготовив тот или иной деликатес, она обязательно угощала меня. Визит ко мне доставлял ей удовольствие: я всегда нахваливал ее мастерство в приготовлении пищи. К тому же она получала доступ к моим ушам: рассказывала, расспрашивала.

Яков Михайлович был маленьким неразговорчивым человеком. Он постоянно что–то мастерил или ремонтировал. Заходя в их квартиру, я всегда заставал его в коридоре за каким–либо рукоделием. Он курил, как паровоз, несмотря на огромное количество страшных медицинских диагнозов. Дверь в комнату из коридора он закрывал, чтобы не травить жену, а сам находился в состоянии дымной невесомости. Ужасно кашлял при этом. Его неразговорчивость не мешала нам общаться посредством пяти–десяти слов с каждой стороны.

Он еще и работал на каком–то заводе слесарем–инструментальщиком. И, несмотря на его недуги и почтенный возраст, был очень востребован. Редкий специалист, да еще и порядочный человек – таким был мой сосед.

Я вставал рано и рано выходил из дома на работу. Яков Михайлович выходил из дома еще раньше. Наш маршрут от дома до трамвая совпадал, только он его преодолевал за полчаса до меня. Ходил он медленно, переваливаясь с ноги на ногу, и курил… Курил он постоянно; мне кажется, что прерывал он это занятие только на время еды. И то можно посомневаться.

В то утро все было, как всегда. Поздняя осень, я вышел из дома затемно. Маршрут неизменный. В последнем дворе перед трамвайной остановкой заметил человека, лежащего немного в стороне от тропинки. Он съежился и скорее напоминал кучку выброшенной одежды.

Я подошел к нему и потрогал за плечо. Человек застонал – живой. Я перевернул его на спину и узнал Якова Михайловича. Глаза закрыты, изо рта – слюна… На мои вопросы не реагировал.

Надо нести домой. В моих руках портфель, с ним – сумка. Ладно, как–нибудь приспособлюсь. Людей–то нет рядом, рано еще, а то и помощи попросить не грех.

Взял его на руки, как ребенка, чтобы ему было удобней. Легкий. Взял еще и нашу с ним поклажу. Прошел метров двести–триста, уже и не такой легкий, как сначала. Портфель с сумкой – дополнительный вес и неудобство. Решил по–другому: несу Якова Михайловича метров сто, сажаю его на землю (лавочек не было во всей округе), возвращаюсь за поклажей. Несу портфель с сумкой до того места, где сидит Яков Михайлович, оставляю их, беру его. Опять – сто метров. И так далее, челноком.

Начали встречаться люди, а я начал понимать, что одному мне не дотащить его до дома. Стал просить прохожих о помощи, в лучшем случае слышал в ответ:

– Мне некогда.

Или:

– Спешу на работу, извините.

Одним словом, после трех обращений и отказов я обозлился и прекратил просить помощи у сограждан.

Уже страсть, как тяжело, спина онемела, ноги трясутся, руки не держат. Подумал–подумал, решил изменить способ переноски соседа на менее удобный для него, но более удобный для меня: взвалил его на плечо, в противоположную руку взял нашу с ним поклажу и пошел.

Я дошел–таки до дома, поднялся на наш третий этаж, уложил Якова Михайловича на диван в его квартире и грохнулся на диван в своей. Ноги тряслись, руки – тоже. Одежда, несмотря на достаточно прохладную погоду, мокрая от пота.

Посидел, принял душ, оделся в сухую свежую одежду и отправился на работу.

Опять все, как всегда.

Ближе к обеду позвонил на домашний Лие Семеновне узнать, как там Яков Михайлович. Она сказала, что приехавшая скорая констатировала смерть, и что она благодарна мне за то, что он умер дома, а не на земле в чужом дворе. Она говорила спокойным ровным голосом, видимо, для нее это было ожидаемым событием.

Господи, это значит, – он умер, пока я его нес. Ну да, если вначале он хрипел, то ближе к дому – затих.

Меня опять такая злоба взяла за черствость людей!… «Я тороплюсь, мне на работу», – их не касается чужая смерть.

Я подумал о соседе. Он шел своей дорогой, а смерть – своей. При его ужасном здоровье не припоминаю, чтобы он пользовался больничными. В любом состоянии, переваливаясь с ноги на ногу, этот маленький старый человек шел на работу.

Что это? Привычка? Сознательность? Ответственность?

Похоже, всего этого хватало в поколении наших отцов и даже более.

Нам есть чему у них поучиться.

Силы человеческие.

Давным–давно, в советские времена у меня был приятель Илья. Он был лет на десять старше меня, занимал высокий пост в народном хозяйстве. Был наделен умом, здоровьем, крепкой семьей с двумя дочерьми–красавицами и властью. Думаю, что, если бы его спросили на то время, счастлив ли он, – был бы положительный ответ.

Мы дружили семьями, часто выезжали на природу, отмечали вместе праздники. Уклад жизни тех лет все это позволял. Мы думали, что так будет всегда.

Наступали «лихие» 90–е, выживать стало труднее, работать приходилось больше, видеться с друзьями – реже. Вот и мы стали встречаться все реже, а потом и вовсе потерялись в пучине тех беспокойных лет. У многих людей круг общения сузился до рабочей команды.

Много лет прошло с той поры, много воды утекло. И в моей жизни было много перемен…

Знакомое лицо на улице…

– Илья, ты что ли?, – кричу я.

Оборачивается, всматривается в мое лицо, начинает улыбаться беззубым ртом. Господи, совсем другой человек. Куда девалась стать, крепкий торс, зубы?! Передо мной стоял улыбающийся худой, высокий человек с усталым лицом.

Я спрашиваю:

– Где ты, как ты? Сколько лет прошло! Живем в одном городе и больше десяти лет не виделись.

Присели мы на лавочку в скверике, он долго вглядывался в мои глаза, как будто хотел что–то понять. А потом начал говорить…

С учетом должности за его подписью перечислялись огромные суммы денег в реализацию планов народного хозяйства. В какой–то момент что–то пошло на так: к нему в кабинет явились сотрудники одной из силовых структур и надели наручники. В интересах дела он был арестован без права на переписку. Ни писем, ни свиданий с близкими. Для семьи человек просто пропал, исчез.

Ну, а Илью–то самого заботит вопрос оповещения семьи о своем месте пребывания. В угоду этой цели подвернулся случай: из мест лишения свободы освобождался безродный урка. Никто его не ждет, не встречает. Илья к нему и «подъехал», мол, понеси весточку жене о том, где я и как; она тебя и накормит и напоит и спасибо скажет. На том и порешили, ушел сокамерник.

Раньше или позже Илье отмеряют двенадцать лет общего режима без права на переписку. Уходит он на зону. А вдогонку ему официальное сообщение: жену убили в своей квартире (дочери уже жили отдельно), обворовали и заперли за собой входную дверь. Пока соседи не всполошились по поводу специфического запаха в подъезде.

Подонка нашли быстро за распродажей ценностей из квартиры Ильи. Им оказался «брат» по камере, ушедший с весточкой к семье. Дочери, испугавшись происшедшего, разъехались в другие города; у них создалось впечатление, что над семьей нависло проклятие.

Нельзя сказать, что восемь лет в зоне прошли незаметно для Ильи, но они прошли. Его условно–досрочно освободили. Воля! Свобода! Что может быть слаще?! За эти годы он познакомился с женщиной по переписке, она стала приходить к нему на свидания. Так или иначе, у них образовалась семья, если не по закону, так по совести. К ней он и вышел из лагеря. Женщина простая, скромная, тихая и добрая. Счастью не было предела.

На следующий день Илья пошел подавать документы на прописку, на трудоустройство. А еще на следующий день за ним приехал «воронок» и отвез в лагерь еще на полтора года: мол, ошибочка вышла, рановато освободили.

В этом месте рассказа он мне и говорит:

–До этого держался молодцом: бегал по стадиону лагерному, гантели, гири… А тут, как ножом по горлу: дыханье вырубило и сердце шлепнулось на асфальт. Теперь без таблеток от сердца из дома не выхожу.

С минимальной паузой начинает хвалиться собакой, которую кто–то им подарил. Глаза заблестели радостью и оптимизмом. Только на лице сохранилась печать страданий и усталости.

Я смотрел на него и думал, сколько же человеку по силам? И приходил ответ один: Бог не дает испытаний больше, чем человек может вынести.

Старик

Много людей проходит перед глазами за жизнь. Некоторые из них яркие, как вспышка света, и этим запоминаются. Другие, чтобы обратить на себя внимание, одеваются, как новогодняя елка. Иные орут там, где этого не требуется, и ведут себя вызывающе тоже только для того, чтобы на них обратили внимание… Других не видно вообще, они проходят где–то рядом, не задев, не побеспокоив, не вскрикнув, не всхлипнув… Они исчезают также незаметно, как и появляются.

А есть люди, которые приковывают к себе внимание чем-то особенным, ненарошным (авт). Этого человека, вроде бы, и не запоминаешь навсегда, но при новой встрече смотришь на него и непременно думаешь: «Где же я его видел?!» И нет покоя, пока не вспомнишь…

Именно такой человек очень бодро делал упражнения на перекладине спиной ко мне. Я же пил кофе у окна и наблюдал с высоты второго этажа за дворовым спортсменом. Совершенно точно я его уже видел, но не присматривался к нему. Такой задачи не было и сейчас, просто было время.

Мужчина спрыгнул с перекладины, промокнул полотенцем вспотевший крепкий торс и повернулся в мою сторону. Нельзя сказать, что я был обескуражен, но совершенно точно в моей голове появился вопрос: «Сколько же ему лет?» По состоянию тела и бодрым движениям – в районе сорока. Но седая борода и морщинистая шея ниже нее прибавляли возраста этому человеку. Короткая седая прическа говорила о склонности ее владельца к порядку и дисциплине.