- -
- 100%
- +
Вскоре все вошло в привычную колею. Работа, вечером тренировка с Никодимовым. Отдыхали мы с Семенихиным через воскресенье. В городе в выходной делать было абсолютно нечего. А дома только смотреть телевизор.
Очень раздражала возросшая активность комсомола. У нас появился новый комсорг из дипломатов. Парень был с амбициями и видимо хотел ускорить карьерный рост благодаря новой должности.
Обслуживающему персоналу посольства увеличивающееся количество комсомольских собраний не нравилось, а уж как не нравились еженедельные политинформации, просто не передать.
Вообще, проведение политинформации это была еще та картинка.
Для этого собирался весь наличный обслуживающий персонал, подходящий по возрасту, охранники, повара, сантехник, и прочие. У членов партии была своя свадьба. Собирались, как правило, на втором этаже в так называемом музыкальном зале. Приходил наш комсорг советник посольства Вадим Александрович Крапивин, насколько я знаю, ему скоро должно было исполниться двадцать восемь лет, после чего он покидал комсомол и переходил в кандидаты в члены КПСС.
И вот очередной бедолага, охранник, потея, раскрывал газету «Правда» и начинал оттуда зачитывать передовицы, о событиях в нашей стране, а затем, запинаясь, читал, как плохо живется рабочему классу в капиталистических странах. Редкие статью, касающиеся Финляндии, в этом случае пропускали, потому, что мы все видели, как «тяжело» живут рабочие и крестьяне в этой стране.
Сам Крапивин, с брезгливой миной выслушав очередного докладчика, завершал политинформацию словами о том, что мы находимся в капиталистическом окружении, в связи, с чем всем комсомольцам необходима бдительность и уверенность в правоте своего дела.
Все было бы ничего, но он решил еще больше усложнить нашу жизнь и вспомнил о Ленинском зачете. Эта бодяга началась со столетнего юбилея Ленина в 1970 году и до сих пор была актуальна. В прошлом году наш комсорг, начальник охраны Павел Еремин, полностью забил на этот зачет, зная, что его контракт заканчивается, а комсомольской работой в Союзе он заниматься не собирался.
Не понимаю, зачем этот зачет понадобился Крапивину, но активность он развил большую, как он успевал совмещать ее со своей основной дипломатической работой, не представляю.
Хотя чего не представлять, надо всего лишь найти помощников в этом нелегком деле. И он их нашел.
– Слушай, Красовский, – как-то раз обратился он ко мне, зайдя к нам на кухню. Я тут личные дела комсомольцев смотрел. Так ты, оказывается, старших классах комсоргом работал. И с комсомольской работой неплохо знаком.
– Ну что вы говорите, Вадим Александрович, какая комсомольская работа, – привычно заныл я, собираясь отмазаться от лишней нагрузки. – Вы сами подумайте, уже семь лет прошло с того времени, да и что я там тогда делал? Только взносы по две копейки собирал.
И тут Крапивин нанес добивающий удар. Сощурившись, он глянул мне в глаза и сказал:
– А еще я читал вашу характеристику из рядов Вооруженных Сил, подписанную заместителем командира роты по политической работе.
Тут он вынул из кармана сложенную бумажку, развернул ее и громко зачитал:
– За время службы в рядах Советской армии старший сержант Красовский Александр Владимирович проявил себя грамотным, знающим военнослужащим, строго выполняющим требования уставов и приказы вышестоящих начальников. Пользовался заслуженным уважением командиров и рядового состава. Достойно исполнял свои обязанности на должности заместителя командира взвода. Был избран комсоргом роты и успешно работал на этом посту до увольнения в запас.
Своей добросовестной службой и примерным поведением старший сержант Красовский Александр Владимирович доказал, что делу Коммунистической партии и Родины предан.
– Блин! – мысленно воскликнул я. – Кагебэшники даже до характеристики армии докопались. Ну, спасибо тебе лейтенант Табаков за отличные рекомендации, чувствует моя задница, что в скором времени быть мне комсоргом нашего посольства.
Мои предчувствия оправдались.
– Понимаешь, Александр, – фамильярно продолжил Крапивин. – Мне через три месяца исполняется двадцать восемь лет, я в комсомоле формально нахожусь, так, как уже полгода являюсь кандидатом в члены партии, поэтому вам комсомольцам надо задуматься о выборе нового комсорга. Мне кажется, что у тебя есть шансы занять это место.
Кстати, при таком раскладе, возможно, что посольство продлит твой контракт еще на один год. – С легкой улыбкой на губах закончил он свою речь, поманив, по его мнению, меня вкусным кусочком сыра.
– Вадим Александрович, – доверительно обратился я к дипломату. – Вы, наверно, не полностью просмотрели мою анкету. Хотя, вполне возможно, что в неё не успели добавить новые данные. К сожалению, у меня имеются родственники в Финляндии, дальние, правда. Поэтому я сильно сомневаюсь, что ваше предложение пройдет.
Всю вальяжность моментально сдуло с лица собеседника, и даже появилась некоторая суетливость в движении.
– Как же так? – растерянно пробормотал он. – Мне же Никодимов давал твое дело на ознакомление. – Странно, он ничего о твоих родственниках не сказал.
Тут собеседник резко замолчал и осторожно глянул в мою сторону.
– Ну, ладно, Красовский, мы еще с тобой поговорим, а сейчас готовься, как и все комсомольцы к Ленинскому зачету.
– Конечно, – заверил я. – Готовимся, вон видите, на стене новые социалистические обязательства висят в честь двадцать пятого съезда КПСС, надеюсь их утвердить на комсомольском собрании.
– Молодец, – похвалил Крапивин и быстро покинул наше общество.
– Сейчас начнет вычислять, кто ему такую свинью подложил, – улыбаясь, сообщил Толик, занимающийся ватрушками с творогом и ни слова не пропустивший в нашей беседе.
– В смысле? – осторожно поинтересовался я, хотя все понял сам.
– Ну, как же, Крапивин рекомендует тебя на должность комсорга, человека с родственниками в капстране. И подставляется по полной программе. Во-первых, не знает анкет своих комсомольцев, а во-вторых, если знает, то что-то замышляет. Вот такие дела, – глубокомысленно закончил мой напарник.
Я благоразумно не стал поддерживать этот разговор, на фиг нужно, стучат у нас все, как дятлы, и я в том числе, но было ясно, что все это дело подстроил Никодимов.
Надо сказать, что дипломаты у нас были весьма заносчивыми людьми, а их жены большей частью еще те стервы. Поэтому они не особо снисходили до нужд и дел обслуги. Большинство из них понятия не имело, что у повара посольства имеются родственники в Финляндии. И если бы я не признался Крапивину, тот на полном серьезе, двинул бы мою кандидатуру в массы и попал. В принципе не такая серьезная это была ошибка, но вполне возможно, что из-за нее он не получил бы ожидаемое повышение, или еще что-то, ведь ясное дело, что он тоже является сотрудником КГБ.
Интересно, за что Крапивин попал в немилость к Никодимову, что тот ему такие мелкие пакости творит? – подумал я. – Метит на его место? Вполне возможно. Наше посольство еще та банка с пауками. Хотя не мое это дело. Главное, что от должности комсорга благополучно откосил.
Окончательно это выяснилось через неделю, на отчетно-перевыборном собрании, когда Крапивин выдвинул кандидатом в комсорги делопроизводителя Галину Николаевну Зинченко.
Галю до этого времени я почти не замечал. Это была такая «серая мышка», незаметно появляющаяся на работе и незаметно с нее исчезающая.
Сейчас на собрании, на ее лице мы не видели никакого энтузиазма, по поводу новой нагрузки. Зато все остальные присутствующие комсомольцы резко приободрились.
– Хорошо, что не меня, – было написано на их лицах.
Естественно, что все собрание шло по накатанной дороге. Мы дружно признали отчет комсорга Крапивина удовлетворительным, и выразили благодарность за успешную работу. А затем также единогласно выбрали новым комсоргом комсомолку Зинченко Галину Николаевну.
Поднимая руки, все в душе надеялись, что она не будет нас так давить Ленинскими зачетами, и прочей ерундой, как это делал Крапивин. И мы, приняв новые социалистические обязательства в честь двадцать пятого съезда КПСС, на этом свою комсомольскую работу сможем завершить до следующего года.
В первое воскресенье октября у меня был выходной. Мы с Анатолием Владимировичем договорились, что будем давать друг другу отгулы через воскресенье. Коменданту на это было наплевать, главное, чтобы все те, кто питался в нашей столовой, получили свои завтраки, обеды и ужины, а как мы это делаем, его не волновало. Волновали его совсем другие проблемы, но в Финляндии они были трудно разрешимы. Не то, что в Сирии, или Иране, где такой же комендант посольства ухитрился продать на сторону все унитазы для строящегося здания дипмиссии. Эту историю рассказал мне еще Петрович.
Здесь в законопослушной стране с этим делом было намного сложней. Хотя я не сомневался, что наш Корней Несторович чем-нибудь да промышляет.
Ритта все же позвонила второй раз и посетовала, что я к ним не приезжаю. Намек я понял и в первый свой выходной за месяц решил съездить к ней в гости, не забыв, конечно, поставить в известность Никодимова.
Выехал рано утром, затемно. Дорога была знакомая. Машина, все свои восемь лет получавшая нормальное техобслуживание, финское масло в двигатель и приличную резину, почти бесшумно пожирала километры. Да, это не в Риттиной жучке катиться, когда Армас дышит в мою сторону перегаром.
К десяти утра я уже был на месте.
Родственники приняли меня приветливо. Ну, как приветливо? Для финнов, так очень здорово. Ритта улыбнулась и кивнула мне головой, когда открывала дверь. А Армас выглянул из кресла качалки, где он читал газеты и, приветственно махнув рукой, издал какой-то неопределенный звук, то ли кашлянул, то ли еще хуже.
До обеда я рассказывал им, как отдыхал дома, куда ездил. Между делом сообщил, что отец хотел бы получить приглашение не только на него, но и на жену. Ритте такой пассаж пришелся явно не по душе. Она тут же начала вспоминать своего деда Ярви, который в свое время обгулял чуть не половину женского населения Суоярви, небольшого городка в Карелии, где их семья жила до войны. И его правнук, то бишь мой папахен, явно пошел в него, раз завел себе вторую жену.
– Не пошлю я ему никакого вызова, – твердо заявила старушка. – Нечего сюда всяких horatsu привозить, их и без неё здесь хватает.
– Однако, у старушки характер не сахар, – подумал я. – То-то её Армас так явно побаивается.
От волнения Ритта даже порозовела, и чтобы её дальше не злить пришлось переводить разговор на другие темы.
Обед был скромный, без изысков, но я другого и не ожидал. После обеда за чашкой кофе Ритта вновь вернулась к теме моего переезда к ним, намекая, что все нажитое имущество она хотела бы оставить мне.
Тут я решил, что пришла пора поговорить о деньгах.
– Ритта, послушай, – обратился я к старушке. – Я смог привезти сюда деньги нашей семьи. Хотелось бы перевести их, или в марки, или доллары, как получится, и открыть счёт на меня в вашем банке.
Благодушное выражение вмиг ушло с лица родственницы. На меня смотрела деловая женщина. Та, что беженкой вместе с отступающей армией попала в Финляндию, не имея ни копейки денег и ни родственников. И за прошедшие годы смогла из посудомойки и подавальщицы в мелкой забегаловке стать владелицей неплохого кафе и хозяйкой большого дома. Вот только бог не дал им с Армасом детей. Видимо, голод военных лет так просто не прошел.
Она не спрашивала, откуда у меня такие деньги, по финским понятиям это крайне невежливо.
Пару минут молчала, видимо, думая, что ответить, а потом сообщила:
– Алекс, у меня есть кое-какие знакомства, но хотелось бы уточнить, сколько именно денег у тебя на руках.
Вместо ответа я вынул из карманов пять пачек сторублевок и положил на стол.
Ритта сняла резинку с одной пачки и задумчиво повертела в руках одну банкноту.
– Интересно, вроде бы до войны в России были другие деньги, Это ведь Ленин на банкноте изображен? – задумчиво спросила она.
Я подтвердил.
– Да, бабушка, такие купюры у нас начали выпускать с 1961 года, а ты, значит, еще довоенные помнишь.
– Почему бы и нет, – улыбнулась та. – Мне в сорок первом году уже тридцать четыре года исполнилось, я сучкорубом в леспромхозе работала.
Я неверящим взглядом смотрел на сухую фигурку бабули. Неужели она могла обрубать сучки тяжелым топором?
– Что не верится? – улыбнулась она. – Я в молодости сильная была, не то, что сейчас. Правда, Армас?
Толстяк, внимательно разглядывающий деньги, сразу подтвердил.
– Да Ритта очень сильная была и красивая.
Он встал и вышел из кухни и скоро пришел назад с толстым альбомом. На его первой странице была вставлена в рамку их свадебная фотография. Ритта в свадебном платье действительно оказалась довольно крупной женщиной, правда, красивой ее мог назвать только, тогда ещё стройный Армас, стоявший рядом с ней с глуповатым видом.
Как-то незаметно тема моих денежных средств ушла на второй план, перейдя в рассматривание семейного альбома. Видимо, до Ритты еще не дошло, сколько марок можно получить за мои пятьдесят тысяч рублей, если обменять их с умом.
К счастью, в толстом альбоме фотографий имелось немного. У Ритты фотографий родных почти не было. Только фото матери и пресловутого деда Ярви, на которого, действительно, очень был похож мой отец. У Армаса фотографий имелось больше, но в основном родителей и брата с женой.
Покончив с альбомом, мы вновь вернулись к моим деньгам.
Ритта, аккуратно сложила разлетевшиеся по столу купюры в пачку, перетянула её резинкой и спросила.
– Алекс, ты оставишь у меня эти деньги, или заберёшь с собой?
Думал я недолго. Дома у меня оставалось сто шестьдесят пять тысяч рублей. И даже если с Риттой что-то произойдет и деньги пропадут, ничего страшного не случится. Как деньги пришли, так и ушли.
– Бабушка, конечно, оставлю. Если что-то у тебя получится сделать, просто позвони и попроси приехать в гости, по телефону ничего говорить не надо.
– Я понимаю, – с серьёзным видом ответила Ритта. – мы знаем, что за вами следит Кагебе, у нас в газетах постоянно об этом пишут. До того, как я тебя нашла, мне это было читать не интересно, а сейчас всё читаю, что пишут о Советском Союзе. Вот собираюсь на могилу родителей съездить, мне говорили, что сейчас это можно сделать. Хочется побывать в местах, где молодость прошла, пока ещё жива.
Вечером в сторону Хельсинки я возвращался с чувством исполненного долга.
Что не говори, а деньги, спрятанные в машине, меня изрядно напрягали.
Странно было испытывать облегчение, расставшись с суммой, на которую сейчас можно было купить десять двухкомнатных квартир. Притом отдал я эту сумму просто в руки дальней родственницы, без всяких расписок и прочих ухищрений. Но я уже решил, будь, что будет. Если что, как пришли, так и ушли. Плакать не буду.
Что это рожа у тебя такая довольная? – поинтересовался сосед, когда я с пакетом всяческой снеди ввалился в квартиру. – Никак подарков надарили?
– Хм, ну не буду же объяснять, что, наконец, избавился от возможных неприятностей с хранением денег в машине, – подумал я.
– Ну, моя бабушка считает, что, несмотря на профессию, кормят меня плохо, поэтому снабжает доппитанием, в основном молочным, так, что чего мне быть недовольным, сщас вот сметанки полопаем, – сообщил я Семенихину и, подойдя к холодильнику, начал выкладывать в него сыры, молоко, сметану и прочие деликатесы с молокозавода Тойво Пеккарайнена.
– Неплохо, однако! – уже за ужином оценил Толик яства от Пеккарайнена. – Мне, кстати, в такой упаковке здесь сыры еще не попадались.
– Наверно, его продукция вся в Иоэнсуу расходится, и смысла не возить в Хельсинки, – предположил я.
– Наверно, – согласно мотнул головой Семенихин, намазывая толстым слоем желтое масло на белый ноздреватый хлеб, слегка пахнущий дрожжами.
– Эх, благодать! – вздохнул он, умяв полбуханки хлеба с маслом и сыром и запив все это кружкой кофе. – Хорошо финны живут. Мне перед отъездом письмо от сестры из Иваново пришло, так она писала, что сливочное масло у них в магазинах пропало.
– Э, дружок, я в такие игры не играю, – подумалось мне. – В Союзе, на кухне я бы такой разговор поддержал, а здесь на фиг надо. Слишком разговорчивые индивидуумы у нас быстро домой возвращаются.
– А я в Петрозаводске, совсем недавно перед отъездом заходил в магазин, так на прилавке лежало масло нашего молокозавода, соленое, несоленое, шоколадное и Вологодское, и никаких очередей, – сообщил я, как бы между делом.
Самое интересное, что нисколько не сочинял. Если с мясом у нас начались проблемы с началом семидесятых годов, то масло периодически стало пропадать только в начале восьмидесятых. Ну, а с середины восьмидесятых, как только к власти пришел известный комбайнер, пропало абсолютно всё и даже водка. А к перестройке по талонам продавалась и перловка.
Толян мне явно не поверил, но промолчал, видимо понял, что не тот разговор завел.
До Нового года, Ритта приехала ко мне один раз, привезла опять сумку молочки. Она подгадала к моему выходному, поэтому нам никто не мешал обсуждать все, что угодно. Но старушка всерьез приняла мое предупреждение об осторожности, и все время посматривала на стены комнаты, как бы выискивая место, где спрятаны микрофоны Кагебэ.
Поэтому разговор о деньгах она завела только, когда я вышел проводить ее к машине.
– Алекс, мне пришлось поднять старые связи, чтобы выполнить твою просьбу, и обменять твои деньги на доллары, – задумчиво улыбнулась бабуля. – Посоветовалась со знающими людьми и решила счет не открывать. Тебе ведь огласка не нужна, и вопросы могут возникнуть у налоговиков. Так, что все деньги тридцать девять тысяч долларов положены на хранение в ячейку в Дойче банке. Никто, кроме нас не знает, что там хранится. Я арендовала ее на твое имя. Вот, смотри, сколько пришлось потратить из твоих денег.
Тут Ритта протянула мне листок, где каллиграфическим почерком были выписаны все ее расходы по этому делу.
Когда я, не читая, машинально сунул бумагу в карман, бабушка воскликнула.
– Алекс! Я дала тебе этот листок, чтобы ты его прочитал и уничтожил, а не убирал в карман. У вас в стране очень сильная спецслужба. Мы с Армасом недавно фильм посмотрели о Джеймсе Бонде, так даже тот с трудом убежал от них. Немедленно достань и прочитай, сразу отдашь мне, я увезу домой и сожгу.
Мысленно я посмеялся. Ритта уже художественный фильм воспринимает, как реальность.
Пришлось, чтобы не волновать пожилого человека, хотя с моей точки зрения она вполне себе молодежь, даже семидесяти лет не исполнилось, внимательно ознакомиться с расходами и доходами, после чего листок отдал Ритте, а взамен получил ключик от сейфа.
– Ну, и где мне этот ключик хранить? – сразу озаботился я этой проблемой. – Ладно, пока я в Финляндии, можно спрятать его в машине. В Союзе такой номер не пройдет. Машину могут украсть, ограбить и прочее. Ну, бог с ним, приеду домой, тогда буду разбираться.
Проводив Ритту, я ушел домой. Вроде бы на улице было не слишком холодно, но я капитально продрог.
Сняв куртку и оставшись в толстом свитере, я поставил чайник. Выпив вприкуску чашку крепчайшего чая, глянул на часы. До прихода соседа оставалось еще немало времени. Но организм чего-то требовал.
– Выпить что ли, ради такого события? – подумал я и полез под кровать, где в чемодане сиротливо лежала бутылка Столичной.
Но пить одному оказалось не в кайф, поэтому, дернув рюмашку, я занялся приготовлением ужина.
– Вот это да! Чего празднуем? – воскликнул Толик, зайдя в дверь. – Чувствую, пахнет вкуснятиной!
– Ритта приезжала, опять всякого навезла, – объяснил я причины праздника. – Давай раздевайся и к столу, будем дегустировать Столичную.
– Ни фигасе! Бутылку не пожалел! – удивленно протянул сосед. – Ну, ты даешь, столько марок пролетело зря. Хотя тебе чего беспокоиться, у тебя родня есть, не то, что у меня, сироты казанского.
– Ладно, ладно, хорош прикидываться сиротинушкой, у тебя родни, как у дурака фантиков, – ответил я и первым уселся за стол, подавая пример напарнику.
Так, то оно так, – вздохнул Семенихин. – только моя родня в Москве, да в Иваново, а твоя тут под боком.
После этих слов мы молча посмотрели друг на друга, улыбнулись и больше скользких тем не касались. Допив бутылку, перебазировались в комнату Толика, где он, усевшись за мольбертом, начал объяснять мне особенности сервировки стола в зависимости от цели встречи, времени дня и прочего.
– Скажи-ка мне Александр, какая вилка должна лежать справа от тарелки? – спросил он, смешивая краски на палитре.
Мысленно я усмехнулся. Толик задавал вопросы нечестно. Скажите, где в Советском Союзе в это время подавали устриц? Практически нигде. И я вполне мог не знать, что единственная вилка, лежащая справа нужна для устриц.
– Ишь, ты! знаешь, оказывается! – воскликнул напарник, после того, как я ему сообщил правильный ответ. – Интересно, получается, недавно вылез из своего медвежьего угла и уже в курсе, как устриц едят. Я, к примеру, о твоей Карелии только здесь и узнал. Мне, когда сказали, что напарник у меня оттуда, так я сначала на Корею подумал, удивился еще, что с корейцем работать придется. Даже обрадовался, раскатал губу, что ты меня в корейской кухне подтянешь, а то я в ней не в зуб ногой. Только морковку по-корейски умею делать.
– Значит, корейских блюд ты вообще не видел, – сочувственно сообщил я. – В Корее о твоей морковке никто знать не знает.
– Это как? – удивился собеседник.
– Да очень просто, придумали её не так давно корейцы, живущие в Средней Азии. Скучали по своей любимой кимчи, а пекинской капусты у них не имелось, вот и заменили её морковкой, а специи чесноком. Так, что её скорее надо советской назвать, или среднеазиатской.
– Ха-ха-ха, – засмеялся Толик. – В Москве в одном кабаке, названия не скажу, когда подают эту морковь, то намекают, что только у них она настоящая, потому, что её повар из Пхеньяна делает. Во врут, окаянные!
А чего ты там о кимчи говорил, или как её там?
Пришлось объяснять ему, что такое кимчи и с чем его едят. Я, правда, не мог его есть вообще. Казалось, что во рту жгучая, кислая бомба. Чтобы привыкнуть к корейской еде, надо жить в Корее с детства.
Тем не менее, Толик достал толстый блокнот и в него аккуратно переписал рецепт кимчи. Ну, насколько я его помнил. Вполне мог перепутать пару пряностей.
Увы, сегодня только седьмое декабря 1975 года и об Интернете можно только мечтать. Сейчас самый полный список рецептов в стране, это книга о вкусной и здоровой пище. И только в таких толстых блокнотах, как у Толи имеется море информации, чем питаются наши высшие партийные руководители и прочие небожители.
Нет, если придти в большую библиотеку, чтобы найти интересный рецепт, это вполне можно сделать. Только времени на это придется потратить в сотни раз больше, чем навести курсор и просто щелкнуть кнопкой мышки.
Для начала нужно найти время приехать в библиотеку. Затем поработать с длинным рядом каталогов и выбрать нужные формуляры книг, притом, никто не гарантирует, что в этих книгах найдется нужная вам информация. Затем пишете заявку, где перечисляете выбранные номера ваших книг и если библиотека продвинутая, пневмопочтой отправляете заявку в книгохранилище. Проходит часа два, и вы с кучей книг усаживаетесь за стол, перелистываете их и обнаруживаете, что нужной информации в них не имеется.
Вновь отправляетесь к каталогу, ищете новую литературу. Но в это время звенит звонок. Библиотека заканчивает свою работу.
– Ничего страшного, приходите завтра, – с улыбкой советует библиотекарь, глядя на ваше огорченное лицо. А вам не до улыбок, впустую прошел выходной день.
Все это я вспоминал, пока облизывался, как кот на сметану, на блокнот напарника. Очень уж хотелось ознакомиться с его содержимым.
Толик под влиянием небольшой дозы алкоголя, стал довольно благодушен и, заметив мои взгляды, кидаемые на блокнот, протянул его мне.
– Держи, можешь переписать все рецепты себе.
– Не жалко? – спросил я.
– У меня таких блокнотов дома штук десять, так, что здесь только малая часть записей, бери, пока я добрый, – сообщил напарник.
Естественно, я от такого предложения отказаться не мог и, прихватив блокнот, ушел к себе в комнату. Надо было срочно переписать всё, а то назавтра Толик, протрезвев, потребует вернуть его записи.
Остаток декабря прошел незаметно. В посольстве готовились к встрече Нового Года. Какой-то финский фермер привез красивую елку, ее установили в холле посольства, и все кто мог активно принимали участие в ее украшении. Мы же с Семенихиным были избавлены от этой заботы, за нами был праздничный стол. Последние дни перед тридцать первым декабря мы работали по стахановски, стараясь выполнить все пожелания работников посольства. У финнов к этому времени основной праздник Рождество уже заканчивался, поэтому гостей из финского МИДа ожидалось немало, и нам нельзя было ударить в грязь лицом.