Клинок двух земель

Они достигли воды. Прибой пытался забрать их обратно. Волна ударила в борт плота, окатив их с головой. Соленая вода попала в открытую рану на руке Алессандро. Он выгнулся дугой, теряя сознание от болевого шока, и случайно ударил здоровой ногой по лицу наклонившуюся Юкико. Разбил ей губу.

— Плыви, — прохрипел он, когда смог дышать. — Брось меня. Ты успеешь добраться до материка одна. Возьми припасы.

— Заткнись, — она сплюнула красный сгусток в воду. — Если ты еще раз предложишь мне бросить тебя, я утоплю нас обоих прямо здесь. Мой род Дзен не оставляет своих мертвецов врагу, даже если этот враг — собственная слабость.

Она столкнула плот. Забралась на бревна, рухнув без сил на настил. Плот медленно пополз прочь от острова. Остров исчезал в дымке долго. Сначала пропали пальмы. Потом черная скала. Последним растаял валун-черепаха. Алессандро смотрел назад, пока горизонт не стал идеально ровной линией. Только тогда он позволил себе закрыть глаза.

Часть четырнадцатая. Великий синий скат

Тихий океан огромен настолько, что человеческий разум ломается от попыток осознать эту пустоту. Здесь нет времени. Есть только солнце, встающее на востоке, и солнце, тонущее на западе. Между этими событиями — бесконечное синее полотно.

Их запасы составляли: два литра дождевой воды, собранной в складках паруса; полмешка корней маниоки, сгнивших наполовину, но годных к варке; десяток кокосов; и труп крупной акулы, которую Юкико забила веслом, когда та попыталась перевернуть плот. Мясо акулы пришлось есть сырым — огня не было. Сырое акулье мясо жесткое, пахнет аммиаком и отвратительно на вкус, но оно дает белок. Белок держит мышцы на костях.

Главной проблемой стала не жажда. Главными врагами стали безумие и кожа. Солнце работало как линза. Через неделю пребывания на плоту плечи Юкико превратились в один сплошной пузырь. Кожа слезала лоскутами, обнажая алое мясо. Лицо распухло до неузнаваемости. Глаза заплыли щелочками. У Алессандро началось то, чего он боялся больше смерти — сепсис. Рана на руке, несмотря на ежедневные промывания (они использовали собственную урину как самый стерильный доступный раствор), воспалилась. От локтя до плеча пошла красная полоса лимфангита. Температура поднималась так высоко, что ночами его трясло в ознобе, хотя воздух был раскален.

В моменты просветления он учил её русскому языку. Это помогало не слышать крик собственного тела.

— Повторяй: вода, — шептал он, глядя в зенит.

— Во-да, — послушно повторяла она, слизывая соль с верхней губы.

— Камень.

— Ка-мен.

— Любовь.

— Лю-бовь, — она произносила слово осторожно, как берут в руки ядовитую змею. — Что оно значит?

— Это когда боль другого человека становится важнее твоей собственной, — ответил Алессандро и снова провалился в темноту лихорадки.

Шторм застал их на двенадцатый день плавания. Маленький, шквалистый, рожденный столкновением теплых и холодных течений. Он налетел внезапно. Небо за полчаса стало цвета индиго.

— Держись за леер! — крикнул Алессандро, хотя голосовые связки отказывали. — Не давай парусам полоскать!

Юкико, обезумевшая от боли в обожженной спине, привязала себя к центральному бревну тем самым тросом, что спас их при крушении. Алессандро сделал то же самое. Волны были небольшими, но короткими и злыми. Они били в плот снизу, пытаясь проломить настил. Одно бревно лопнуло с выстрелом винтовочного затвора. Плот перекосило.

А потом пришел дождь. Благословенный, ледяной, хлещущий по открытым ранам. Они открыли рты, ловя капли. Вода текла по лицам, смывая гной и соль. Это было лучшее ощущение в жизни Алессандро — чище первого поцелуя, слаще вкуса победы над Куросавой.

Но радость длилась недолго. Дождь принес молнию. Разряд ударил в верхушку мачты. Вспышка ослепила их. Запахло озоном и паленым волосом. Плот загорелся. Тонкие сухие лианы вспыхнули как трут.

— Вода! — взвизгнула Юкико, пытаясь развязать узлы обожженными пальцами.

Узлы затянулись намертво. Алессандро действовал на инстинктах. Инстинктах мечника. Там, где сила бесполезна, работает геометрия. Он перегнулся через край горящего плота, рискуя свернуть шею на волнах, и начал бешено молотить ногами по воде, создавая тягу. Одновременно он всем весом навалился на противоположный край настила. Плот накренился. Горящие лианы соскользнули в воду и зашипели, погаснув. Это заняло секунды. Но Юкико смотрела на него так, будто увидела призрак Рэна.

После шторма наступил штиль. Зеркальный штиль. Море превратилось в ртуть. Ни ветерка. Солнце стояло прямо над головой. Вода кончилась через сутки. Кокосы высохли. Корни маниоки покрылись белой плесенью, светящейся в темноте — фосфоресцирующий грибок, съедающий мозг.

Юкико начала видеть людей.

— Смотри, — говорила она, указывая пальцем за борт. — Там лодка. Дедушка Хэйтаро машет нам веслом. Почему мы не причаливаем? Он ругаться будет за наше молчание.

— Молчи, — просил Алессандро, сжимая её руку своей единственной здоровой конечностью. — Это марево.

— Нет, это рыба! — вдруг радостно кричала она через час. — Летучая рыба! Еда!

Рыба действительно прыгала. Сотни серебристых тел взлетали из воды и падали прямо на палубу их плота. Это было чудо. Манна небесная. Они ели рыбу сырой, высасывая глаза и грызя кости. Жир немного смазал пересохшие глотки.

На девятнадцатый день дрейфа Юкико перестала говорить по-японски. Она полностью перешла на русский, который знала всего из десятка слов.

— Холодно, — шептала она, лежа под палящим солнцем. — Мама, дай пирожок. Алессандро, почему снег зеленый?

Её рассудок источнился, как папирус. Она путала прошлое и настоящее. Иногда она называла его Мураками-сенсеем и пыталась извиниться за смерть учителя. Иногда принимала его за своего младшего брата, погибшего много лет назад.

Алессандро держал её. Физически. Когда она в бреду пыталась встать и пойти по синему небу в лес, он наваливался на неё всей массой своего тяжелого торса, прижимая к горячим доскам, и пел. Он пел русские колыбельные, которых почти не помнил. Выходило нескладно, гортанно, но ритм успокаивал её сердце.

На рассвете двадцать второго дня он увидел птицу. Не белую крачку, которая сопровождает корабли в надежде на объедки. Это был фрегат. Огромная черная птица с раздвоенным хвостом. Фрегаты не улетают далеко от земли. Их крылья созданы для маневрирования между деревьями, а не для трансатлантических перелетов.

— Земля, — просипел Алессандро. — Юкико. Посмотри. Земля.

Она открыла глаза. Белки глаз были кровавыми от лопнувших сосудов. Губы покрыты коркой черной крови.

— Я вижу, — спокойно сказала она. — Это кладбище. Там все наши. Пойдем к ним?

— Позже, — пообещал он. — Сначала поздороваемся.

Через четыре часа они увидели цвет воды. Она сменилась с глубокого ультрамарина на грязновато-зеленый. Под килем замелькали темные пятна — рифы. А затем ветер, которого не было три недели, принес запах. Сладковатый, гнилостный, мощный запах тропического леса. Запах влажной земли, орхидей и разложения.

Плот начало нести на барьерный риф. Острые кораллы ждали их, готовые превратить древесину и человеческие кости в фарш. Юкико, собрав последние крохи воли, доползла до руля — доски, привязанной веревками. Она налегла на него, используя свой вес. Плот нехотя развернулся боком. Их протащило вдоль рифа. Бревна трещали. Осколки кораллов размером с нож впивались в дерево в дюйме от ног Алессандро.

А потом дно ушло вниз. Их выбросило в узкий канал между рифом и берегом. Волны тут были спокойнее. Плот ткнулся носом в нечто мягкое. Черный вулканический песок.

Юкико попыталась встать, чтобы сойти первой, как положено капитану. Ноги подогнулись. Она упала лицом в песок, да так и осталась лежать, тихо всхлипывая — не от боли, а от того факта, что твердая земля наконец приняла их.

Алессандро выполз следом. Он перевалился через борт и упал на живот. Песок был невыносимо горячим, но он целовал его. Он кусал его, чувствуя на зубах кристаллики кварца.

Где-то в глубине острова, скрытые стеной зелени, закричали обезьяны-ревуны. Звук был похож на вой банши, предвещающей смерть. Алессандро поднял голову. Его губы растянулись в улыбке. Больше половины зубов отсутствовало. Левая половина лица висела мертвой маской. Правая глазница покраснела.

— Добро пожаловать домой, — сказал он пустой бухте на смеси четырех языков. — Теперь начинается настоящая работа.

Часть пятнадцатая. Долина двух теней

Земля под ними дрогнула. Это был не прибой — это было дыхание острова. Где-то в глубине джунглей, скрытый плотной стеной испарений, ворочался вулкан. Низкий, утробный гул отдавался в костях Алессандро сильнее, чем недавняя лихорадка.

Они пролежали на черном песке до заката. Никто из них не мог заставить мышцы работать. Юкико уснула первой — просто провалилась в темноту, лежа щекой на мокром песке, смешанном с золой. Алессандро остался бодрствовать. Его тело весило меньше, чем пустой бурдюк, но каждая кость была сломана усталостью. Он лежал и смотрел, как тени от пальм вытягиваются, превращаясь в когтистые лапы.

Первым делом они нашли воду. Не благодаря чуду — благодаря мухам. Зеленые мясные мухи роились над зарослями пандануса в ста ярдах от берега. Там оказался ручей. Пресная, ледяная вода, пахнущая мхом и минералами. Они пили, пока их не стошнило чистой жидкостью. Обезвоженный организм отверг избыток.

Ночью пришел холод гор. Несмотря на широту, остров имел сложный рельеф. Как только солнце скрылось за хребтом, температура упала градусов на двадцать. Влажность превратила воздух в клей. Начались тропические ливни — короткие, яростные, бьющие по листьям так, словно небо разрывали на части. Алессандро разжег первый огонь. Вытащил из кармана штанов огниво, которое носил при себе со времен службы у Рэна. Высечь искру о намокший камень казалось невозможным, но правая рука помнила движение: резкое, короткое, от плеча. Сухой трут из сердцевины пальмы занялся. Юкико сидела напротив, завернувшись в обрывок паруса, и смотрела на пламя пустыми глазами. Огонь отражался в её зрачках, возвращая им осмысленность.

— Мы живы, — сказал он, протягивая ей кусок сырой рыбы, оставшейся с плота.

— Пока, — ответила она и впилась зубами в мясо.