Египтянин. Путь воина

10

Ренси вернулся в свою комнату и быстро собрал вещи. Он думал о том, что Саис так и не принял его, что для всех он остался здесь чужаком, и решил возвращаться домой, в родной Танис, где жила его мать. Но, как и прежде, медлил: в нём жила надежда снова увидеться с Мерет.

Он сказал об этом Депету, и тот с неожиданной для Ренси готовностью предложил ему свой кров:

– Живи у меня, сколько хочешь.

– Я не хочу стеснять тебя, к тому же, мне привычнее жить одному, – сдерживая радость, скромно отозвался Ренси. – Полагаю, тебе тоже. Как только я найду подходящее жильё, избавлю тебя от своего присутствия.

Депет пропустил его слова мимо ушей.

– Вода на очаге уже закипела. Может, ты вымоешься, – это тебя освежит. А я тем временем приготовлю нам поесть.

Депет наполнил горячей водой длинный овальный ушат. Ренси разделся, кинув свою набедренную повязку прямо на пол, опустился в воду и со вздохом облегчения вытянул ноги. Он мылся долго и с удовольствием, тщательно выпаривая известняковую пыль из всех пор. Затем, взбив мыльные стружки до появления пены, сбрил щетину и удалил волосы под мышками и на лобке. Депет же помог ему обрить голову.

– Жрецы поручили тебе работу, и ты исполнил её: тебя не за что винить, – говорил Депет немного погодя, потягивая прохладное пиво и закусывая его маленькой маринованной луковицей. – Уверен, никто не справился бы с этим заказом лучше тебя.

– У Нехо, как и у жрецов, на этот счёт иное мнение, – хмуро возразил Ренси, в груди у него всё ещё клокотали обида и гнев.

Они сидели на циновке, за столом, уставленным блюдами с гороховой похлёбкой, жареной уткой, салатом из огурцов и посыпанными сезамом хрустящими хлебцами. Депет всё-таки закончил роспись стены, над которой до этого трудился вместе с Ренси, и на часть выплаченных номархом денег закупил свежие продукты для ужина.

– Не могу объяснить их поступок иначе, как невежеством и косностью ума. Или просто завистью к твоему таланту. А, может, всем вместе взятым, – высказал своё мнение Депет и, взяв с блюда утиную грудку, впился в неё зубами.

Ренси с задумчивым видом сделал глоток пива и, помолчав, произнёс:

– Мне кажется, Нехо испытывает ко мне личную неприязнь. Возможно, из-за моих отношений с Мерет.

– Тогда тебе следовало бы выкинуть Мерет из головы, – посоветовал ему Депет. – Насколько я знаю Нехо, этот человек ничего не забывает и ничего не прощает. Я бы никому не пожелал заполучить в нём врага.

– Думаю, что я его уже заполучил, – угрюмо отозвался Ренси, ощущая неясную тревогу.

На следующий день Ренси принялся подыскивать новые заказы, заходя в храмы, расспрашивая знатных горожан, не нужен ли мастер для работ в возводящихся ими гробницах. Ему отвечали отказом: где сдержанно-вежливо, а где – холодно и даже враждебно. К концу недели безуспешных поисков, когда Ренси уже отчаялся найти хотя бы какую-то работу, в доме Депета появилась неожиданная заказчица.

Пару минут оба мастера не могли оторвать взгляд от стройной молодой женщины, над головой которой юная служанка держала зонтик от солнца. Очень светлая, с перламутровым оттенком кожа, серые глаза и золотистые волосы – необыкновенный для египтянки облик поразил Ренси. Платье на ней было цветистое, из тонкой ткани, сквозь которую просвечивало совершенных линий тело; на изящных ножках – белые полусапожки с вырезом, непривычная для египтян обувь. И всё же блеск волосам она придавала, следуя египетской моде, с помощью ароматных масел: её окружало облако из запахов розы и жасмина.

– Я Фаида, – представилась женщина просто и в то же время с неким вызовом, может, даже с гордостью.

– Фаида? Ты? – У Депета округлились глаза.

– Ну да, я. Не пойму, что тебя так удивило. – Красавица вскинула тонкие брови. Лёгкое чужеземное произношение придавало её речи особенное очарование.

– Я слышал, что некая Фаида отказала в свидании самому Ипусеру, члену Кенбета7, хотя он предлагал ей мешок золота весом в десять дебенов8, – прибавил Депет, беззастенчиво разглядывая женщину с головы до ног.

Серые глаза Фаиды сощурились от сдерживаемого смеха.

– Люди любят преувеличивать. Но сколько бы дебенов ни весил тот мешок, правда в том, что я бы не продала за них ни своё время, ни свои ласки. Такие мужчины, как этот надутый индюк Ипусер, определённо не в моём вкусе.

Хотя Ренси достиг зрелости мужа, о развлечениях плоти со случайными женщинами он не помышлял. Те женщины, которые «годились для постели», были чужды ему. У него никогда не появлялось желание пойти в «Дом утех», чтобы купить любовь за деньги. Фаида была одной из таких «жриц любви», только услуги её стоили очень дорого и она могла сама выбирать, от кого принять предложение, а кому отказать.

– Я скажу без обиняков, зачем пришла, – продолжила гетера, серьёзно глядя на Ренси. – Я хочу заказать у тебя статую.

– Почему именно у меня? – удивился Ренси.

– Потому что я считаю, что у тебя крепкая рука. Убедительное объяснение?

Ренси пожал плечами.

– Ты представляешь, сколько ваятелей с не менее крепкими руками будут бранить тебя? – с лёгкой иронией сказал он. – Ведь здесь у тебя богатейший выбор – в Саисе живут полдюжины лучших мастеров Та Кемет…

– Послушай, мастер Ренси, – в нетерпении перебила его Фаида. – Я хочу, чтобы мою статую изваял ты, и ни о ком другом слышать не желаю. Мешочек с золотыми кольцами в треть дюжины дебенов тебя устроит? Щедрая плата, не правда ли? Ну как, по рукам?

– Я не нуждаюсь в деньгах: об этом позаботился мой отец, когда решил завещать мне свои сбережения.

Однако несговорчивость Ренси, вызванная напором гетеры, ничуть не поколебала её настойчивости.

– Тогда почему бы тебе не принять мой заказ только из любви к ваянию? – неожиданно предложила она, слегка склонив голову набок и с лукавыми искорками в глазах разглядывая юношу.

Какое-то время они молчали, глядя друг другу в глаза и будто изучая друг друга.

– Меня насторожили слова «мою статую», – наконец произнёс Ренси раздумчиво. – Ты что же, намерена построить для себя усыпальницу здесь, в Саисе?

Короткий негромкий смешок был ему ответом.

– С чего ты взял, что мне нужна статуя для гробницы? Я пока не собираюсь отправляться в царство Аида. Нет, мастер Ренси, я хочу, чтобы ты ваял с меня цветущей и полной жизни. А своей статуей я собираюсь украсить свой же собственный дом. Или сад, я ещё не решила.

Ренси был откровенно озадачен. В его стране изваяниями правителей и вельмож обставляли «дома вечности»: в них душа умершего ждала своего возрождения. Смерть, которая не считалась концом существования человека, возвеличивала царя и знать: искусство скульптуры было ориентировано на потустороннюю жизнь. Лишь в храмах разрешалось помещать статуи фараона, чтобы его подданные могли лицезреть божественный облик сына Ра и восхищаться его величием. Самое большее, что можно было встретить в доме египтянина, это статуэтка бога-карлика Беса, который оберегал домашний очаг.

– Я хочу, чтобы ты сделал с меня статую нимфы, – деловито продолжала Фаида, не обращая внимания на задумавшегося Ренси. – Нимфа в переводе с моего языка значит невеста, юная дева. Это богини, которые посылают удачу и плодородие…

– Чтобы я ваял богиню с земной женщины? – осторожно уточнил Ренси.

– Не вижу в этом ничего предосудительного, – возмутилась гречанка. – Ты думаешь, прославленные скульпторы моей страны, создавая изображения богинь, не брали в качестве моделей известных гетер или своих любовниц? А, впрочем, зачем я это говорю? Разве твоя последняя работа – статуя богини Нейт – не была копией смертной женщины?

Лицо Ренси болезненно сморщилось: последними словами гречанка невольно разбередила его рану.

– Я стоял на неверном пути, когда согласился принять заказ жрецов храма Нейт, – проговорил он голосом, в котором, вопреки его словам, не было ни капли сожаления. – Но с тех пор я не делаю статуй женщин.

Он заметил, как вспыхнули щёки и сошлись брови у Фаиды.

– Вижу, ты совсем возгордился! Только вряд ли твоя гордыня принесёт тебе славу больше той, что разнесли по стране твои работы, – с этими словами гречанка повернулась, сделала знак служанке с зонтиком, и обе покинули дом Депета.

Ренси повернул голову к Депету, пристально вгляделся в его лицо.

– Откуда она узнала про статую богини Нейт? Ведь её видели только жрецы и Нехо… Кто же тогда разнёс по городу слух об этой работе?

Депет промолчал, отведя глаза в сторону.

– Депет? – требовательно вопросил Ренси.

Виноватый взгляд исподлобья был ему ответом.

11

Надвигалась тяжкая знойная пора. Цветы в саисских садах увяли от зноя, листва на деревьях и кустах выгорела и побурела. В безветрии сильнее, чем обычно, ощущался в воздухе сладкий аромат благовоний: из храмовых курильниц поднимались к небу дымные струи аравийских смол. Зато над кварталами бедноты и над окраинами города висел удушливый запах рыбы и овощей, пролежавших весь день на жаре.

Над той частью Саиса, где располагались мастерские и жилища ремесленников, клубились облака пыли. С утра и до позднего вечера улицы здесь были полны народу. Мастера по выделке обуви шили сандалии из папируса или кожи, которые не каждому египтянину были по карману: наличие обуви считалось признаком состоятельности и благополучия; над мастерскими кожевников в пыльном воздухе витал смрадный запах шкур, мокнущих в чанах. Без устали трудились ткачи, торопясь выполнять заказы в срок: помимо схенти9, доступных каждому, большим спросом пользовались разнообразные плащи и заимствованный у сирийцев нарамник10. В ювелирных мастерских толпились, любуясь уже готовыми золотыми цепями, кольцами, ожерельями и браслетами, зажиточные заказчики. Кузнецы трудились в кожаных фартуках, обнажив свои плотные тела до пояса; из мастерских по изготовлению алебастровых рельефов доносился стук молотков и визг напильников.

Ренси раздражали и эти звуки, и люди, постоянно входившие и выходившие из мастерской художников, что была напротив дома, где жил Депет. Уличный шум, возгласы и толпы прохожих – всё это усиливало тоску и ощущение его ненужности. Съезжать от Депета ему не хотелось по той же причине: мысли о полном одиночестве теперь уже пугали его.

Он жестоко страдал: его руки жаждали молотка и резца, но заказов больше не было. Казалось, весь Саис, нет, весь ном, ополчился против него. Это подтверждало заявление Нехо о том, что город находился у него в полном подчинении: любой человек, неугодный номарху, становился здесь изгоем.

– Я сижу совсем без работы, – поделился Ренси своей печалью с Депетом. – Меня не зовут в храмы, местные вельможи при строительстве своих усыпальниц не предлагают мне даже роспись заупокойных плит. Мне необходим хоть какой-нибудь заказ, иначе я погибну.

– Тогда не лучше ли будет для тебя, – осторожно проговорил Депет, – если ты отнесёшься к предложению Фаиды более благосклонно?

– Я уже сказал, что не хочу принимать этот заказ. Я не уверен, что смогу снова ваять женские фигуры, – ответил Ренси, и в голосе его прозвучала мука.

– Без работы, мой друг, ты будешь самым несчастным человеком на свете. И что за беда, если тебе придётся высекать изваяние жрицы любви? Она такая же женщина как все остальные, только, может, красивее многих и… – тут Депет ухмыльнулся и прибавил: – намного веселее…

Ренси покачал головой:

– Говорю тебе, я не знаю, смогу ли снова ваять женщин…

Депет положил свою тяжёлую ладонь на руку юноши и сказал:

– Ренси, посмотри на дело серьёзно. Ты хочешь работать с камнем – значит, бери заказ у гречанки и выполняй его на совесть. Разве для тебя, ваятеля, этот заказ не то же самое, что все предыдущие?

Ренси обречённо вздохнул:

– Пожалуй, ты прав. Что мне ещё остаётся делать? Я согласен…

Дом прославленной в Саисе гетеры, прибывшей в Египет из заморского Милета, стоял на холме, укрытый от солнца акациями, пальмами и тамарисками. Ренси назвал своё имя привратнику, и тот сразу пригласил гостя войти, как будто его здесь уже давно ждали.

Он нашёл Фаиду на веранде под высокой крышей, подпёртой пальмовыми столбами и обнесённой барьером из красного камня. Ренси знал, что это гранит, привезённый с юга страны; ему часто приходилось с таким работать. В невольном порыве он, вместо того, чтобы приветствовать хозяйку дома, устремился к гранитному барьеру, словно к старому знакомому. Его искушённые руки скользнули по гладкой, впитавшей прохладу прошедшей ночи поверхности камня.

– Для меня остаётся загадкой, что может так притягивать в камне? – заговорила Фаида, наблюдая за юношей, и движением руки пригласила его сесть рядом с собой на покрытую барсовой шкурой скамью.

– Если мастер любит свою работу, прикосновение к камню каждый раз обновляет его, – отозвался Ренси, продолжая стоять у барьера. – В руках мастера камень оживает и отдаёт ему своё тепло.

– Камень отдаёт тепло? – ещё больше удивилась гречанка. – Он же холоден и, на мой взгляд, годится только для того, чтобы из него строили или ваяли…

– Во время работы происходит взаимодействие: когда мастер придаёт камню трепет живого тёплого тела. С камнем и обращаться надо как с человеком: прежде чем начать дело, следует постигнуть его существо, заглянуть внутрь.

– Было бы любопытно узнать, что же у меня внутри? – спросила Фаида с присущей ей лукавой улыбкой.

– Будет понятно, как только ты оставишь меня наедине с таким вот камнем, – Ренси провёл по поверхности гранита всей своей широкой ладонью. – Если твой заказ по-прежнему в силе, я готов посетить твою мастерскую.

– Великолепно! – От радости Фаида захлопала в ладоши словно маленькая девочка. – Можешь приходить сегодня же после обеда.

– Я буду здесь завтра, после того, как сияние Амона-Ра окрасит небо, – ответил ей Ренси и, приложив руку к сердцу в знак твёрдого обещания, поклонился. Последнее слово он всё же оставил за собой.

На следующий день Ренси начал набрасывать с обнажённой Фаиды рисунки. Гетера позировала ему без тени стыда или смущения. Напротив, казалось, она гордилась, выставляя напоказ своё совершенное и в этой вызывающей наготе соблазнительное тело.

– Ты должна стать ближе к свету… Откинь назад волосы, склони голову.

Фаида безропотно повиновалась.

– А теперь заложи руки за голову… Да, вот так… так хорошо…

Ренси велел гречанке менять позу десятки раз в день; он то усаживал её, то снова просил подняться, и обходил её со всех сторон, внимательно разглядывая каждую линию её тела. И каждый раз Фаида подчинялась, любопытствуя, что же будет дальше.

А вечером он оттачивал резцы, применялся к весу молотка. С рассветом он начал рубить камень, и работа закипела. Едкая пыль набивалась ему в ноздри и рот, покрывала его потное мускулистое тело, как просеянная пшеничная мука. Он не думал об отдыхе и о еде: его томил лишь давний голод – голод по работе с камнем, и он утолял его дни и ночи напролёт.

С началом работы над скульптурой гетеры Ренси переехал жить к ней в дом; теперь он и ваял, и спал в просторном светлом помещении, которое Фаида отвела под мастерскую. Хотя парадный вход находился с другой стороны дома, до слуха Ренси порою доносились мужские голоса и звонкий смех Фаиды. Их встречи стали реже: Ренси знал, что присутствие гречанки ему больше не нужно, но странная тоска накатывала на него, если Фаида не заходила в мастерскую несколько дней кряду.

Но и мысли о Мерет не покидали его ни на день. Только теперь, когда Саисский дворец был навсегда закрыт для него, Мерет казалась ему более недосягаемой, чем когда-либо. И он терзал себя вопросом, на который не было ответа: помнит ли она ещё о нём?..

Ренси обтачивал круглые бёдра статуи, когда к нему вошла Фаида, позвякивая браслетами на лодыжках, с тяжёлым узлом золотистых волос на затылке, окутанная ароматным облаком, точно незримой вуалью.

– Знаешь, мастер Ренси, если бы в Саисе проводили состязание на лучшую скульптуру, ты бы в нём несомненно победил! – воскликнула гречанка, любуясь изваянием.

– Не так просто состязаться с природой, копируя её лучшие творения, – скромно отозвался Ренси. – Не думаю, что победа в подобном состязании досталась бы мне.

– Значит, по-твоему, я – одно из лучших творений природы? – спросила Фаида, вдруг став серьёзной.

– Ты – само совершенство, – так же, серьёзно, ответил Ренси.

Фаида подошла ближе, благоухая своими любимыми ароматными маслами; её светлые глаза были слегка затуманены. Медленным, хотя и заученным движением она развязала пояс, и одеяние, которое она называла хитон, упало к её ногам.

Она стояла обнажённая, лицо её разрумянилось от наплыва желания. Ренси не сводил с неё глаз, потом коснулся её рта, её груди, её живота и отступил назад.

– Ты знаешь, я свободна в выборе мужчин, – произнесла Фаида голосом, обволакивающим слух. – Могу отдать себя за большую цену, могу отказаться. А могу не взять никакой цены и сама избрать того, с кем заняться любовью… Ты мне мил, мастер Ренси. Ты мне желанен…

Ренси не двинулся с места.

– Боюсь, ты обманываешься на мой счёт. Я не тот, который нужен тебе.

– Ты именно тот, которого я ждала всю жизнь. Ты не как все, ты совсем другой, только я не умею сказать…

Чувствуя, как у него горят щёки от слов гречанки, её голоса, её взгляда, Ренси сделал движение, чтобы уйти, но Фаида вдруг крепко схватила его за руку.

– Твои чресла невинны, ведь так?

– Да, – с запинкой, не сразу признался юноша.

– Не смущайся. Нет тайны и недостойного в целомудрии: всему приходит своё время.

Фаида протянула к Ренси руку и кончиками пальцев дотронулась до его гладкой мускулистой груди. По тому, как изменилось у неё выражение лица, как затрепетали её тонкие ноздри, Ренси решил, будто от него дурно пахнет. И он готов был признать, что так оно и есть: ведь он не мылся уже несколько дней.

– И запаха своего тела тебе тоже не нужно стыдиться. Запах пота, который тебе присущ, это запах здорового сильного мужчины. У многих женщин такой запах вызывает сладострастное возбуждение…

Ренси молчал, потрясённый. Никто никогда не говорил ему подобных слов.

А Фаида, как ни в чём не бывало, подняла с пола свой хитон, оделась и спросила:

– Когда ты ел в последний раз?..

Приведя Ренси в свои покои, она усадила его за круглый стол, отделанный слоновой костью. Ренси опустошил горшок с чечевичной похлёбкой, съел целую утку, рыбу, зажаренные в меду пирожки, запивая всё холодным пивом.

Он так набил себе живот, что еле сгибался, когда полез в деревянный ушат, наполненный мыльной водой.

Когда вечером в дом гречанки пожаловал Депет, и они уединились в саду, рассказывая друг другу о своей работе, Ренси спросил, нет ли новостей о Мерет.

– Я думал, ты давно забыл её! – воскликнул Депет, не то удивлённый, не то разочарованный. И, подмигнув юноше, прибавил: – С такой красоткой, как твоя заказчица, можно совсем не глядеть на других женщин, не то что грезить о недоступных.

Ренси покачал головой:

– Нет, Депет. Ты ошибся. Кроме Мерет, мне никто не нужен.

– Наверное, это у тебя болезнь такая, вроде горячки, – белозубо улыбаясь, поддразнивал мастера Депет. – Придётся нам всерьёз заняться твоим лечением.

– Перестань смеяться, – одёрнул его Ренси. – Это не горячка. Это как шип прекрасной розы, вонзившийся мне в сердце…

Через пару дней Фаида явилась в мастерскую удостовериться, хорошо ли идёт работа.

– Как по-твоему, ты достаточно продвинулся, чтобы показать статую старшине греческой общины? Я хочу пригласить его сюда: мне важно знать, что он думает о твоей работе.

От этого неожиданного заявления Ренси растерялся.

– Ты не могла бы подождать ещё неделю? Ни одному ваятелю не хочется, чтобы его работу смотрели в незавершённом виде.

– Нет, не могу, – вздохнула Фаида. – Дело в том, что я уже пообещала Токсариду познакомить вас как можно раньше. Это знакомство будет очень полезно тебе, Ренси. Токсарид – глава милетских греков, среди которых много купцов. Все они – весьма состоятельные люди. Я могу привести их сюда, чтобы здесь утвердить условия сделки.

– О какой сделке идёт речь?

– Узнаешь об этом от самого Токсарида.

12

Токсарид – и с ним десять человек – пришёл точно в назначенное время. Ренси, представленный им Фаидой, вежливо поздоровался со всеми, припомнив (наученный гречанкой), как на их языке будет звучать приветствие. Милетцы, все как один, были облачены в непривычную для египтян одежду, собранную в мягкие складки и скреплённую на плечах булавками. Некоторые из них чертами лица и формой бороды напоминали Феодора, о котором у Ренси остались тёплые воспоминания.

Все одиннадцать человек столпились у полурождённой нимфы с обликом Фаиды и изумлённо оглядывали её. Потом они заговорили громко и возбуждённо, взмахивая руками и восклицая что-то одобрительное. Под конец все, как один, согнулись в поклоне перед ошеломлённым Ренси и степенно, друг за другом, вышли из мастерской. Остался только Токсарид. Как выяснилось минуту спустя, глава милетских греков неплохо знал язык египтян.

– Купцы остались очень довольны, – сказал он, потрепав Ренси по плечу. – Они сказали, что твоё творение больше подходит под образ любимой греками богини Афродиты, чем нимфы. Но это и неудивительно: наша очаровательная Фаида и богиня любви созданы по одному канону.

– Я возражаю против слова «канон», – нахмурился Ренси. – Слепое следование установленным традицией образцам не в моих правилах. Без излишней скромности могу сказать, что лучшие из моих творений были созданы, когда я отступал от канонов и отказывался копировать работы старых мастеров. Что же до женских статуй, они меня не вдохновляли… до недавнего времени.