Лабиринты сансары. Том второй

ПРИНЦИП «ОКО ЗА ОКО» СДЕЛАЕТ ВЕСЬ МИР СЛЕПЫМ

МАХАТМА ГАНДИ

41

Лабиринт Минотавра

В отсутствие деревьев

их берется заменить трава,

и у нее даже получается.

До первых заморозков.

Вера Камша, «Сердце Зверя»

Хабиб

— Хаят, ты оставишь отца без бороды, — смеясь сказала Захра, и поцеловала крошечную ручку дочери.

Мы сидели в чайной, Хаят топталась у меня на коленях, пыталась стоять, хотя не так давно научилась сидеть. Я поддерживал ее рукой за спинку, а когда отпускал, то она широко распахивала глаза и обеими ручками хваталась за мою бороду, чтобы не упасть. А когда я ее подхватывал, она заливала весь дом своим звонким смехом.

— Ничего, пусть дергает, новая отрастет!

Вчера Хаят исполнилось полгода, и мы устроили по этому поводу большой праздник. Старики не спускали мою дочь с рук, жены даже приревновали. В Хаят влюблялись все, да и как в нее не влюбиться, когда она вылитая кукла, такой красивой девочки я еще не видел, и я так думаю не только потому, что она моя. Хаят всегда смеется, наверное, это первое, чему она научилась, и очень редко плачет. Она любит людей и ко всем тянет ладошки.

Хаят нравится чайная, потому что здесь красиво, после атаки дрона чайную восстановили и сделали на стенах и потолке роспись арабесками. А восстановленную штору из стекляруса Хаят любит больше всего, штора переливается всеми цветами радуги, и малышке обязательно надо за нее дернуть.

Вообще дергать все и всех было ее привычкой, все, что попадало в поле ее зрения, сразу же попадало к ней в руки. Дети все трогают руками, но Хаят неугомонная, а ручки у нее проворнее, чем у карманника в метро. И этой девочке всего лишь полгода, что же будет дальше?

Вообще я сбил все планы женам, они думали, что раз родилась девочка, то она не будет мне интересна, и только они вдвоем будут осыпать ее любовью. На самом деле я и сам не думал, что так прикиплю к этой черноглазой малышке.

Когда я впервые взял ее на руки, когда читал над ней молитву, что-то новое родилось во мне самом, я никогда не испытывал такого чувства, благоговения и трепета, бесконечной и безусловной любви ко всему миру. Я плакал от счастья, впервые в жизни. И, наверное, впервые в жизни был полностью, до края неба счастлив.

Когда я впервые держал в руках эту теплую кроху, то больше ничего и не было нужно, ни войны, ни власти, ни мира у моих ног. Я сам оказался у ног дочери, в которую бесконечно влюбился. С тех пор мы редко расстаемся. Захра и Джалила этим недовольны, и все время пытаются умыкнуть у меня дочь, и теперь война у меня только с женами за малышку.

Они ведут себя так, будто им кто-то просто принес и отдал этого ребенка, как будто нет среди них той, кто родила ее, и имеет на Хаят куда больше прав. Они обе зовут себя мамами, это была идея Джалилы. Только после рождения дочери я посмотрел на нее как будто новыми глазами, я увидел какое доброе у нее сердце, и как красивы ее лицо и тело, у меня даже появились к ней чувства.

Теперь мы вчетвером были одной семьей, и не было никого лишнего, какой раньше я видел Джалилу. Иногда мне кажется, что нас пятеро. Фахир всегда находится рядом со мной, так как он является моим личным телохранителем, но я общаюсь с ним почти как с братом, он хороший и преданный человек. Хаят обожает Фахира и тоже проредила ему бороду, но он не против, он, как и все без ума от этой девчушки.

К Амиру я отношусь иначе, с теплотой и любовью, но имею четкие границы. Амир не мой сын, и от этого создается чувство невидимой стены между нами. Амир относится ко мне с уважением и почтением, но не с открытой любовью, как к отцу. Несмотря на это я вижу в нем будущего халифа, он очень умный парень, все схватывает на лету, любознательный и пытливый, из него выйдет хороший правитель.

— Хаджар, где там чай? — крикнул я в сторону кухни, — зима на улице, ты хочешь меня заморозить?

— Уже, сид, — из глубины кухни ответила мне старая служанка, и повисла тишина, значит, чай принесет Дунья.

Хаят наигралась с моей бородой и перелезла на Захру, которая сидела рядом, но и на ней она не задержалась. Хаят все любит дергать, и в женщинах ее первым делом привлекают серьги. Как только Хаят начала карабкаться к Захре, та сразу же спрятала серьги глубоко под платок. Хаят посмотрела на Захру, нахмурила лобик и оглянулась, выискивая что-нибудь интересное, что можно подергать. Глаз ее лег на Фахира.

Мой телохранитель был в кофте на молнии, и замок молнии поблескивал металлом под самой бородой. Я подметил это и улыбнулся, потому что Фахир ничего не подозревая подхватил тянувшую к нему ручки Хаят. Мое внимание отвлекла Дунья, подававшая мне стакан с чаем, когда женщины рассмеялись.

Я повернулся к Фахиру и впервые увидел его растерянным. Хаят, конечно же, ухватилась за замок молнии на кофте и с силой своих маленьких ручек дернула, чем и расстегнула Фахиру кофту до самой мохнатой груди. Замочек тут же перестал интересовать Хаят, потому что дергать за волосы она любит сильнее.

Видимо до Фахира она добралась впервые, потому что он не был готов к тому, что это очень больно, я-то знаю. Фахир тщетно пытался высвободиться из рук малышки, а она заливалась смехом. Но тут она сжалилась над моим охранником, и решила перестать выдирать ему волосы на груди, потому что увидела кое-что поинтереснее.

Фахир отворачивался, потому что стоял полураздетый при женщинах, и мне было плохо видно, что там происходит. Но через пару секунд Хаят победоносно подняла ручку вверх вместе со своим трофеем — очень красивым серебряным медальоном. Я никогда не видел его, и не знал, что Фахир вообще носит украшения, потому что одет он всегда под завязку, как обязывает ислам.

Хаят со смехом выкинула сорванный с шеи Фахира медальон, пока он застегивался. Медальон упал прямо под ноги Дунье, и та на автомате подняла его. Дунья пристально посмотрела на медальон, потом на Фахира, потом на меня. В чайной вдруг повисла тишина, даже Хаят на минуту угомонилась. Дунья подошла к Фахиру и недобро посмотрела на него, отдала ему медальон, потом развернулась и вышла, не подав ему чая. Странная она сегодня.

Рома

— Я больше никогда не увижу маму с папой? — спросила меня Женя спустя пару месяцев жизни с нами.

— Нет, малыш, не увидишь, — честно ответил я, Никита рекомендовал нам не обманывать Женю по этому поводу.

Я накрыл ее одеялом и поцеловал в щечку, сегодня я укладывал Женю спать один, потому что Ева улетела на форум.

— Они больше не хотят со мной жить, поэтому умерли?

— Нет, что ты. Они не уехали, не бросили тебя, они перестали жить, совсем.

Женя смотрела на меня непонимающими глазами, и я очень жалел, что рядом нет Евы, она умеет находить слова на такие вопросы. Женя никак не могла понять, что такое смерть, до нее никак не доходило, что все мы конечны, и никто не будет вечно жить. Я боялся объяснять, что такое смерть именно поэтому, тогда она узнает, что и сама она рано или поздно умрет, не хотелось быть человеком, который сообщит ей об этом.

— Знаешь, никто не хочет умирать, и это точно не было их решением или выбором, произошел несчастный случай. Ты ведь была вместе с ними.

— Да, они все кричали, а потом замолчали. Значит смерть это больно?

— Не всегда. Это зависит от того, почему человек умер.

— Я думала, что умирают только старики, что у них какая-то своя болезнь, и они уходят жить в другое место.

— Наша религия, христианство, утверждает, что так и есть, и все умершие люди уходят жить в другой мир.

Я по глазам видел, что произошло то, чего я боялся. Женя вдруг задумалась, и на лице ее появилось удивление.

— Если умирают не только старики, то получается, что все умирают?

— Да, человеческая жизнь заканчивается, и все мы когда-нибудь умрем.

— И я?

— И ты, но это будет еще очень нескоро, лет через семьдесят.

— Ого, — удивилась Женя, — это очень-очень-очень долго.

— Да, долго, поэтому не переживай.

— Рома, я не понимаю, у меня есть родители или нет?

— Нет. Когда человек умирает, его больше не существует на планете. Но у тебя есть мы с Евой, и мы тебя очень любим. С того момента, как мы тебя удочерили, ты в лице государства и других людей стала нашей дочерью, теперь мы несем за тебя ответственность.

— Значит, я должна называть тебя папой?

— Только если тебе этого захочется.

— Я тебя люблю, — сказала Женя, глядя в потолок, она всегда так просто говорила эти слова, даже на секунду не задумываясь, что для нас с Евой они означают. — Ты лучше, чем мой настоящий папа, и ты меня любишь сильнее, чем он, поэтому хочу, — она посмотрела на меня и улыбнулась. — Папа, почитай мне сказку, пожалуйста.

— Конечно доченька, какую сказку будем читать?

— Карлик Нос.

— Хорошо, — сказал я, давя слезы радости, и встал за книгой.

Она назвала меня папой!

Шли дни и недели. Поначалу мы с Евой боялись дышать в сторону Жени, словно в любой момент она могла рассыпаться как карточный домик. Но она все больше привыкала к нам, и не скрывала своего отношения. Женя была самой настоящей кошкой, которая любит, чтобы ее гладили. Очень тактильная девочка, я не привык к такому проявлению чувств, и сначала был немного смущен, но со временем привык.

Никита сказал, что это ее язык любви, и так она выражает свою привязанность. Если показать ей, что этот способ мне неприятен, она будет думать, что мне не нужна ее любовь, и я молча терпел всю тысячу поцелуев в день и еще миллион объятий.

А однажды Женя заболела, и не разбудила меня слюнявыми поцелуями, потому что лежала в своей кровати с высокой температурой. Тогда я понял, что чего-то в моей жизни сильно не хватает, и оценил всю ее тактильность. Иногда на работе очень не хватало этого теплого ребенка под боком.

На Еве она вообще постоянно висла, сидеть и лежать в обнимку всегда и везде было нормой, а держаться за руки непременным правилом. Прикосновения для Жени были проявлением любви и доверия, об этом нам рассказала баба Таня, мы часто разговаривали с ней по видеосвязи, Женя скучала по своей старой подружке. Сама же баба Таня была рада тому, что у Жени сменились родители, но прилететь в гости наотрез отказалась, сказала, что уже стара для космических полетов.

Каждый день у нас с Евой был примерно такой диалог:

— Ты уже привык?

— Неа, а ты?

— И я пока нет. Все время боюсь проснуться.

Прошел не один месяц пока мы все же поверили своему счастью и наконец начали просто жить без страха.

А спустя полгода мы с Евой в полной мере ощутили, что такое быть родителями.

Был Новый год, Ева из кожи вон лезла, чтобы создать всем новогоднее настроение и сделать праздник для дочери, потому что Женя случайно упомянула, что ее родители не отмечали Новый год. Они говорили, что это просто смена календаря, и нечего так с ума сходить. Посмотрели в полночь обращение Ежова, выпили по бокалу безалкогольного шампанского, съели по ложке веганского оливье и спать. Иногда баба Таня забирала Женю к себе, с ложным обещанием не кормить ребенка мясом.

На Гее был разрешен выруб елок к празднику в личное пользование, но закон был придуман хитро, ведь разработал его я сам. На Гее было мало людей, в этом году население России едва перевалило за цифру в пятьсот тысяч человек, и даже если каждый срубил бы себе елку, леса Геи от этого не обеднели бы. Тем более на Гее люди живут на всей территории России, а не как на Земле, преимущественно в ее Европейской части. Сибирь полна лесами, впрочем, как и вся средняя полоса.

По закону можно срубить одну елку на семью, любую, хоть малышку, хоть трехметровую, но сделать это можно только один день в году — 28 декабря. Такое условие очень ограничивает, поэтому ели и сосны срубают себе далеко не все.

Следуя собственному закону 28 декабря мы всей семьей отправились выбирать елку. Мы поехали на север города, в сторону Земного Красногорска, там хорошие леса. Женя сказала, что непременно должна присутствовать на таком важнейшем мероприятии, как выбор новогодней елки, тогда Ева сказала, что поедет с нами, а так я вообще собирался ехать один.

На улице было довольно холодно, и мы оделись под завязку, потому что знали, что придется гулять по непроходимым снегам. На Гее все устроено не так, как на Земле. Так как Гея это практически нетронутые просторы природы, а города на ней находятся в лесу и похожи на заповедные зоны, то и правила безопасности здесь другие.

Все четко знают, где находятся границы города, по их периметру стоят установки для отпугивания животных. Несмотря на это, в сильные морозы всякая живность все равно заходит в города в поисках пищи. В городах работают большие группы патрульных егерей. На территории в сто километров от города живет целая армия егерей, они следят за отпугивателями, за тем, чтобы крупные и опасные животные не заходили в города, чтобы не замерзали в голодные времена. В общем, работы у них хватает.

Когда начали заселять Гею, стало ясно, что здесь егерь царь и бог, поэтому профессия стала весьма престижной, но специалистов все равно не хватало, далеко не все могли пройти медкомиссию для жизни на Гее, и дефицит кадров был регулярным.

Сегодня, 28 декабря, в день разрешенного выруба елей патрули по области были усилены, один день в году работали все егеря вне зависимости от графика их работы.

Мы подъехали к месту, где снега казалось меньше, и было видно, что здесь уже ходили люди.

— Они тут наверное все самые красивые елки уже срубили, — сказала Ева нахмурившись.

— Зато не увязнем в снегу по пояс, — выдал я свой аргумент, но Ева продолжала скептически смотреть на меня. — Это ведь бор, посмотри, сколько тут сосен и елок, для нас точно найдется красивая, не вырубили же они их все.

Ева молчала и думала с нахмуренными бровками, пока Женя не прервала тишину. Она прилипла лицом к стеклу и всеми глазами поедала лес за пределами машины. Она ведь никогда не была в таком диком заснеженном бору, конечно ей хотелось уже нырнуть в снег с головой, отломить еловую веточку и прилипнуть к ней носом, вдыхая ароматный запах смолы.

— Да пойдемте уже, — сказала она, пружиня от нетерпения на заднем сиденье, — если не понравится, то поедем в другое место.

Мы с Евой переглянулись, одновременно улыбнулись и бросили тянуть одеяло на себя.

— Давайте, все хорошо одеваемся и застегиваемся на все молнии, там очень холодно. Женя и варежки не забудь, — скомандовала Ева, и все резко засобирались.

Лес был густым и высоким, как только мы забрались немного вглубь, то вокруг сразу стало темнее. Было так тихо, что слышалось чириканье одинокой птички за километры от нас.

— Смотри, елок хоть жопой жуй, — сказал я жене, и она недовольно не меня зыркнула, — выбирай любую! А может, хочешь сосну?

— Да мне все равно, пусть Женя выбирает. Но давай все равно поглубже зайдем.

— Главное не заблудиться, — заметил я, — тут как-то очень уж снежно. Смотри, только несколько пней торчит, и дальше люди даже не ходили давненько. Интересно, где егеря, их сегодня должно быть слышно на сто километров вокруг.

Я оглянулся, и понял, что говорю сам с собой, Женя уже далеко ускакала, прыгая, как молодой пес по свежим сугробам, погружаясь в них с головой. Ева устремилась за ней. И я, невыслушанный, и тем немного обиженный, поплелся в их сторону.

На улице было морозно, но мы совсем не замерзли, хотя и были все в снегу, потому что валялись в нем как дети, а от попыток бегать по сугробам, которые кое-где доходили до пояса даже мне, детине ростом 195 сантиметров, всех покрыло испариной. Женя просила меня подкидывать ее в сугроб, это было очень смешно. Еще она умудрялась ловко забираться на елки, с их тонкими и частыми ветками.

Мы так набесились, что Ева упала плашмя на снег.

— Все, у меня закончились силы, — сказала она, — наверное, я уже старею.

— Что про меня тогда скажешь? — отозвался я, ложась рядом, — тебе тридцать три, ты еще ближе к молодости, а вот в свои тридцать семь я уже ближе к мужланству и старости.

— Фу, какие мы с тобой уже не молодые, — усмехнулась Ева, — пора бы подыскивать инвалидные кресла, — она повернула ко мне свое раскрасневшееся лицо и поцеловала в щеку, — но тебе первому, ты ведь ближе к старости!

Я не успел пошутить по поводу Евиной колкости, потому что на нас откуда-то сверху свалился хохочущий ребенок. Мне было не так смешно, потому что коленкой Женя приземлилась мне прямо в пах. Ева это заметила и улыбнулась, а потом перетянула Женю полностью на себя.

— Ты поаккуратнее прыгай, а то оставишь папу без хозяйства. Придется нового искать.

— А что такое хозяйство? — тут же спросила Женя, и Ева пожалела, что ляпнула это. Мы уже давно поняли, что надо хорошенько фильтровать базар.

— Это самое важное, что у него есть. Ну, по крайней мере, мужчины так считают.

Женя не поняла, но дальше расспросов не последовало.

Отдохнув немного, мы решили, что пора все же поискать нам елку, а то так без нее домой и вернемся. Просто поваляться в снегу и побегать по сугробам можно и за домом, там тоже небольшой лесок, правда лиственный и потому не такой красивый. Ничего не сравнится с заснеженными хвойными лапами столетних сосен и молодых ароматных елочек.

Выбор Жени остановился на пушистой красавице, голубой елке. На Гее они не были редкими, здесь вообще Красная книга не котируется. Елку я рубил топором, вышло у меня это ловко и быстро, как будто только этим всю жизнь я и занимался, хотя развлечения ради только на Гее я впервые сам колол дрова для камина.

Вокруг было очень тихо, и стук топора разлетался на километры вокруг. Когда я закончил, был слышен лишь смех Жени, а потом и он смолк.

— Мама, я застряла, — сказала Женя извиняющимся голосом.

Женя все лазила как мартышка по елкам и соснам, и по соснам она забиралась все выше и выше. Ева говорила, чтобы она прекращала это дело, потому что боялась, что Женя упадет. Но наша дочь давала нам жару, и вила из нас веревки, мы ведь ее никогда не ругали. Да и о каких наказания и ругани может идти речь, когда мы только привыкли к тому, что у нас есть целый ребенок, который называет нас папой и мамой.

— А я тебе десять раз сказала, чтобы ты не забиралась так высоко, да еще и по елкам, папа туда не сможет залезть, так что выбирайся теперь сама, — почти строго ответила Ева.

— У меня куртка за ветку зацепилась, не могу освободиться, — продолжала жаловаться Женя.

— Дерни посильнее, — сказал я, подойдя к ним ближе, — куртка порвется, не беда, купим новую.

— Да я уже дергала. Ничего не получается.

Мы с Евой стояли возле высоченной елки, на которую взобралась Женя, и смотрели, то вверх, то друг на друга, пытаясь понять, что же делать. Елка не сосна, у нее частые и тонкие ветки, и взрослого человека они точно не выдержат. Женя забралась метра на три, и даже со своим ростом я не мог до нее дотянуться.

— Снимай куртку, пусть остается елке как трофей от человеческой глупости, и спускайся, — сказала Ева, повернулась, и дала команду мне, — а ты пока собирай свои топоры, мотай елку. На улице мороз, а у нас ребенок раздетый.

Я тут же метнулся выполнять задание, слова о раздетом ребенке подействовали молниеносно, и я уже представлял мою малышку, лежащую в постели с воспалением легких. Я быстро смотал елку специально купленной для этого сеткой, закрыл топор в специальный чехол и убрал его в рюкзак. Сверху кинул толстые варежки, тряпку, которой вытирал быстро выступивший сок, остатки сетки, нож, телефон, короче все, что было уже не нужно, и надел рюкзак на спину.

Я обернулся в сторону Евы и Жени, и резкий выброс адреналина перекрыл доступ к кислороду. В ту же секунду Женя крикнула:

— Мама, смотри какие собачки! — и ткнула пальцем в большого серого волка, который стоял за Евиной спиной.

Ева стояла под елкой и ждала пока Женя спустится вниз по еловым лапам, только забираться вверх куда проще, чем спускаться. Женя была уже почти у Евиных рук. Между нами было метров десять, и где-то посередине стояло два серых волка. Один был практически у Евы за спиной, второй отрезал мне путь к ним.

Спустя бесконечно долгую секунду я смог дышать, и тут же сказал:

— Ева, лезьте на елку!

Вокруг стояла тотальная тишина, и кричать мне не требовалось, мы не слышали, как подошли волки из-за шума топора, пока я рубил елку.

— Женя назад! Давай назад, как можно выше, — почти кричала Ева от испуга, — быстрее, Женя! Это очень плохие собачки.

Женя послушно начала карабкаться вверх, и Ева забралась на первую ветку. Все это произошло в считанные секунды, и я радовался тому, что волк не кинулся на них, он начал рычать и скалиться, но не бросался. Второй волк, который был ближе ко мне просто стоял, как будто охранял меня, и я понял, что это бета-самец.

Когда мы переехали на Гею нам проводили некий вводный инструктаж о том, как вести себя при встрече с диким животным, помню, что мне было интересно, и я внимательно слушал. Был рассказ и о волках, о том, как они живут в стае, какова иерархия, как они охотятся и загоняют добычу. На людей волки нападают редко, только от голода в сильные морозы.

Сейчас, вспоминая рассказ, я понял, что за Евой стоит альфа-самец, отбивает опасность, то есть меня, бета-самец, и еще как минимум четыре волка сейчас окружают нас, и готовы замкнуть в круг.

Рядом со мной не было ни единого дерева, елка, которую я срубил, росла там одна, как королева, и укрыться мне было негде. Если я побегу, волк кинется на меня, пока не шевелюсь я, не шевелится и мой волк.

Я попробовал медленно снять рюкзак, мысленно дал себе леща за то, что убрал топор на самое дно рюкзака, да еще и в чехол запаковал. Но волку не понравились мои движения, он заострил уши и оскалился. Я замер. Радовало только то, что Ева с Женей в безопасности.

Не успел я об этом подумать, как тишину разорвал треск веток, и я увидел, как из густых еловых лап прямо перед волком выпала Женя. Волк выгнул спину и пригнул уши, он готов к нападению. Не думая ни о чем, и уж тем более о собственной безопасности, одним резким движением я схватил свежесрубленную елку, я плотно ее смотал, чтобы не повредить ее красоту, она и стала моей защитой. В один удар я сбил волка с ног и побежал к Жене, пробежал два метра и упал, зацепившись за собственную штанину.

Внезапно для всех нас, и, наверное, для самой себя, из елки выпала Ева. Она как дикая кошка приземлилась на четвереньки, закрыв собою Женю. Еще секунду назад альфа-самец был готов к нападению и прыжку, он уже отпружинил на задние лапы для разгона, но когда Ева вывалилась перед ним, он застыл, но начал рычать.

Я же не успел подняться, мой волк быстро отошел от удара елкой, и кинулся прямо на меня. Я успел лишь перекатиться на спину и прикрыть себя елкой, выстроив хоть какой-то барьер. Волк прыгнул на меня и укусил за плечо, хорошо, что на мне была плотная лыжная куртка со светоотражающим покрытием нового поколения, она была гладкая как попка младенца, и волк никак не мог ухватиться за нее, зубы соскальзывали.

Весь мой слух и реакции были обращены на себя и борьбу со своим волком. В ушах гремел его рык. Но вдруг мой волк замер, и его рычание перекрыл другой звук. Я не сразу понял, кто ревел, казалось, что медведь, но я воспользовался замешательством своего противника, подогнул под себя ноги, хорошо оттолкнулся, и перекатился на живот, поменяв позиции. Теперь волк лежал на спине, придавленный елкой и мною.