- -
- 100%
- +
© Арсений Саркисов, 2025
ISBN 978-5-0067-7863-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Книга не пропагандирует употребление наркотиков, психотропных веществ или каких бы то ни было других запрещенных веществ. Автор категорически осуждает производство, распространение, употребление, рекламу и пропаганду запрещенных веществ. Наркотики – это плохо!
1
Дождь капал на нервы абсолютно всем столичным людям, но злиться на погоду они не желали, так как уже давно привыкли к такой обстановке. Всегда легко определить «приезжих» и коренных жителей. Первые никак не могут смириться с прогнозами синоптиков. Они каждый день обманывают себя, не желая верить в то, что их окружают слякоть, мерзлота и ливень. Последние же, хоть и ненавидят всей душой дождь, никогда открыто не жалуются на погоду, а «приезжим», которые сетуют на нее, отвечают: «Будь добр, не мороси». Дело в том, что коренные уже свыклись с тем фактом, что живут в одном из самых дождливых городов страны. Они родились здесь, выросли, поэтому ненастьем их не напугать.
Павел Рублев же как обычно не мог определиться с тем, кто он. Паша, как человек, родившийся в этом городе, понимал, что такая погода является нормой, но в то же время Петроград всегда казался ему чужим (а переезд это только усугубил), поэтому к вечным ливням он так и не привык.
Рублев одиноко поднимался вверх по пустой правой стороне Средней перспективы. Левая же переполнилась людьми в коричневых комбинезонах «нормативного» типа, спешащими вниз, чтобы спрятаться от дождя и уныло воющего ветра.
Последние хоть и бежали, но все равно не вынимали из рук чаофоны, чтобы продолжать листать умную ленту Fúcóng. Теперь это приложение – их лучший друг, ведь уже давно ясно, что алгоритмы понимают людей лучше, чем люди друг друга.
Павла метало между двумя состояниями: гнев и горечь. Иногда ему даже казалось, что они – его родители. Состояния случайно смешались двадцать шесть лет назад и породили на свет его. Именно поэтому Паша так часто озлобляется и настолько же часто огорчается.
Рыжие кудри Рублева давно стали мокрыми, но он не обращал на это внимания, его это просто не интересовало. Не интересовал Павла и центр города, ведь тот давно стал знакомой декорацией. Раньше для него столица являлась таинственным туманным местом, которое словно наблюдает за людьми. Блеклое днем, а ночью – пестрое. Теперь же это лишь жалкая тень того былого величественного города.
Люди тоже не волновали Павла, ведь они давно стали незнакомыми актерами. Незнакомыми по той причине, что играли они в другой постановке, нежели Паша. Жили в абсолютно другом мире. Его программа не позволяла жить так же, как все, причем в прямом смысле.
Паша прошел мимо множества баров и проверил, на месте ли наручники и ключ. Он тихо репетировал, как актер перед выступлением, повторяя одно и то же еще с того момента, как вышел из метро: «Публикуете… прочий мусор… В поиске… Или что… Остается только один вариант – деньги».
Павла окружали кибернетические голуби с камерами в глазах, серые отреставрированные достопримечательности, серые новостройки посреди серых будней. Ларьки с китайской безвкусной едой, грозные Ши-цза, проекционные пешеходы и бесконечные пропагандистские голограммы:
«Сударь, долой неологизмы! Англицизмы – зло! Заимствованные слова – опухоли русского языка!»
«Помни о дальних врагах, не забывай о предателях внутри» (слова были изображены на фотографии поэта-шпиона Воспетского).
«Techcapella – слово, которого нет».
«С имплантами в приличном обществе тебе делать нечего! Киберпанки – дьявольское отродье!»
Раньше в такие моменты Павел испытывал отвращение, но потом он понял, что тратить нервы на подобное не имеет смысла. Позднее у Паши и вовсе развилась баннерная слепота, как, в принципе, и у остальных. Люди привыкли к пропаганде так же, как к бесконечной рекламе.
Любая агитация теперь является маркетингом, а все государства – коммерческие организации, нацеленные на извлечение прибыли при помощи потребителей. Политики – это товар, а партии – бренд.
Нервы у Рублева были на пределе, поэтому необходимо правильно выбрать цель для ненависти. Такой стало издательство-монополист «ЭКСПБ», которое будто прожигало взглядом Пашу своими жуткими круглыми окнами. Он дошел до места, пройдя последнюю голограмму.
Встретило же его не только здание издательства, но еще и трехглавый орел – герб государства. Когда-то очень давно существовал двуглавый, но потом кому-то из власть имущих пришла следующая идея: одна голова смотрит на Запад, другая – на Восток, третья же глядит прямо, присматривает за народом.
И вновь Павел ощутил неприятие реальности. Это чувство, когда тебя трясет, когда небо будто слишком низкое, когда земля словно уходит из-под ног. Каждую клеточку тела тошнит от громких звуков и ярких цветов.
Ты начинаешь думать, что мир не рад тебе, что лучше сделать нечто иное, отступить от собственного плана. Правда, Паша давно понял, как ему бороться с этим неприятным состоянием: нужно всего лишь на секунду закрыть глаза, вздохнуть, а после затянуться треугольной электронной сигаретой. Это Рублев и сделал, после чего перед ним автоматически открылась дверь издательства.
Его не хотели пускать, но Паша был настолько зол, что мог ворваться даже в Букингемский дворец. Настолько сердит, что даже не обратил внимания на интерьер в издательстве в стиле шинуазри, который обычно его привлекает.
Он пробежал мимо офисных кабинок, где работали редакторы. Мимо кабинок, где сидели переводчики и ломали голову над тем, как перевести иностранную идиому, как подобрать слова, чтобы не использовать англицизмы. Конечно, уже давно во главе всего находится нейросеть. Она все анализирует, создает обложки, редактирует, переводит (иногда даже пишет).
Но создать качественную нейросеть – дорого, поэтому в «ЭКСПБ» все сначала делает искусственный интеллект, а уже потом живые люди, вернувшиеся к работе после бесконечных забастовок, исправляют недочеты за нейросетью (больше половины работы). Последним же, конечно, за это платят копейки.
Увидев неоновую надпись «главный редактор» красного цвета на стене у кабинета, Павел выбил дверь с ноги и сразу же подошел к столу. Он достал наручники, присел у столика, приковав себя, а ключ выбросил в окно.
– Поговорим? – спросил Паша.
***Дети не шумят. Учительница строго следует программе. Все идет по плану, но обстановка настолько уныла, что засыпают как ученики, так и преподавательница. К сожалению, спать им нельзя, ведь иначе раздастся противный писк из динамиков. Он напугает всех в кабинете, заставит дрожать и ждать, когда же с задержкой холодный голос робота озвучит: «Нарушение».
Белые стены с пятнами, что так и не отмыли. Белый пол с грязными следами от обуви. Белый потолок с еле работающими микрокамерами, заклеенными жвачками. Белые мятые рубашки на учениках. Лишь только серый пиджак с блестками, красовавшийся на учительнице, смог выделиться на таком фоне, хоть это и не задумывалось.
Детям запрещено доставать в школе чаофоны, запрещено пользоваться ими (что очевидно). На входе в учебное заведение у всех учеников забирают девайсы, но многие приносят с собой вторые чаофоны. Небольшая возможность списать и обмануть крутящиеся камеры есть. Это рискованно, но школьники – существа, которые всегда ищут способ поднять адреналин в своей крови. И все равно получается списать редко, потому что чаще всего камеры замечают подозрительные движения.
Но сколько бы их в школе ни было, вряд ли это решит главную проблему – ученики не умнеют от бесконечного контроля. Они оказываются на улице после уроков, где сразу же ныряют в приложение Fúcóng.
Они оказываются в квартирах, где нет родителей, ведь те на работе. Оказываются в шумных компаниях с «леденцами», оказываются в метавселенной, остаются с кумирами из голограмм или наедине со своими пубертатными демонами. Так школьники и теряют себя, и никакой контроль в стенах школы тут не поможет.
Уже даже учителя в глубине души понимали, что государство борется со следствиями проблем в образовании, а не с причинами. Именно поэтому школа – это не место, где обучающимся комфортно, но даже и не место, где плохо только ученикам. Это место, где плохо школьникам и педагогам.
И если в столице или в Москве царил мнимый порядок, то в регионах часто камеры не работали (оно и понятно, весь капитал периферийных городов стекался в Петроград). Дети знали о поломках, поэтому переставали слушаться преподавателей. В итоге одни пытались угомонить учеников, но их увольняли за «неприемлемое поведение», другие же боялись потерять работу, поэтому терпели издевки маленьких негодяев.
В Петрограде самой худшей школой считалась пятьсот семьдесят первая. Худшая она не потому, что здание разваливалось. Напротив, школа выглядела намного свежее многих других заведений.
Все дело в другом – пятьсот семьдесят первая находилась не в самом благополучном районе, поэтому в ней было очень много трудных детей и подростков. Унижения, драки, крики и жестокость – вот, что такое школа №571.
Долгое время все игнорировали проблемы этого места, пока не произошла стрельба. Тогда-то и решили оснастить учебное заведение новейшими камерами с системой «нарушение». Если в кабинете кто-то не следовал протоколу, то звучало…
– Нарушение, – прохрипел динамик.
Виктория Сергеевна даже не сразу поняла, что произошло, но она мгновенно обрадовалась тому, что ей больше не нужно следовать скучному тексту из школьной программы. Обрадовались и ученики.
– Боже… – провозгласила Виктория. – Компьютер, какой именно пункт был нарушен?
В ответ раздалось лишь мерзкое шипение.
– Компьютер? – повторила учительница. – Ау. Эй, компьютер, не молчи. Если не ответишь, то это значит, что я поправилась, – молчание продолжалось. – Вот блин…
Ученики еле сдерживали себя, потому что по протоколу смеяться на уроке запрещено.
Виктория Сергеевна нравилась всем. Умникам она симпатизировала тем, что могла преподнести нудный материал интересно. Хулиганы же обожали ее грудь и упругий зад. Учителя обычно делятся на два типа: те, кто работают, потому что больше негде; и те, кто работают из-за любви к предмету. Виктория Сергеевна относилась ко вторым.
Преподавательница вернулась к столу, ведь подумала, что произошла очередная ошибка в системе, но внезапно из динамиков вырвалось:
– Пункт 2.55: Использование электронного устройства в школе. Ученик – Александр Кислов, третья парта, второй ряд.
Вика испугалась из-за неожиданного возвращения голоса робота. Она поправила свои светлые волосы, подошла к ученику и вытянула руку.
– Выключи режим индивидуального экрана и давай сюда чаофон.
– Пожалуйста, не надо. Я сейчас уберу его и больше не буду доставать.
– Ты должен был сдать чаофон еще при входе в школу. Нечего на уроках в социальных сетях сидеть, – грозно ответила Вика, притворившись злой учительницей.
– Но я и не сидел…
Все в классе резко заинтересовались нарушителем.
– А что ты тогда делал?
– Читал поэму.
Виктории следовало просто забрать девайс у неудачливого ученика, но интерес одержал верх над ней, поэтому она спросила:
– И какую же?
– «Люди, которых я ненавижу»… – стыдливо, но в то же время гордо произнес подросток, понимая, что за пределами школы его не просто нарекут занудой, но еще и занудой-диссидентом, что в разы хуже.
– Воспетский – это хорошо, но у нас по программе Хлещев. Лучше бы на уроке «Павла Павловича» читал.
После сказанного Виктория задумалась, стоило ли ей в присутствии учеников хвалить творчество Воспетского.
– Я это сделал… Прочитал еще в том году, – неуверенно ответил ученик. – Пожалуйста, можно оставить его у себя? Я-я больше не буду.
Вика убрала руку, но после этого сразу вспомнила все выговоры, замечания и штрафы за полгода. Она резко выхватила чаофон из рук школьника и строго произнесла:
– Если еще раз увижу его у тебя, то вызову родителей в школу, понял?!
Когда же урок закончился, и 10 «А» начал потихоньку покидать кабинет, Виктория Сергеевна подошла к тому самому ученику и спросила:
– Саш, а какой у вас следующий урок?
– Основы новорусского христианства. И мне н-нельзя опаздывать, иначе Валерия Игоревна опять назовет меня еретиком.
– Да, она это слово любит, – Вика задумалась и почесала голову. – Тогда нужно торопиться, просто я хотела бы с тобой поговорить.
Саша думал, что разговор пройдет в этом же кабинете, но Виктория взяла его за руку и начала быстро вести к лавочке, которая находилась за женским туалетом. Учительница выбрала это место по той причине, что оно являлось слепой зоной.
– Вот твой чаофон, но лучше на уроках его больше не используй. Надеюсь, ты не считаешь меня каким-то чудовищем? Послушай, я проработала в двух школах до этого, но только тут такие строгие правила из-за… Из-за того случая. Я хочу помочь тебе, понимаешь? Я никакая не строгая училка, а просто человек, который хочет дать знаний ученикам. И вот, что я тебе скажу: в тебе есть искра, но в этом месте тебе нужно быть с ней очень осторожным, иначе ее погасят.
– Ее могут погасить не только тут… – уныло проговорил ученик. – И… Спасибо вам за чаофон. Это мой верный друг.
– В смысле? Что ты там говорил про искру?
Саша посмотрел на часы и сделал вид, что торопится.
– Эм, м-мне пора. Помните же про Валерию Игоревну?
– Ладно-ладно, но давай продолжим разговор после уроков, а то ты меня пугаешь, – Вика улыбнулась ученику и сказала напоследок: – Беги на урок, все же «еретик» – страшное слово.
Только Саша собрался уходить, как Виктория добавила:
– Ой, и ты бы мог не говорить никому о том, что я вернула тебе чаофон? А еще лучше никому не говорить, что мне нравится творчество Воспетского.
– О чем вы, Виктория Сергеевна? Мне никто не возвращал чаофон. Да и про поэта-диссидента я ничего не слышал, – с довольной ухмылкой ответил ученик, после чего побежал на «Основы новорусского христианства». Вика же по привычке хотела закричать: «Не бегать по коридору!»
Спустя один урок Саша вернулся в кабинет литературы. Он не мог перестать плакать, стыдился смотреть в глаза учительнице, а речь его больше походила на неумелые попытки неандертальца говорить.
– П-п-простите… П-простите, – вытирая слезы, повторял он. – Я не хотел, не хотел, честно.
В кабинете Виктории Сергеевны снова зазвучали динамики:
– Нарушение.
Только Вика хотела спросить у Саши, что он сделал, как виртуальный помощник добавил:
– Нарушение со стороны учителя: Черненко Виктория Сергеевна.
Вика схватилась за голову.
– Компьютер, какой именно пункт был нарушен?
– Пункт 2.28: Неприемлемое поведение.
– То есть, сейчас ты решил вовремя ответить? – возмутилась Вика. В ответ послышалось лишь шипение.
***В кабинет ворвалась охрана, но главред сказал, что справится сам, поэтому работники, не возражая, ушли.
– Вы вообще кто? – поинтересовался главный редактор.
– Меня зовут Павел Павлович Рублев, – уверенно произнес литературный бунтарь. – Вы можете знать меня, как того парня, что на протяжении нескольких лет присылает рукопись, до которой вам совсем нет дела. Вы публикуете книги звезд, романы блогеров, подростковые романы от их подражателей, дешевое фэнтези, перевинчивания популярных сюжетов, произведения нейросетей, истории про попаданцев и прочий мусор. В поиске легких денег вы совершенно не обращаете внимания на таких, как я. И знаете, я догадываюсь почему – вы просто видите свои потенциальные книги как мешок с деньгами, а не как предмет искусства. Или что, вы боитесь критики власти в моем романе? Да нет же, вы свободно печатаете либералов, националистов, коммунистов и… блин, даже анархисты у вас есть. Вы делаете это, пока вас не прижмут. А если и прижмут, то в основном достается авторам за «вредное направление», потому что вы составляете удобные договоры и наживаетесь на книгах, которые выгодны власти, а это значит, что закрывать именно ваше издательство бессмысленно.
Получается, что дело тут не в этом… Остается только один вариант – деньги. Вы готовы издать книгу с огромным тиражом, где на каждой странице будет просто огромная буква «А», только если это произведение принесет вам прибыль. Вы называете гением каждого второго, делаете из посредственностей живых классиков. Меня достало это, поэтому я требую либо издания своей книги, либо вразумительного объяснения, почему вы не даете шанс простым новичкам без денег и популярности. И сейчас я говорю не только от своего лица, но еще и от лица всех остальных настоящих писателей, что хотят пробиться, но не могут. Нас всех словно приковали наручниками, а все из-за бесконечных игнорирований и отказов. Но знайте, что совсем скоро мы дадим пощечину общественному вкусу!
Пока Паша истерично проговаривал выученный наизусть монолог, он тщательно успел рассмотреть лицо главного редактора. Его поразила невозмутимость этого человека, словно к нему каждый день врывается какой-то писатель, который приковывает себя наручниками к столу и требует издать его роман.
Сразу после сдержанности Павла удивил пивной живот редактора. Он сильно бросался в глаза, поэтому тяжело было думать о чем-то ином, кроме огромного пуза, пока разговариваешь с этим человеком. На свитере главреда заметны пятна, а на джинсах – потертые места.
Редактор на протяжении всего монолога почесывал усы и неустанно глядел на Пашу уставшими глазами, которые когда-то в прошлом искрились от амбиций. Когда же Рублев закончил, он спросил:
– Вы как, все? Может, еще есть претензии?
– Претензий много, – ответил Павел, после чего поправил круглые очки и сделал пару тяг, – но основные я высказал.
– Во-первых, курить здесь запрещено. Во-вторых, «Павел Павлович Рублев» – это ваше настоящее имя?
Паша убрал электронную сигарету и выдохнул пар. Он сначала подумал, что на этот вопрос бессмысленно отвечать, но после все же сказал:
– Нет, я его выдумал.
– Вот только давайте тут без сарказма, мне его и от остальных писателей достаточно. Задолбали уже… – Павел удивился, ведь в его словах отсутствовал какой-либо сарказм. – Уважаемый, я надеюсь, вы взяли с собой еще один ключ?
– Нет, конечно. Я уже сказал, что не уйду, пока вы не скажете: «Да, Паша, без проблем, мы издадим твой роман, не переживай». Или же, пока вы не объясните, в чем проблема нашего книжного рынка. Можете ответить прямо, даже если это будет грубо. Люблю, когда люди говорят правду.
Главный редактор вздохнул и размял пухлыми пальцами глаза. Вернувшись к рабочему месту, он сел в кресло и попросил электронную сигарету Паши. Последний же заметил на столе собеседника кучу валяющихся скрепок. Причем у редактора имелся органайзер для канцелярии, но, видимо, ему больше импонировал бардак, нежели чистота, ведь помимо скрепок, на столе виднелись смятые бумажки, неработающие ручки, сломанные карандаши и фантики от сосательных конфет.
Главный редактор удивился треугольной форме электронной сигареты, но все равно не отказался от парочки затяжек.
– Так вы же сказали, что курить запрещено, – подметил Рублев и ехидно улыбнулся.
– Но я не уточнил, кому запрещено, а кому – нет, – главред затянулся, сложив губы буквой «о», после чего выдохнул. Кольца из дыма полетели в сторону Паши, но тот решил отмахнуться от них рукой. Один из многих парадоксов в его жизни: Павел любит курить, но ненавидит, когда курят при нем. – Знаешь, что за слово я сейчас назову?
– Я понимаю, что многие писатели обладают пророческим даром, но я к таким не отношусь. Мне больше удается держать палец на пульсе общества. Zeitgeist1, все дела… Понимаете меня?
Автор поймал на себе осуждающий взгляд редактора.
– Да, ты не провидец, иначе бы не пришел сюда. То слово – выгода. Для современного человека оно приравнялось к чему-то святому. Для меня же это не что-то сокровенное, а просто язык. И, к сожалению, ты его не знаешь. А ведь наш разговор тогда бы легко завязался.
– Я и не хочу его изучать, – сразу же отрезал Павел.
– А зря. Гляди, скоро английский могут окончательно запретить в нашей стране, но никто не запретит «язык выгоды». Вот это по-настоящему интернациональный язык.
Главный редактор снова затянулся и заметил, что Паша сморщил лицо.
– Но ты не волнуйся, сейчас я помогу тебе его выучить. Урок первый. Итак, уже несколько лет нам присылают один и тот же роман какие-то авторы: Рублев, Сирин, Катаев, Ювачев, Пешков и Чейни. Напомни название, пожалуйста.
– «Театр абсурда».
– «Театр абсурда», отлично. Ну вот, там тысяча страниц и сюжет заключается в том, что вселенная – огромный театр, а Земля – это декорация, где актеры пытаются понять, как им играть в этом странном спектакле, ведь постановщик вышел покурить.
Рублев невольно улыбнулся, вспомнив, как задумался об идее, как написал первую главу. Как продумал сюжет, характеры героев, концепцию и финал. Тогда он думал, что наконец-то создал что-то стоящее, новаторское и гениальное.
– Ску-у-у-у-ука! Кому это вообще может быть интересно? Что мы имеем в итоге? Огромный роман от ноунейма, – главред оглянулся, а после этого добавил: – точнее, неизвестного автора. В книге тысяча страниц, так еще и сюжет нудный. Знаешь, сейчас люди и сто страниц прочитать не могут, а ты тысячу предлагаешь. Итого, выгодно ли тебе, если мы издадим роман? Естественно. Выгодно ли нам? Ни в коем случае. А основа нашего языка такая: ты – мне, я – тебе. Вот тебе и первый урок. Знаешь, какой второй?
– Ну?.. – без всякого интереса протянул Паша. Его моральный дух пал, левая рука затекла, а разум переполнился негативом.
– А за второй надо платить! Ха-ха! – впервые за день редактор засмеялся. Он затянулся электронной сигаретой, выдохнул дым в лицо Павла и ехидно улыбнулся, наслаждаясь мучениями писателя.
– А обязательно быть таким «абсолютным злом»? – поинтересовался Рублев.
Главред встал с кресла, начал кашлять и смеяться одновременно. Успокоившись, он серьезно посмотрел на Пашу и кинул в его сторону электронную сигарету. Тот же неряшливо поймал ее, едва ли не уронив, а после сразу же сделал несколько тяг.
– Да я же тебе помочь только пытаюсь. Я был таким же, как ты. Ярым идеалистом, который думал, что сможет победить этот порочный мир. Но потом я понял, что есть одна штука, которая в миллион раз сильнее человека. Которая легко сломает его, заставит играть по своим правилам.
– Это сейчас вы так намеками про государство?
Редактор горько ухмыльнулся.
– Нет, та штука намного влиятельнее. Она и порождает государство, она вообще все порождает. Можешь про это и написать в следующий раз, только добавь в сюжет подростков в тайной школе с суперсилами, которые противостоят системе. А один из героев пусть будет квирэйджером, «другим», робофилом, киберпанком или еще кем-либо. А, стоп… Больше же про них нельзя писать… На всякий случай, у нас таких нет! И вообще, я ничего не говорил, статью 6.21 не нарушал. Но ты подумай о подростках. Я, может быть, тогда и помогу. Выпустим каким-нибудь тысячным тиражом.
– Ой, да пошел ты, – злобно произнес Павел. Лицо главного редактора моментально омрачилось.
– Зря ты так, – ответил он. – Я же хотел за лазером сходить, а ты меня послал явно в другое место, – редактор покинул свой кабинет. – В следующий раз используй псевдоним «Савенко», говнюк незрелый.
Паша не стал ничего отвечать, а лишь потянулся в карман джинсовой куртки, чтобы достать давно устаревший чаофон. К сожалению, доставать оказалось нечего (впервые Павел забыл чаофон из-за спешки). Горе-писатель ругнулся, привстал и ударил стол ногой. Пожалев об этом, Рублев начал размышлять, как можно выбраться из собственной же ловушки.
Он посмотрел на стол и подумал: «Ну ладно. Давай, как мы репетировали».
***Уже в кабинете директора на преподавательницу посыпалась целая тонна обвинений как со стороны начальства, так и со стороны другой учительницы:
– А я говорила! Я говорила! Говорила, что она плохо влияет на наших учеников. Эта бесстыдная, наглая и богохульная зараза. Предательница, гадкая шваль! Эта она отдала мальчику творение дьявола.
– Валерия Игоревна… – пытался успокоить ее директор.
Вика, скрестив руки, сидела и выслушивала все оскорбления православной женщины. Она успела посчитать каждую морщину на ее дряблом лице, каждую родинку, бородавку, каждое родимое пятнышко. Виктория разглядела вдоль и поперек ее растянутый сарафан. Когда же ей это надоело, она поняла, что терять нечего, поэтому решила начать острить: