Нечисть. Лиходей. Книга 1

На некоторых скамьях можно было разглядеть неряшливые кровавые свежие разводы. Густые струи тянулись с деревянных досок вниз, пропадали в траве.

Повернув голову, я стиснул зубы. В дальнем углу грязно-белой кучей были навалены тела. Груда мертвецов едва шевелилась, дергалась то ли от колыхания пола, то ли из-за чего-то внутри нее. В руках некоторые покойники сжимали надкусанные куски плесневелого хлеба.

Гостинцы.

Я все понял сразу. Остро и ясно.

Сморенный бессонницей последних дней, расслабленный в тепле бани после холодных ночей в лесу, я просто не совладал с собой и уснул. Не вызывало сомнений, что я застал в парилке полночь, нарушил самый страшный запрет банника и теперь оказался во власти разгневанной нечисти, в самом сердце личной Небыли жихаря [2].

Ох, прав был Горын. Что ж ты, ведун непутевый, сначала делаешь, а потом думаешь? Сколько лет по свету ходишь, сколько невидали повстречал, а все нет-нет да и дернет какая дурь за руку, и, будто мальчишка, несешься творить глупости!

Вот как сейчас – нарушил уклад банника без злого умысла, а по дурости. Да только не объяснить теперь небыльнику ничего.

Поздно!

Первым делом я решил рвануть к выходу. Без особой надежды, на авось, но попробовать стоило. Одним резким движением я соскочил со скамьи в бледно-розовое озеро травы. К моему немалому удивлению, она оказалась холодной, даже ледяной по сравнению с острым жаром воздуха. Будто под палящим солнцем ступил в холодный ручей. А еще травинки показались мне липкими, но я уже не стал обращать на это внимания, а голышом, как есть, рванул в предбанник.

Проскочив высокий порог и чуть не угодив головой в, казалось, специально нырнувшую вниз притолоку, я мигом преодолел небольшую комнатушку и с силой врезался плечом в дверь, норовя выбить ее с одного маха.

Из глаз брызнули искры, а плечо остро рвануло болью. Зашипев и выругавшись, я шагнул назад и осмотрел то, что некогда было старым добрым запором бани. Сейчас он был вкривь и вкось заколочен множеством дряхлых досок, а между кривых тесаных бревен двери можно было разглядеть тлеющие всполохи углей. Будто они прогорали изнутри, копили в глубине древесины огонь.

Вещи! В ведунском коробке остались обереги. Да и укоротов там было вдосталь. Но одного взгляда на предбанную лавку хватило, чтобы понять: надеяться на свою поклажу не стоит. Видимо, вход в кружение Небыли настолько изменил бытие внутри бани, что места моим пожиткам здесь просто не нашлось. Лавка была пуста.

Я почувствовал, что жар стал заметно набирать силу. Дышать было больно, горло драло при каждом вдохе, а в носу запахло паленым.

Решив рвануть назад, на скамью, я развернулся и обомлел от ужаса. Теперь передо мной тянулся длинный бревенчатый коридор, который уходил куда-то во тьму. Иногда по нему прокатывались алые зарницы, и тогда в нем можно было различить множество ответвлений. Десятки, сотни проходов.

Вдруг меня взяла лютая, страшная злость. Не мог я сгинуть в какой-то бане в безымянной деревне посреди дикого поля. Нарушить слово, оставить Ладу-любаву в руках Кощея? Да и спросить мне было много с кого по совести!

Нет уж, хозяин банный! Париться будем с огоньком!

Как там писали Ведающие? «Коль затянуло в кружение Небыли, то главное – продержаться до рассвета, до первых петухов». Откуда взяться тем самым петухам в этом чурами забытом месте, я предпочитал сейчас не думать.

Понимая, что ничему вокруг нельзя было доверять, что основная цель жихаря – сжечь меня, предварительно изрядно помучив, я решил тянуть время.

– Что же ты не соблюдаешь закон гостеприимства, добрый хозяин? – крикнул я, тут же закашлявшись. Воздух жег уж совсем нестерпимо. – И гостинцев я тебе оставил, и попарился славно, уважил. А то стоит твоя баня без дела, без парного тела. Ни новую жизнь принести, ни старую проводить.

Я медленно двинулся вперед в надежде, что где-то дальше разгоняющийся жар будет послабее. Прикрывая рот ладонью, чтобы не сильно палить горло, я продолжал говорить:

– Так ты, значит, гостей встречаешь?

Мне было очень важно выманить банника на разговор, заболтать.

– Я к тебе добром, а ты жечь удумал? Смотри, хозяин, рука не дрогнет – не поленюсь, веники мертвячьи, что за покойниками в бане воду сметали, найду, по четырем углам бани воткну – сотню лет будешь только с мертвецами париться! Век тебе вечностью покажется.

Непроизвольно я перешел на заговорный ритм, но так было и лучше. Часто спасает ведуна не столько слово заветное, сколько верно произнесенное. А потому я так и шел вперед, монотонно укоряя и устрашая банника всем, что приходило в голову.

Но небыльник все не показывался.

А жар меж тем становился злей и злей. Я провел рукой по волосам – они были раскаленные и ломкие, и мне даже показалось, что кое-где начали тлеть.

Тем временем я уже добрел до первых проемов, в которых, как я видел, то и дело полыхали багряные раскаты. Вновь стал нарастать гул печи. Шагнув вперед, я решился заглянуть внутрь.

Парные.

Коридор вел во множество парных. Раскаленных, смрадных, родных сестриц той, в которой проснулся я. Также лежали груды мертвецов, сочились смолой стены, колыхалась под хороводом искр белесая трава на полу. Несколько завороженный этим зрелищем, я продолжал бубнить:

– И раз уж ответил ты злом на доброе дело, то несдобровать тебе, хозяин. Слово ведуна мое крепко!

– Ведуна? – Старческий дребезжащий голос раздался так резко и внезапно, что я невольно вздрогнул. – Что ж ты, ведун, а не знаешь, что за полночь париться людям ход заказан! То каждый разумеет.

– Тут твоя правда, – ответил я жестко. – Но не со злого умысла, а с устатку, с дороги долгой да трудной. Вот и разморило.

– Разморило, – передразнил гнусный невидимый старик. – Тебя еще женушка моя порвать хотела, потому как один ты пошел париться. Да я отговорил. А надо было послушать! Так что не серчай, ведун. Такой уговор испокон веков. И ради тебя уклад меняться не будет!

То ли жар уже туманил голову, то ли страх, но вдруг я увидел, как в проходе вдали появился невысокий старичок. Был он абсолютно голый, как и я. Бо́льшую часть его щуплого тела прикрывала всклокоченная седая борода, сплошь облепленная парны́ми листиками. Голову обрамляли нечесаные, опять же седые космы, торчащие вверх. Страшно полыхали угли маленьких злобных глаз, еще более ярких на чумазом от сажи лице. В руках, страшно обожженных до черных ожогов, он держал обугленный парной веник, лениво тлеющий огарками.

Вот и сам хозяин явился!

Банник шлепнул веником по полу, отчего бледная трава пошла частыми волнами, будто вода, и закричал:

– А ну, роднуля, уважь гостя. Посмотри, правда ли у ведуна нутро не как у прочих?

В тот же миг спину мою резанула страшная боль. Будто рванули крючьями от самой шеи и до поясницы. Я с криком дернулся вперед и обернулся, чтобы увидеть, как длинная тощая старуха заносит когтистые длинные руки для нового удара. На меня смотрели желтые безумные глаза, ужасный нечеловеческий рот под крючковатым носом раздирала широкая улыбка. Всклокоченная страшная баба прыгнула ко мне.

Вот уж угодил так угодил! Угораздило еще и на обдериху, женушку банника, нарваться!

Эта парочка меня изведет, вдоволь потешится.

Я дернул прочь. Не различая дороги, не заботясь тем, куда исчез старик, не чувствуя липкой крови, заливающей спину. Я несся, гонимый жаждой жизни. Мчал по узкому темному коридору. Из встречных проемов меня обдавал нестерпимый жар, я слышал, как в парных поднимались, тупо мыча, мертвецы. Видел, как хороводы искр собирались в вихри, неслись следом за мной. Вот уже потоки булькающей смолы стали выплескиваться в коридор, заливая, поглощая белесый ковер травы… Обжигая горло дыханием, я бежал вперед. Только вперед.

Затылком чувствуя безумный взгляд желтых глаз обдерихи.

– Рви, рви его, лапушка! – со всех сторон звучал азартный хохот банника. – Дери с него кожу, дери мясо!

Пот заливал глаза, силы иссякали. Я не знал, сколько бегу, сколько времени оставалось до рассвета. Я просто бежал.

В какой-то момент я споткнулся о липкую, словно схватившую меня траву. Упал, покатился кубарем, на бледно-розовом пологе за мной потянулись смазанные пятна крови.

Поднявшись на локтях, почти ничего не различая, не соображая, я лишь видел размытый силуэт обдерихи. Она шла теперь не спеша, желая растянуть свою кровавую потеху, насладиться вдоволь ужасом жертвы, нарушившей запрет.

Жажда жить, выбраться, спасти любимую сама вложила в мою голову нужные мысли.

«Ты же знаешь, что можешь сделать! Воспользуйся силой Лихо. Даром! Зачем погибать? Из-за страха, что где-то твое дело аукнется? – Это был голос разума, голос здравого смысла. Голос, который я не желал слушать и гнал от себя каждый раз, когда соблазн был велик. – Аукнется конечно! Но кому будет лучше, если тебя сейчас разорвет эта безумная нечисть? Точно не Ладе! А там уж кто знает, чем наше слово отзовется».

Я стиснул зубы до хруста, до противного скрежета и боли. Мне очень не хотелось вновь использовать страшное наследие свое, но сейчас, на краю гибели, говорил во мне не голос моей матушки, беспощадной твари, для которой жизни людские лишь забава. Нет, сейчас говорило простое желание жить.

Я медленно поднялся на дрожащие после бега ноги.

Сморгнул с век пот. Улыбнулся.

И с силой дробным перестуком хлопнул себя ладонями по бедрам.

Со всей лихой злостью отчаявшегося человека…

Щелкнули звонко пальцы.

Дверь поддалась не сразу. Стоило больших усилий открыть ее, но это уже не было волшбой Небыли, силой нечисти. Просто рассохся проем, вот и все.

За моей спиной замолкал гул печей, оседали гаснущие искры, медленно остывал пар.

Я перешагнул высокий порог, ступил на прохладную, еще мокрую от ночного ливня траву, зеленую и сочную. Хлопнул скрипучей дверью и долго смотрел на рассветное, пока что серое небо.

От меня еще валил пар, будто выскочил я только что с хорошей бани в прохладу. Изорванная спина горела. Подойдя к Горыну, я чуть замешкался, кашлянул, прочищая обожженное горло, и сказал негромко:

– Прости. Ты был прав. – Я кивком указал на черный безмолвный каркас бани. – Пришлось… сам знаешь.

– Тебе с этим жить, Неждан, – неожиданно спокойно и даже, как мне показалось, печально проскрипел череп. – Тебе.

Мы не стали задерживаться в этой мертвой деревне. Я кое-как наспех перевязал раны, долго пытаясь извернуться. Горын лишь притворно охал каждый раз, когда я поворачивался к нему спиной, но советов не давал. После того как все же удалось соорудить некое подобие перевязки, я с шипением оделся, взял короб, пристроил своего спутника на пояс и, перехватив поудобнее посох, собрался было выдвигаться в путь, но в последний момент не удержался.

Быстро подошел к бане и настежь распахнул дверь.

Прямо за узким предбанником, под низким, черным от копоти и времени потолком располагались в круг скамьи. В углу покоилась сложенная из кривых валунов печь. То там, то здесь виднелись останки сгнивших ковшиков, бадей и ушат. В общем, баня как баня. Какие в каждом селе.

Разве что заброшенная.

Теперь я точно знал, что внутри нет никого.

Совсем.

Вдали, за самой кромкой леса, едва заметный от заброшенного подворья, поднимался столб дыма. Пожар?

Чем наше слово отзовется…

Упырь

Разными дорогами – быстрые шаги,Инеем не трогала седина виски.И забрызган плащ его.                             Ржавый кровосток.Он по-настоящему одинок.«Разными дорогами», Канцлер Ги

Дожди зарядили на всю неделю.

Пару дней мне понадобилось, чтобы травами да примочками подлечить свежие раны, оставленные обдерихой. Та хоть и не была зверем или нежитью, а все же почти сразу глубокие рассечения на моей спине воспалились, будто от заразы. Мне пришлось сильно постараться, чтобы обработать увечья и не свалиться в лихорадке.

Впрочем, страдания эти доставили немало удовольствия моему спутнику. Горын вдоволь резвился и был неутомим на шутки, наблюдая, как я изворачиваюсь и мучаюсь, пытаясь обмазать раны при помощи насаженной на ветку тряпицы, или же, словно переевший меда медведь, трусь о ствол дерева, примостив к нему промоченный настоями мох.

Я лишь шипел от боли и досады, но в перебранку не вступал. Знал, что бесполезно.

Хоть я и не был знахарем, но кое-какие лекарские умения имел. Благо ведунов тому крепко учат. Все же по миру бескрайнему бродим, всякое может случиться. Иль себе помочь, иль кому другому. Впрок пошла наука, пригодилась. А потому уже к третьему дню вновь бодро вышагивал я по тропкам родных просторов.

После диких лесов мне все же пришлось выйти на тракт, потому как по правую руку начинались бескрайние болота, а по левую – такой частый бурелом, что продраться сквозь него не представлялось возможным. Дорога была, по всему видать, заезженная, несмотря на страшные места вокруг. Глубокие колеи не успевали зарасти травой, но теперь в них томилась стоячая вода.

Что поделать, дожди.

Стараясь идти чуть сбоку, дабы не увязнуть в раскисшей грязи, я обсуждал с Горыном свои планы.

– Ты же волшебный череп, – в который раз повторял я, – сам говорил: таких, как ты, яги с особым обрядом выкапывают, чтобы многое знать, многое ведать. А уж коль ты в услужении у Проводниц был, то и дорогу к Кощею знать должен!

– Ох, родное сердце, – в свою очередь в который раз вздыхал Горын. – Черепа заветные нужны ягам, чтобы в мир людей смотреть. Многое мы ведаем, то верно, но лишь в Были. Небыль тоже видим, но как часть мира, как проявление, отклик. Понимаешь? А за Пограничье нам взор закрыт. Никто в Лес [3] не смотрит.

– А яги? Проводницам-то точно ведомо? – не унимался я, ловко перескакивая скользкие валуны грязи и каждый раз скрежеща зубами от боли в спине.

– Что им ведомо, я тебе не скажу: не знаю, – проскрипел череп. – Да только и они водят мертвых лишь до опушки. Аль ты думаешь, я с тобой согласился идти, чтобы голову тебе морочить? Знал бы – сказал, обернулись туда-сюда шустрым ветром, девицу спасли – и всех делов!

Я замолчал.

В том, что Горын лукавит, я не сомневался. Хитрый болтун явно таил многое. Но и уличить в этом я его не мог, а потому мне оставалось лишь покорно дальше искать пути.

Я глянул на пасмурное небо, затянутое низкими тучами. Тут же на нос упала крупная капля. Потом другая.

И через минуту заморосил частый нудный дождь.

Закутавшись в промасленную накидку, которую последние дни почти не снимал, я побрел дальше. Шаг ускорять не стал. Смысла не было. Спешить надо, когда знаешь, куда дойдешь и когда, а я, если честно, даже примерно не представлял, где будет ближайшее селение.

Знай топай себе, втыкай посох в чавкающую землю да внимай болтовне Горына.

Лошадиное ржание я заслышал издали.

Повернувшись всем телом, чтобы не запускать дождь под накидку, я сквозь мокрую пелену увидал нагонявшую меня телегу. Шла она медленно, тяжело, разбрасывая крупные комья влажной земли с колес, качаясь и скользя по колее. Послушная коняка тянула всю эту тяжесть, фыркая и отдуваясь, круп ее исходил паром разгоряченного тела. Трудно было разглядеть что-либо в обозе: под темным навесом я не видел ни возницу, ни возможных попутчиков.

Я остановился и стал ждать телегу.

– Авось подвезут, – пробормотал я Горыну. – Или, на худой конец, дорогу подскажут. Знать, доберемся до какого села, переночуем.

– Ты меня-то припрячь, дурень! – хохотнул вновь повеселевший спутник. – Или ты думаешь, что крестьянин, завидя в мутной непогоде одинокого странника с черепом на поясе, не надумает себе невесть что? В лучшем случае будет потом заливать страх медовухой да в корчме разиням баять, как чернокнижника-умруна встретил. Двухголового!

И он разразился скрежещущим смехом.

Я подумал, что и то верно. Нечего людей стращать. А потому запахнул сильнее накидку, тем самым полностью скрыв череп от чужих глаз.

Мне пришлось прождать немало времени, прежде чем телега поравнялась со мной. Я махнул рукой в приветственном жесте и сдвинул край накидки, чтобы показать лицо. Добрый человек не будет себя от встречных прятать.

Возница натянул поводья, хрипло осадил лошадь и высунулся из-под навеса. На меня с легкой опаской поглядывал довольно крепкий мужчина с цепким взором. По тому, что я мог видеть из одежды, да по богатой шапке с оторочкой мехом я сразу смекнул, что повстречался мне купец. Да не из бедных. Только странно было, чего ж он без хотя бы пары воинов сопровождения? Даже если пустой едет, лихие люди за одну такую добрую шапку ножичком «угостить» могут. Не говоря уже о лошади. Да и волки с голодухи не побоятся сунуться. Неужто такой скупердяй, что пожалел медяков на охранку?

Примечания