Нечисть. Лиходей. Книга 2

Зачин

Буйные гривы костры по погибшим подымут,

Чтобы на миг даже ветер полуночный стих:

Пусть говорится, что мертвые сраму не имут,

Но вся их доля отныне лежит на живых.

В походном шатре было темно.

Свет лагерных костров, что потрескивали снаружи, лишь слегка проникал сюда через робкую щель приоткрытого полога, бросая на утоптанную землю и шкуры узкую желтоватую полоску. Порой оттуда доносились приглушенные звуки разговоров прислуги, стук посуды и ржание коней. Боевой привал постепенно готовился к ночлегу.

Главный Судья Гуго отложил перо и откинулся на спинку резного, богато украшенного узорами и самоцветами стула. Прикрыв глаза, он долго и внимательно вслушивался в неверный гомон снаружи. Сейчас Брат Вечного меньше всего напоминал шутовского вихлявого старикашку. Его угловатое лицо было спокойным, сосредоточенным, а непослушные букли волос за ушами больше походили на шипы или рога. Узкий рот плотно сжат, а под набрякшими веками нет-нет да и можно было различить быстрые метания глаз. Словно Гуго метал по сторонам иглы-взгляды.

Окажись в шатре кто-то посторонний, он непременно отметил бы, что главный Судья напряжен. Щуплое тело его было чуть скованным, а узкие жилистые пальцы нервно поглаживали потертые подлокотники. Да, случайный свидетель обязательно бы отметил это в позе сидящего, но кто в здравом уме решился бы сейчас потревожить покой Судьи? Даже самые приближенные Братья знали, что без крайней надобности не следует дергать Гуго по вечерам. Всякое может быть. Глянет коротко старичок на дерзкого, осмелившегося нарушить уединение без особой нужды, улыбнется по-отечески, и…

И пропадал потом человечек. Как не было. И никто даже не спрашивал, куда увозили несчастного.

Нет уж, господари мои, своя шкура дорога. Так что пусть сидит себе старый Гуго в одиночестве, скребет пером по пергаменту.

А мы своими заботами заниматься будем. Благо в походе на варварские земли всегда есть что делать.

Судья с силой потер пальцами виски, покряхтел и открыл глаза. Хитро глянул по темным углам шатра, будто пересчитывал походные сундуки и личные вещи, не пропало ли чего. Долго вглядывался под балдахин разъемной кровати. Шевельнулось там что? Нет, показалось. Да и кто осмелится лезть не то что в шатер главного Судьи, но и на любимое его ложе? Каждый кмет от Шпании до Хорсы знал главную странность Гуго: везде, в любой поход возить личную кровать. Чудную, неуклюжую, громоздкую, под которую всегда было отряжено две телеги. Говорили, что, даже приезжая с визитами в родовые замки герцогов или владык Домов, старик тащил койку с собой.

Говорили, само собой, шепотком, тайком, оглядываясь через плечо. А после ворочались от бессонницы, перебирая в головах: а не сказали ли чего лишнего, не сболтнули ли крамолы? И тек холодный пот по спинам.

Потому что любой кмет знал не только про странности Судьи, но и про его жестокость. И тем не менее…

Гуго медленно положил руки на походный столик. Дробно простучал пальцами, прислушиваясь к гулкому звуку дерева, после чего вновь внимательно перечитал написанное.

Нет, это не были доносы или указания, не вести о продвижении похода или отчеты. Подобными мелочами пусть занимается сопляк Дюк и его писари. О нет! Главный Судья по вечерам позволял себе маленькую слабость: он составлял бестиарий. Безделица, пустяк, блажь старика, но нравилось Гуго записывать и отмечать повадки встреченных и уничтоженных тварей. Само собой, от этого они не становились для него менее омерзительными, противными Воле Вечного порождениями диких земель, но было в этих заметках для Судьи что-то… Наверное, это можно было сравнить с охотничьими чучелами на стене у лорда Экзика, которыми как-то имел удовольствие любоваться Гуго на приеме. Подтверждение подвига, трофей.

Мертвая красота победы.

Твоей победы!

Гуго слегка, лишь уголками рта, улыбнулся и спрыснул песком по подсыхающим чернилам. Сдул лишнее. И вдруг так и замер в неудобной позе, с застывшей на лице гримасой выдоха.

Метнулся вновь взгляд по сумраку шатра.

Побежали по углам глаз частые трещинки-морщинки.

Медленно растянулась широкая усмешка. Страшная, хищная.

– Я мог бы позвать Братьев, – бросил Судья в темноту и меленько захихикал. – Но не буду. Пока не буду. Я ждал кого-то…

Он на миг задумался, подбирая слова.

– …кого-то из ваших, – чуть погодя добавил он.

Тишина.

Старик довольно прищурился, притворно небрежно откинулся на спинку стула. Теперь он был похож на сытого кота, решившего поиграть со своей жертвой.

– В этот чудный вечер я в благом расположении духа, а потому не изгоню тебя прямо сейчас. – Гуго говорил не спеша, почти мурлыкая. – Но и ждать долго не буду. Коль явился, говори!

И замолчал, давая понять неведомому гостю, что сказал все.

Спустя мгновение во мраке за любимой кроватью Гуго почудилось какое-то шевеление. Там кто-то завозился, заелозил, и вот в еле различимый сумрак шагнул маленький, не более двух локтей росточком, человечек.

Нет, не человечек.

Деревяшка.

Только с ручками-ножками.

Оттого и показалось сначала Судье, что появился перед ним худенький коротыш. Впрочем, не верховному Брату Вечного было удивляться диковинному виду гостя. Страшные земли, дикие, полные всякой дряни. Но Гуго, разглядывая поленце, поймал себя на том, что в нем пробудился интерес. Раньше подобные существа ему не попадались. Хороший вечер, занятный.

А потом можно будет не спеша, обстоятельно описать эту гадинку на пергаменте. Сложить к остальным листам в кованый сундук. Пополнить коллекцию.

Видимо, на миг Судья потерял самообладание и все это стало читаться на его лице, потому как бревнышко с опаской юркнуло за стойку кровати и, высунув оттуда нос-веточку, запричитало:

– Ой-ёй, добрый дядечка, чую, обидеть хочешь маленького меня! Негоже гостя дорогого с порога стращать да запугивать. Уж ты уважил бы лучше да медку поднес, пряничка сладкого аль сдобу какую. Уж гость бы тогда ай как растаял, стал бы приветливым за такую любезность, да, глядишь, сговорились бы о чем…

Судья спокойно внимал потоку речи бревнышка, и видно было, что в нем постепенно копилось раздражение. Впрочем, Гуго умел держать себя в руках.

– Был у лорда Экзика шут, – холодно заговорил старик, не озаботясь даже дослушать болтовню гостя. Произносил он это скучно, негромко, но таилось в этом голосе что-то страшное. – Забавный был. Тоже коротышка. Юркий, резвый. Балаболил без умолку, всё шутки да забавы. Любил его очень лорд. Во всем потакал. Как-то гостил я у старого Экзика, да и довелось мне познакомиться с веселым паяцем. Одного взгляда хватило, чтобы понять, какие темные тайны прячутся за ширмой веселья, как далеко проникли черные корни властолюбия, как крепко держит лорда придворный карлик, под плащом шутовства пряча кинжал коварства. Серой силой был тот прислужник. Снаружи безобидное фиглярство, а копнешь… Много тайн рассказал нам любимчик Экзика, пока корчился на дыбе. Много ниточек заговоров распутали Братья Вечного. Щуплый, конечно, был, долго не сдюжил дознания. Но веселый, спору нет.

Гуго медленно, почти нежно погладил край столика. Добавил:

– На тебя очень похож.

Поленце, до того с испугом слушавшее старика, вдруг перестало мелко трястись. Шагнуло из своего укрытия.

Все поменялось в нем молниеносно и разительно, а от прежнего юродствования не осталось и следа.

– Значит, так будем общаться, – скрипнуло бревно, и голос этот был теперь сух и колюч, как мертвый кустарник. – Что ж, прав ты, чужеземец. И байка твоя метко попала, и намек я понял. А еще я понял, что не ошибся с тем, к кому надобно в гости наведываться, кто на самом деле тут заправляет.

Гуго поморщился.

– Не подхалимничай.

Деревяшка прошелся по грязной шкуре, заложив лапки-веточки за спину. Будто думал-прикидывал, с чего начать.

Старик не торопил.

– Не буду скрывать, – наконец начал Алчба, – что я понимал всю опасность визита сюда. И все же я здесь! Вы со своим вторжением наделали немало шуму в наших землях. Вестовые соколы уже долетели до ближайших княжеств, а оттуда вглубь, до самого Большого камня. Несутся гонцы, бьют тревогу. И пока ваша ватага пробивается все дальше, почти не встречая отпора, у некоторых, не будем тыкать в них веточкой, могла создаться обманчивая уверенность в собственных силах. Но я не привык недооценивать, хм-м, собеседников, а потому вряд ли ваша затея не учитывала обилие земель Руси и ратной силы, которую могут собрать князья, верно?

Гуго молчал, с легким интересом глядя на расхаживающую туда-сюда полешку.

– Верно, – не ожидая ответа, продолжило полено. – Значит, задумка ваша гораздо более обширная, а нападение идет со многих сторон. Но вот что мне непонятно было, так это с чего всполошилась Небыль. Казалось бы, ну пришли иноземцы жечь да грабить города людские. Не раз бывало, не раз давали отпор. Да и дела человечьи мало волновать должны того же водяного или лешего. Так, честно сказать, оно и было поначалу. Ой, да вам то и неинтересно, дело долгое. А вот теперь спохватились… И ладно бы, что хозяйка, та уж на всю рогатую свою башку блаженная, а все же явно испугалась, в Обряд полезла…

Алчба оборвал себя, понимая, что сболтнул лишнего. Он бросил быстрый взгляд на Судью, не усмотрел ли тот что, и бегло затараторил другое, стараясь под ворохом пустых слов погрести заветное.

Гуго молчал.

Бревно все же перестало нести околесицу, глубоко вдохнуло, хрустнув корой, и, решив переходить к сути, продолжило:

– Так, о чем я? Да, не надо быть очень умненьким, чтобы понять, что ваша затея не простой набег, что нынче кроется за ним что-то большее. Оттого и всполошились от Небыли, оттого и трясутся да прячутся духи по лесам и болотам, дрожат за свою суть. Потому как теперь поменялся расклад и вместе с ордами с запада пришли к нам вы. – Сучок пальцем нагло указал на Судью. – Братья, или как вас там. Не столь важно лично мне, как себя очередные дурачки называют. Не первый год землю топчем, видели и почитателей Древних, и безумцев, взывающих к истокам пранародов, и открывателей кургана Вия… Немало таких. Да только сила есть у вас. Сила! Прознал я про то, да вы и не таились особо. Можете вы навсегда Небыль уничтожать… уж не знаю как, кем дадена та власть, но можете.

Алчба понурил голову, но вдруг весело подпрыгнул и ловко заскочил на спинку кровати. И в этот момент от единственного глаза деревяшки не ускользнуло, как вздрогнул, подался вперед Судья. Приметил это хитрый небыльник, в котомку знаний положил, припас. А сам продолжил как ни в чем не бывало:

– Да и чуры с ней, с Небылью. Верно говорю, старик? – Гуго вновь поморщился, явно отвыкнув от такого с собой обращения. Но опять сдержался. Интерес к происходящему пока перевешивал желание запустить «Длань Вечного» в болтливую тварь. Полено меж тем уже вовсю разгулялось. – Я за вами наблюдал. Долго. Все слушал, поглядывал. Как я понимаю, хотите вы извести нашего брата под корень, людей же подчинить, земли захватить, а память людскую стереть, навязав почитание ваших… чуров? Нет. Не очень понятно мне это, но что-то вроде очень сильных Древних. Вы зовете его Вечным – хороший, наверное, малый…

И все же Гуго сорвался.

Он вскочил, опрокинув стул. Все его щуплое тело тряслось от гнева, а хищная тварь внутри готова была рвать и метать. Жилистые пальцы, еле выглядывающие из-под нависающих рукавов рясы, светились белесым нестерпимым огнем.

– Как смеешь ты, нечистая дрянь, – зашипел Судья, шагая вперед, – своим грязным дуплом порочить имя Вечного?

Гуго шел, надвигаясь на сжавшегося от притворного ужаса Алчбу. Казалось, весь шатер стала опутывать еле различимая паутина. Сияющие нити тянулись от самого свода во все концы, к кольям креплений, к столбам перекрытий, дальше, под землю. Ловушка, не вырваться. Громадный силок для обреченных. Руки старика уже полыхали так, словно он в них держал по лучу солнца.

Судья мог быть похож на огнеглазого Ховалу, если бы не хищный холодный голод, что можно было распознать в темных зрачках. Тварь внутри жаждала расправы.

– Вас, нечисть, мы, Братья Вечного, искореним, сожжем всю до единой! Как сделали это в родных землях, так будет и здесь! Потому как истинна лишь одна власть! Власть Вечного! – Гуго уже кричал, брызжа слюной и воздевая над головой руки.

– И ваша, – спокойно сказал Алчба, чем порядком сбил впадающего в раж Судью. – Власть-то – она штука такая. Всем хочется. Ты ручками не маши, дед, вижу, что силен. Да только и я тебе не кикимора зачуханная. Меня так просто не возьмешь.

Гуго, ненадолго ошарашенный, вновь завыл:

– Да как ты смеешь?! Низвергнут будешь…

И он необычайно ловко для своих лет прыгнул вперед, норовя вонзить, утопить свои руки в тело полена. Впрочем, Алчба оказался шустрее. Юрко нырнув вбок и кувыркнувшись, он появился позади Судьи. Поплясав то ли от негодования, то ли от азарта на своих тонких ножках, полено крикнуло:

– То, что вы фанатики, я уразумел сразу, старик. Ты когда подостынешь, ручонки свои протушишь, то ты подумай. Крепко подумай. Нам есть о чем поговорить за кружкой меда. А от нужных союзников, как и от власти, отказываться глупо. А власти, дед, хотят многие. Ну, ты понимаешь? Захочешь обсудить – позови ночью на перекрестке маленького Алчбу.

С этими словами он крутанулся волчком, скакнул, будто в раздрае, взад-вперед и исчез. Как не было.

Подвели силки сияющие, дали сбой.

Часто дыша, стараясь успокоить полыхающий внутри гнев, Гуго озирался, стоя посреди шатра. Тварь умудрилась улизнуть. А вот как – то был большой вопрос.

Старик с силой сжал челюсти, стараясь не зарычать от злобы и упущенной добычи. Впервые за много лет он дал волю чувствам. Мелкая дрянь умудрилась уж неведомо как, но вывести его из себя. Может, оттого и дала слабину паутина?

Терзаясь этими вопросами, Судья подошел к кровати. Поганое бревно посмело осквернить ложе своим нечистым касанием. Посмело…

Гуго вгляделся, стараясь в сумраке шатра различить спинку кровати…

От дикого, яростного крика, раздавшегося из шатра главного Судьи, вздрогнул, казалось, весь лес вокруг. А уже через миг Братья Вечного из приближенной охраны, до того топтавшиеся возле входа в нерешительности, разом ввалились внутрь, полыхая светом удавок. И обнаружили Гуго в таком безмолвном бешенстве, что всерьез стали опасаться за рассудок своего предводителя.

Влетевший в шатер чуть позже Дюк Миндовг, наспех одетый и в сопровождении растревоженного служки, мигом оценил ситуацию. А одного взгляда на спинку кровати хватило, чтобы понять причину ярости Судьи.

На богатой древесине любимой кровати верховного Брата Вечного было накарябано изображение того, что обычно не требует толмачей и не подвластно ни времени, ни границам.

Предельно доступно и доходчиво.

Как будто ножом или острой палочкой процарапали.

Дюк не смог отказать себе в улыбке, глядя на бледное, искаженное яростью лицо Гуго.

Бука

Близкой бедой, грустью,

Одинокой печальной долей,

Заблудшей родной душою

Пахнет ветер в ивах.

Лес вокруг пел.

Девица-весна уже вступила в свои права, и погожие деньки теперь радовали теплом. Лучи светила, еще бледного, словно неумытого, все чаще пригревали по-настоящему, ласкали. Вот и сейчас, бодро шагая по небольшой заросшей тропке, я любовался чехардой солнечных копий, пронзающих дробные ряды листвы и хвои. В зарослях голосили птицы-невидимки, на разные лады радуясь теплу. И лес, обычно тихий, даже немой в зимние дни, нынче напоминал шумное городское торжище, и казалось мне, будто вон там, в зарослях дикой ягоды, спорят о цене хамоватые купцы-пузачи. А чуть поодаль, за темной палой березой, переругиваются бабы-товарки, норовя переманить покупателя. Или совсем рядом, почти под ногами, переливами дудки и треньками гуслей резвятся неунывающие плуты-скоморохи. И чудилось, что иду я не по лесной чаще, а по рынку, что ноги мои бьют не молодую траву, а бревенчатые настилы.

– Хорошо! – щурясь от блеснувшего прямо в глаза лучика, шепнул я и набрал глубоко в грудь свежего воздуха.

– Это да, – согласился Горын отрешенно. Мне показалось, что он сейчас не здесь, а где-то в своих думах. И я решил не донимать лишний раз спутника.

Путь был долгим, и за то время, что покинули мы капище, довелось нам попетлять немало. Да и дело ведунское никто не отменял: с неделю провозился я на одном погосте близ Кваса, шумного городища на берегу рукава Россы. Порядком попотел я, выясняя, отчего мирное до того пристанище усопших вдруг стало потревоженным, пугая всю округу мертвецами, костомахами и упырями. Поначалу, везде уже видя порой тень чернокнижников и Пагубы, грешил я на какого умруна или даже ератника, но все оказалось гораздо рутиннее. Гордые ремесленники с окраин Кваса на празднике проводов зимы оскорбили дочку местного знахаря. И подозревал я, что не только оскорбили и дело дошло до поругания, потому как дочка та быстро сгорела, бедняжка. Кто говорил – от горя, а кто – что и руки на себя наложила, тем самым отмеренный век свой укоротив. А это уже было что-то, поскольку больше укладывалось в суть дел, нежели некие таинственные мертвые колдуны. Скорее всего, девка в посмертии зло-обиду запомнила, покоя не нашла, а потому ненавистью своей бессознательной и тревожила мертвецов. Оттого и была нежить вся блудящая, без цели, без толку слоняющаяся да путников пугающая. Ну а как это ясно стало, то уж там дело было мое, ведунское. Наплел я три помела: дубовое, еловое и осиновое – да и пошел гнать-упокаивать несчастную. И самым сложным было дознаться у убитого горем знахаря, где он дочь схоронил. Но выведал и дело свое сделал. Да только, уходя, видел, что не простил обиду лютую старец и хлебнут еще горя местные молодчики. В ближайший посев и хлебнут.

Тогда еще я поймал себя на мысли, что было мне на то все равно. Мало ли как люди между собой разбираться будут, долги-обиды выплачивать. Не мое то дело, не про мое ремесло. Горын, конечно, пытался что-то возразить, мол, надо бы местным витязям дать совет глаз со знахаря не спускать, да я лишь отмахнулся. Молодчикам тем, конечно, суд надобен, а каким он будет – местные пусть и думают. И если от старика, то меня вполне устраивало.

На том и порешил.

– До Лады путь неблизкий, – чуть погодя все же завел я разговор – то ли от скуки, то ли ради праздной болтовни. – Хорошо бы нам обойти Юза-острог по северу. Крюк, конечно, зато гору обойдем. Как думаешь?

– Может, и так, – хмыкнул череп.

Я вздохнул:

– Ты опять за свое?

Горын долго молчал, но внезапно его прорвало:

– Я вот не пойму, ведун, – затараторил он с жаром. – Вот говорил ты, мол, негоже нам Лихо вызывать, потому как беду можно накликать, людям вокруг аукнется. Радетель за мир этакий. А близ Кваса куда растерял свои устои, а? Уж кто-кто, а ты-то понимаешь, каких бед может натворить старик с его знаниями. Подвяжет по полям колоски аль над молоком шепотки дрянные наговорит, так мало не покажется. Мора, конечно, не будет лютого, городище крупное, но и немало семей может впроголодь год провести. И ты с такой вдруг легкостью на себя такую ношу взвалил… Отчего?

– Не пойдет на это старик, – вздохнул я, понимая, что дотошный череп теперь будет долго нудить. – От силы нестоячку наведет на тех молодчиков…

– Ты его видел! – перебил Горын. – Себя-то не обманывай. Чего-чего, а решимости тому было не занимать. Да и терять ему теперь нечего: дорогого самого лишился. А человек, у которого нет больше в мире смысла иного, кроме как мстить… тот страшных дел может наделать.

– То его выбор, – озлился я. – Не мое дело за каждым носиться, нос утирать. Его выбор! А коль Лихо вызову, то уже мое решение будет и последствия от сего на мои плечи лягут!

– Но хоть витязей предупредить мог… – еле слышно выдохнул мой спутник.

– Мог, – согласился я. – Но не предупредил. А потому…

Краем уха я успел услышать странный протяжный свист, невпопад вклинившийся в птичьи трели. А через миг мир вокруг меня поплыл и стал гаснуть.

Только на границе затухающего сознания казалось, что слышал я встревоженный зов Горына:

– Ведун! Веду-у-ун!

Да еще знакомый смех.

– Ну ты, Залазя, мастак! Голова!

Голоса.

Приглушенные, плывущие.

Я не сразу сообразил, где нахожусь. В висках глухо и противно ухало, а перед глазами было темно, и лишь теперь понял я, что натянули на меня мешок. Пытаясь прийти в себя, справиться с тупой болью, я все же догадался, что меня схватили и в данный момент куда-то тащат. Судя по всему, на волокушах или перетяжке из плаща, раз не набилось еще за пазуху полный шиворот травы, камней и земли.

– Ты уж сначала б смотрел, куда кистень мечешь, а? – Тот же голос, нудный и слегка писклявый, что поносил какого-то Залазю, все не унимался. – Наше счастье, что дорожник двужильный оказался, сразу к яге не отправился на поклон. Да еще и ведун! Двинул бы он концы, так нас если бы не гриди[1] княжьи со свету сжили, так местная погань взъелась!

– Да пошто он нам? – раздался угрюмый бас. В голосе говорившего за напускной грубостью таилось смущение и даже испуг. – Бросили б на дороге. Взять все одно с него нечего. И ведун опять же… Вот очухается, озлится, пакостей на нас нашлет.

– Ой, дурень, – вздохнул первый голос. – Да что ж он тебе, чаклун-злодей какой? Всяк знает, что ведуны во вред таинства свои не чинят!

То ли сказал говоривший это не так уверенно, то ли Залазя шибко верил в свою правоту, да только басовитый тут же пошел в атаку:

– Ага, не чинят! То ты не знаешь. Может, они хуже чаклунов! Опять же, всякий разумеет, что лихих людей ведуны не жалуют и завсегда сдадут витязям, коль случай будет такой!

– Тут твоя правда, – замялся нудный, но тут же осекся. – Но ты сам слышал Другавку. Сказала взять с собой, и точка! Догони ее, докажи, что неправа. Сунет тебе нож в брюхо – будешь скисать под сосенкой, размышлять о всяком. Она на это дело шустрая!

И оба замолчали, видимо, придя к единству мнений касательно некой Другавки, бабы, по всему видать, жестокой.

Раскачиваясь и болтаясь на невидимых сносях, я боролся с тошнотой и старался не забыться вновь. Почти сразу я обнаружил, что руки и ноги мои туго связаны, но, к счастью, посох обнаружился рядом. Уважили разбойнички, прихватили.

В том, что я попал именно к ватажникам, сомнений не было. И по повадкам, и по говору.

И по ноющей голове.

– Тьфу, глупость, – заговорил немного погодя Залазя, переходя отчего-то на гулкий шепот. – Комар, а Комар! Ты его вообще видел? Странный он. Вроде и очелье ремесленное, ведунское, а на палку череп насажен. Да и бороды почти нет. Хотя мужик уже. Уж не оборотень какой?

– Может, степняк? – с сомнением пробормотал первый разбойник. – Говорят, у них борода не растет.