Серый полковник

Пролог

Я сидел в инвалидном кресле и разглядывал информационный стенд больницы. Не потому, что меня интересовало расписание приёма врачей или очередные объявления о профилактике геморроя. Я тренировал зрение. Да-да, пришла старость. Хотя какая, к чёрту, старость? Мне ещё и пятидесяти не было. Просто организм решил, что с него хватит, и начал увольняться по собственному желанию. Причём без предупреждения и сразу всем составом: ноги, спина, глаза, а за компанию ещё и нервная система. За пять лет больниц я насмотрелся на многое. На настоящих врачей, которые разводили руками. На профессоров, которые назначали таблетки от таблеток. И, конечно, на диванных докторов, знавших абсолютно всё: от лечения позвоночника до восстановления зрения. Особенно хорошо они разбирались в моём организме. Видимо, заочно окончили медицинский, причём с отличием. Самое смешное, что я и сам когда-то был специалистом по чужим проблемам. Боевой офицер. За плечами армия, командировки, война. Алеппо, мать его. Пять лет назад я ещё мог пройти несколько километров с полной выкладкой, а теперь радовался, если удавалось самостоятельно добраться до туалета. Производственная травма, как говорится. А кто виноват? Наверное, сам. В детстве насмотрелся фильмов вроде «Есть такая профессия Родину защищать». Красивые слова, правильные лица, музыка на фоне. Всё просто и понятно: вот враг, вот ты, вот твоя страна. Иди и делай то, что должен. Вот я и сделал. Только почему-то в Алеппо я защищал не родину, а чьи-то интересы, которые мне никто особо не объяснял. Кто принял решение? Кто отдал приказ? И кому стало лучше от того, что такие, как я, теперь учатся заново застёгивать пуговицы? Вопросы риторические. На пенсию меня, конечно, не отправили. Я ещё числился в строю, где-то там, в бесконечных бумагах военного ведомства. Только строиться мне приходилось возле кабинета врача. Впрочем, хватит о грустном. Я вообще не люблю жаловаться. За пять лет больничной жизни познакомился с такими людьми, что хоть отдельную книгу пиши. Мужики с перебитыми позвоночниками, парни без ног, старики, которые помнили ещё Афганистан, и совсем молодые ребята, не успевшие толком пожить. У каждого своя история. У каждого своя война. И у каждого в глазах один и тот же вопрос, который никто не произносил вслух. За что? Я тогда ещё не знал, что очень скоро получу возможность задать этот вопрос лично. Не генералам. Не чиновникам. Не тем умникам, которые отправляют людей воевать, сидя в тёплых кабинетах. Самому времени. Хотя, если честно, всё началось с банального падения. В тот день я приехал в больницу на очередную процедуру. Погода стояла мерзкая: мокрый снег, ветер, серое небо. В коридорах пахло хлоркой, старой мебелью и дешёвым кофе. Медсестра сказала подождать, врач задерживался. Я припарковал кресло возле окна и принялся изучать стенд. Там висела какая-то старая фотография. Чёрно-белая, пожелтевшая по краям. Мужчины в шинелях, женщины в платках, деревянные дома, грязная улица. Подпись гласила: «Петроград. Февраль 1917 года». Я усмехнулся. Ну надо же. Сто десять лет прошло, а люди всё те же. Одни кричат о свободе, другие требуют порядка, третьи делят власть, пока четвёртые умирают за чужие решения. Я потянулся, чтобы поправить съехавшую фотографию. И в этот момент погас свет. Не мигнул, не моргнул, как бывает при скачке напряжения. Просто исчез. Вместе с гулом вентиляции, шумом голосов и далёким звоном лифта. Наступила такая тишина, что у меня заложило уши. Я хотел позвать кого-нибудь, но не успел. Стенд перед глазами поплыл. Пол ушёл куда-то вниз, кресло исчезло из-под меня, а в голове вспыхнула ослепительная белая точка. Последнее, что я почувствовал, холод. Такой, какой бывает зимой на открытой местности, когда ветер пробирается под воротник и кажется, будто кожа вот-вот лопнет. А потом я упал. Очнулся я от того, что кто-то пнул меня сапогом в бок. Эй, ты! Живой, что ли? Я открыл глаза. Надо мной стоял мужик в серой шинели, с винтовкой за плечом и лицом, которое не мыли с прошлого царствования. За его спиной маячили ещё двое. У одного на голове красовалась папаха, второй держал в руках какой-то деревянный ящик. Я моргнул. Потом ещё раз. Никакой больницы. Никакого потолка с облупившейся краской. Никакого инвалидного кресла. Подо мной была грязь. Настоящая, холодная, липкая грязь, смешанная со снегом. В воздухе пахло дымом, конским навозом и чем-то кислым. Вдалеке грохотали выстрелы. Я медленно повернул голову. Улица. Деревянные дома. Толпа людей в старой одежде. Солдаты с красными лентами на рукавах. Где-то кричала женщина. Над крышами поднимался дым. Я служил достаточно долго, чтобы понимать: это не реконструкция исторического события. Слишком настоящими были звуки. Слишком настоящей была кровь на снегу возле ближайшей подворотни. Из какого полка? спросил мужик в шинели. Я попытался сесть. Тело слушалось. Ноги, которые ещё утром были моими главными врагами, вдруг оказались на месте. Спина не болела. Пальцы двигались свободно. Я посмотрел на свои руки. Молодые. Без возрастных пятен. Без дрожи. На мне была какая-то странная одежда, а в кармане обнаружился бумажник с несколькими купюрами, которые я никогда раньше не видел. И обрывок газеты с кисетом махорки. Газетная бумага. Надпись, выполненная старым шрифтом. Но прочитал я только одну строку. «Петроград. 27 февраля 1917 года». Я медленно поднял глаза. Какой сейчас год? спросил я. Солдаты переглянулись. Ты, братец, контуженный? осторожно поинтересовался тот, что в папахе. Я усмехнулся. Профессиональная привычка. Когда ситуация становится совершенно идиотской, лучше всего начать с юмора. Допустим. А кто у вас тут главный? Главный? Мужик сплюнул в снег. Да теперь, мил человек, главных-то нет. Царь, говорят, отрёкся. Временный комитет собирается. Солдаты комитеты выбирают. Рабочие бастуют. А на улицах такое творится, что мать родная не разберёт. Он посмотрел на меня внимательнее. Ты откуда будешь? Я хотел ответить правду. Что я офицер. Что служил в армии. Что воевал в Сирии. Что ещё несколько минут назад сидел в инвалидном кресле в больнице XXI века. Но тут за углом раздалась очередь. Солдаты вскинули винтовки. Толпа шарахнулась в стороны. Кто-то закричал: К оружию! Юнкера идут! И вот тут я впервые за много лет почувствовал себя по-настоящему живым. Не счастливым. Не спокойным. Именно живым. Потому что я знал, что такое стрельба на улице. Знал, что такое паника толпы. И знал главное: если сейчас начнётся бой, эти люди погибнут не потому, что плохо стреляют, а потому, что никто не понимает, кто кому подчиняется. Я поднялся на ноги. Привычным движением проверил карманы, оценил укрытия, расстояния, направление звука. Потом посмотрел на солдата с винтовкой. Слушай сюда, боец. Где ближайший штаб? Какой ещё штаб? Любой. Военный, полковой, хоть чёртов революционный комитет. Мне нужны люди, которые способны слушать приказы. Он оскалился в ухмылке. Ты, батенька, либо сумасшедший, либо генерал. Ни то ни другое, ответил я. Просто старый дурак, который уже однажды видел, чем заканчивается бардак в армии. Я ещё не знал, что через несколько месяцев мне придётся выбирать между присягой, которую я никогда не приносил, и страной, которой ещё только предстояло появиться. Не знал, что встречусь с людьми, чьи имена потом будут печатать в учебниках истории. Не знал, что однажды мне предложат изменить ход революции. И уж точно не знал, что самая трудная задача в моей жизни будет заключаться не в том, чтобы победить врага. А в том, чтобы понять, кого именно я собираюсь спасать и имею ли я на это право. Я посмотрел на серое небо Петрограда. Двадцать седьмое февраля тысяча девятьсот семнадцатого года. До Октября оставалось восемь месяцев. До Гражданской войны совсем немного. Я тяжело вздохнул. Ну что ж, господа революционеры, пробормотал я. Давайте попробуем сделать так, чтобы в этот раз всё пошло немного иначе. И где-то в глубине души я уже понимал: легче было бы снова отправиться в Алеппо.

Глава 1

Значит, так сложились обстоятельства, понял я. События вокруг разворачивались стремительно, и я оказался втянут в них без моего согласия, да ещё и против собственной воли. Судя по всему, история решила распорядиться мной по-своему. Вот только с этим я был категорически не согласен. Пешкой я больше быть не хотел. Хватит. В прошлой жизни я достаточно выполнял чужие приказы, рисковал собственной шкурой ради целей, о которых мне порой предпочитали не рассказывать. И чем всё закончилось? Инвалидным креслом, больничными коридорами и разговорами о том, что жизнь, мол, такая штука. Нет уж. Второй раз на те же грабли я наступать не собирался. Поднявшись, я отряхнул одежду и быстрым шагом направился во дворы. Нужно было разобраться, в какой именно исторический период меня занесло, оценить обстановку и, самое главное, прийти в себя. Пока я не понимал практически ничего. Но одно знал точно: если это действительно 1917 год, то ближайшие месяцы обещают быть чрезвычайно интересными. А учитывая мою привычку попадать в неприятности, вполне возможно, что историей я заинтересуюсь гораздо ближе, чем мне хотелось бы. Пробежав мимо нескольких домов, я заметил свет в окне подъезда. То, что нужно. Я нырнул внутрь и остановился, прислушиваясь. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Поднялся на первый этаж, осмотрел площадку и двинулся выше. В прошлой жизни мне не раз приходилось оценивать здания с точки зрения возможного укрытия, путей отхода и расположения помещений. Привычка оказалась полезной и здесь. Я выбирал двери, за которыми, судя по отделке и самой обстановке подъезда, могли находиться люди состоятельные. Не из любви к буржуям, разумеется. Просто в данный момент мне требовалось место, где можно спокойно подумать, а не очередная встреча с революционно настроенными гражданами. На пятом этаже я остановился, огляделся и пошёл обратно. На третьем этаже задержался. Надо же. И в этой эпохе состоятельная публика предпочитает третий этаж. Видимо, некоторые вещи в человеческой психологии не меняются даже за сто лет. Я постучал. Кто там? послышался женский голос из-за двери. Я на секунду задумался. Вам телеграмма. Распишитесь, произнёс я ровным, деловым голосом. За дверью помолчали. Какая ещё телеграмма? Срочная. Лично в руки. Последовала какая-то возня, щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. Этого мне хватило. Я толкнул её плечом и вошёл в квартиру, тут же закрыв за собой. Стоявшая в прихожей горничная тихо ойкнула и прижалась к стене, широко раскрыв глаза. Тише, барышня. Ничего личного, бросил я, хотя понимал, что выгляжу сейчас как самый настоящий грабитель. Из глубины квартиры послышались шаги. На пороге комнаты появился офицер. Судя по форме и погонам, не рядовой служака. Лет сорока, подтянутый, с аккуратно подстриженными усами и выражением лица человека, который привык, чтобы окружающие вставали при его появлении. Увидев меня, он нахмурился. Кто такой? Что здесь происходит? Отвечать я не стал. Вместо этого сделал шаг навстречу, перехватил его руку, развернул корпус и прижал офицера к себе, лишая возможности выхватить оружие. Он оказался не таким медлительным, как я рассчитывал, но возраст и самоуверенность сыграли против него. Через несколько секунд мы уже находились в комнате. Что вы себе позволяете?! раздался женский крик. Молчать! рявкнул я. Или убью его! В комнате мгновенно стало тихо. Офицер дёрнулся, пытаясь вырваться, и я сильнее заломил ему руку. Не советую, господин офицер. Я сегодня не в настроении для светских бесед. Да вы хоть понимаете, на кого подняли руку? прошипел он. Пока нет. Но, думаю, скоро выясню. Я усадил его на пол и связал подручными средствами, которые нашлись в квартире. Затем проверил, нет ли при нём оружия, и только после этого позволил себе осмотреться. Квартира оказалась просторной. Пять комнат, высокие потолки, тяжёлые шторы, добротная мебель, ковры и массивный письменный стол. На стене висели часы, рядом стоял книжный шкаф. На столике у окна лежали раскрытая газета и несколько писем. Жили люди явно не бедно. Вот только времена для таких квартир наступали непростые. Я прошёлся по комнатам, проверяя, нет ли кого-нибудь ещё. Никого. Ни посторонних, ни неожиданных гостей. Вернувшись в гостиную, я наконец опустился в кресло. Ну вот, сказал я самому себе. Уже лучше. Передо мной стояла женщина лет пятидесяти, одетая в дорогое домашнее платье. Она старалась держаться прямо, но пальцы нервно теребили край платка. У двери застыла горничная, бледная как мел. Офицер лежал на полу лицом вниз и, судя по тяжёлому дыханию, продолжал мысленно проклинать меня всеми известными ему словами. Я откинулся на спинку кресла и потёр переносицу. Нужно было думать. Первое: я действительно оказался в прошлом. Судя по всему, в Петрограде, в феврале 1917 года. Второе: у меня не было ни документов, которым можно доверять, ни денег, ни знакомых, ни малейшего представления о том, что именно произошло со мной. Третье: я только что ворвался в чужую квартиру, связал офицера и пригрозил убийством двум женщинам. Начало новой жизни обещало быть весьма многообещающим. Я посмотрел на хозяйку квартиры. Давайте знакомиться, произнёс я уже спокойнее. Я поверенный его императорского величества. Меня интересует несколько вопросов. И я очень надеюсь, что вы сможете на них ответить. Женщина ничего не сказала. Для начала, какой сегодня день? Она недоверчиво посмотрела на меня, словно пыталась определить, сумасшедший я или обыкновенный преступник. Двадцать седьмое февраля, наконец ответила она. Тысяча девятьсот семнадцатого года. Я медленно кивнул. Значит, не ошибся. Хорошо. Теперь скажите, что происходит в городе? Вы разве не знаете? удивилась она. Беспорядки, волнения... На улицах стреляют. Говорят, солдаты переходят на сторону рабочих. Государь... Она замолчала. Что государь? Не знаю. Говорят разное. Я откинулся назад и прикрыл глаза. Вот оно. Революция. Самое начало. В учебниках всё выглядело просто: даты, фамилии, причины, последствия. Несколько абзацев и огромная страна меняет свою судьбу. Но здесь, в этой комнате, история переставала быть набором параграфов. Она становилась запахом пороха за окном, испуганными лицами и человеком в офицерской форме, которого я связал собственными руками. И теперь у меня имелась возможность вмешаться. Вопрос заключался в другом: стоило ли? Господин, подал голос офицер с пола, если вы рассчитываете получить деньги, то... Замолчите, пожалуйста. Я пока ещё ничего не решил относительно вашей дальнейшей судьбы. Он замолчал. Я открыл глаза и внимательно посмотрел на него. А теперь поговорим о вас. Кто вы, какой у вас чин и почему в такое время находитесь здесь? Офицер медлил. Я задал вопрос. Штабс-капитан... Имя? Он назвался. Я мысленно повторил имя, стараясь запомнить. Пока оно ничего мне не говорило. Возможно, обычный офицер. Возможно, человек, который через несколько месяцев окажется по другую сторону баррикад. В 1917 году судьбы менялись быстрее, чем погода за окном. Прекрасно, штабс-капитан. Теперь расскажите мне, что вы знаете о положении в городе. Только без патриотических речей и прочей казённой чепухи. Меня интересуют факты. Он посмотрел на меня с нескрываемой неприязнью. А вы, собственно, кто такой, чтобы задавать мне подобные вопросы? Я улыбнулся. Вот это, господин штабс-капитан, мы с вами и собираемся выяснить. И впервые с момента своего появления в этом странном времени я почувствовал, что начинаю понемногу приходить в себя. Пока у меня не было плана. Но появился первый ресурс информация. А информация, как я слишком хорошо знал по прежней жизни, иногда стоила дороже целого полка.

Глава 2

Заученное правило освобождения заложников гласило: связывать всех. Всех без исключения. Неважно, кто перед тобой старуха, горничная, офицер или случайный прохожий. Никогда не знаешь, с кем имеешь дело и кто из присутствующих через минуту решит сыграть в героя. А герой, особенно неподготовленный, способен испортить операцию быстрее любого противника. Поэтому, пока хозяйка квартиры приходила в себя после пережитого, я аккуратно связал ей руки. Я поверенный конвоя Его Императорского Величества, произнёс я с максимально серьёзным выражением лица. У меня срочное донесение в штаб. В связи с чрезвычайными обстоятельствами вы все арестованы до выяснения обстоятельств. Сам не знаю, почему выбрал именно эту легенду. Наверное, сказалось общее впечатление от эпохи. Здесь человек в форме, произносящий слова «императорское величество» и «срочное донесение», ещё мог производить впечатление. По крайней мере, хотелось на это надеяться. Штабс-капитан попытался что-то сказать. Потерпите, господин офицер. Ваша очередь ещё не подошла. Я предусмотрительно заткнул ему рот. После чего повернулся к горничной. Милая, а покормить меня не найдётся чем-нибудь? Я, знаете ли, с утра ничего не ел. Девушка посмотрела на меня так, словно я попросил её собственноручно расстрелять государя. Конечно, господин... Она замялась. Просто господин, подсказал я. Господин. Вот и замечательно. Идёмте на кухню. Отпускать её одну я, разумеется, не собирался. Первое правило работы с заложниками никто не отменял: любой из присутствующих может внезапно перестать быть заложником и превратиться в противника. Причём совершенно неожиданно для самого себя. Мы прошли на кухню. К моему удовольствию, жили здесь люди не бедные и хозяйством занимались основательно. На столе появились свежий хлеб, масло, яйца и колбаса. Горничная открыла кастрюлю, заглянула внутрь и робко предложила: Там ещё рагу есть, господин. Всё давай. Она посмотрела на меня с нескрываемым удивлением. Ну да. Человек, ворвавшийся в квартиру с оружием, связавший хозяев и объявивший их арестованными, теперь требовал обед. Со стороны, наверное, выглядело странновато. Но я был голоден. А голодный человек думает плохо. Это я усвоил давно, ещё в армии. Поэтому решил не усложнять себе жизнь. Когда стол был накрыт, я связал горничной руки, уселся и приступил к трапезе. Рагу оказалось превосходным. Хлеб был свежий, масло настоящее, колбаса пахла мясом, а не химической лабораторией. Яйца тоже вполне приличные. Я ел и размышлял. Итак, с годом определились. Я попаданец. Причём не куда-нибудь в эпоху динозавров или в средневековую Европу, где от обычной простуды можно было отправиться к праотцам, а в Россию образца 1917 года. Смутное время, революция, развал армии, передел собственности и прочие радости исторического масштаба. Морально я к этому оказался готов. В прежней жизни я читал книги о попаданцах. Иногда даже слушал аудиоверсии, когда хотелось отвлечься от больничных стен. И, надо признать, всегда удивлялся одному обстоятельству: почему герои подобных историй так долго удивляются собственному положению? Ну попал и попал. Чего теперь причитать? Нужно оценить обстановку, понять свои возможности и выстраивать дальнейшие действия. Итак, что мы имеем? Первое. Я помолодел лет на десять. Судя по рукам, лицу и общему состоянию организма, мне снова около сорока. Тело слушается, суставы не болят, спина не напоминает о каждом неосторожном движении. Ноги работают как положено. После пяти лет в инвалидном кресле это было настоящим подарком судьбы. Второе. Навыки никуда не делись. Военная подготовка, привычка оценивать обстановку, способность сохранять спокойствие, когда вокруг творится бардак. Всё при мне. Третье. Оружие имеется. Я посмотрел на пистолет штабс-капитана, лежавший рядом на столе. Вот это уже серьёзный плюс. Правда, следовало выяснить модель, состояние и наличие патронов. Пистолет сам по себе ещё никого не спасал, а вот человек, который умеет им пользоваться, мог получить определённое преимущество. Четвёртое. Крыша над головой есть. Еда есть. Одежда имеется, пусть и вызывает некоторые вопросы. В кармане лежат какие-то деньги, а вместе с ними документы, которые ещё предстоит изучить. Пятое. Я нахожусь в Петрограде, в разгар революции. То есть в месте, где при определённой осторожности можно оказаться в нужное время в нужном месте. Или, если не повезёт, в ненужное время в ненужном месте. С последним пунктом следовало быть особенно внимательным. Я отправил в рот кусок колбасы и задумался. Что дальше? В первую очередь необходимо было выяснить, кем я являюсь по документам. Затем обзавестись деньгами, жильём и нормальной одеждой. После этого следовало определиться с политическими предпочтениями. Хотя нет. Последний пункт можно отложить на неопределённое время. Влезать в политику, не понимая, кто есть кто, занятие для людей, которым надоела собственная жизнь. А мне она, несмотря на все предыдущие неприятности, ещё нравилась. По крайней мере, теперь у меня имелась возможность пройтись пешком без боли. Уже неплохо. Я отрезал ещё кусок хлеба, намазал маслом и посмотрел в окно. По улице пробежали несколько человек. Где-то вдали раздались выстрелы. Революция не собиралась ждать, пока я закончу обед. Ладно, пробормотал я. Будем решать проблемы по мере поступления. Я оглядел кухню, сытых и связанных заложников за дверью, пистолет на столе и тарелку с остатками рагу. А потом неожиданно для самого себя улыбнулся. Чёрт побери, да я ведь действительно в шоколаде! Впервые за пять лет у меня не болела спина. Не требовалось глотать таблетки по расписанию. Не нужно было просить кого-то подать кружку или помочь пересесть с кровати в кресло. Я снова был мужчиной в полном смысле этого слова. Сильным, здоровым и способным самостоятельно распоряжаться собственной жизнью. Пусть даже эта жизнь начиналась в разгар революции. Пусть даже за дверью сидел связанный штабс-капитан, а я понятия не имел, что буду делать завтра. Завтра это завтра. А сегодня у меня была еда, оружие и целые ноги. Для начала вполне достаточно. Оставалось только одно. Я посмотрел на часы и нахмурился. Сколько времени у меня есть до того, как хозяева квартиры начнут искать, куда пропал штабс-капитан? И главное, сколько времени потребуется кому-нибудь, чтобы проверить мою легенду о поверенном конвоя Его Императорского Величества? Улыбка медленно сползла с моего лица. Кажется, с шоколадом я немного поторопился. Впрочем, ничего страшного. В армии я усвоил ещё одно правило: если неприятности уже начались, не стоит тратить время на сожаления. Нужно просто сделать так, чтобы следующие неприятности оказались чужими.

Глава 3

Поглощённая пища придала мне энергии. Я немного успокоился и наконец начал приходить в себя. А то ведь с самого момента появления в этом времени действовал практически на автомате. Привычка, выработанная годами службы: сначала решай проблему, потом думай, как ты до неё докатился. Так что там у нас с документами? Да ничего. Какие здесь документы? Как говорил Матроскин, лапы и хвост вот мои документы. Только в моём случае лапы были вполне человеческие, хвост отсутствовал, а вот удостоверения личности, которое позволило бы спокойно разгуливать по Петрограду, не имелось. Надо было что-то придумывать. Я отвёл горничную к остальным и окинул взглядом своих пленников. Кто здесь барин? Девушка захлопала глазами, явно не понимая, чего я от неё хочу. Да что ж такое! Как у них тут принято величать хозяев? Господин? Барин? Ваше благородие? Ваше высокоблагородие? Чёрт ногу сломит с этими обращениями. Нет, историком я никогда не был и сейчас особенно об этом жалел. Как зовут хозяина квартиры? уточнил я. Иван Матвеевич, тихо ответила горничная. Хорошо. А где он служит? Так в штабе и служит. Я даже выпрямился. В каком ещё штабе? В штабе военного округа, господин. А звание у него какое? Так полковник наш хозяин. Я задумался. Полковник! Вот это уже интересно. В прежней жизни моей целью было дослужиться до генеральских погон с тремя большими звёздами. Не получилось. Жизнь распорядилась иначе, а потом и вовсе посадила меня в инвалидное кресло. А теперь судьба, похоже, решила посмеяться надо мной и заодно предоставить возможность наверстать упущенное. Полковник. Штаб. Петроград. Февраль 1917 года. Я медленно перевёл взгляд на дверь кабинета. Так вот же они, мои документы! Не в буквальном смысле, конечно. Но если хозяин квартиры полковник, служащий в штабе военного округа, то его форма, документы и служебные бумаги могут оказаться для меня куда полезнее любой выдуманной легенды. Оставалось только подобрать подходящую одежду. Так, голубушка, сказал я горничной. Показывай, где у вашего хозяина шкаф с одеждой. Девушка посмотрела на меня с ужасом. Но, господин... Милая, давайте без этих «но». Ваш хозяин, насколько я понимаю, пока не вернётся. А мне нужно привести себя в порядок. Она неохотно повела меня в спальню. Шкаф оказался массивным, из тёмного дерева. Я открыл дверцы и принялся осматривать содержимое. Китель. Брюки. Несколько рубашек. Пара жилетов. Я вытащил китель, приложил к себе и поморщился. Нет, не годится.

По плечам широковат, а по росту коротковат. Словно шили на человека совершенно другого телосложения. Ну конечно! Разве может полковник быть худым? Наверняка уважаемый человек, хорошее питание, домашний уют, служебное положение. А тут я после пяти лет больничной диеты, переживаний и прочих радостей жизни. Ладно, не судьба. Я вернул китель на место и тут же вспомнил о штабс-капитане. Вот ведь голова садовая! Зачем мучиться, если под рукой имеется человек, чья форма мне, скорее всего, подойдёт? Вернулся в гостиную. Штабс-капитан лежал там, куда я его определил, и смотрел на меня с такой ненавистью, что впору было задуматься о собственных моральных качествах. Господин штабс-капитан, приветливо произнёс я. У меня к вам небольшая просьба. Он промычал что-то сквозь кляп. Не стоит благодарности. Я снял с него китель и брюки, после чего предоставил возможность остаться в домашней одежде. Сам же отправился в соседнюю комнату переодеваться. Китель сел почти идеально. Я застегнул пуговицы, расправил плечи и посмотрел на себя в зеркало. Неплохо. Даже очень неплохо. Выглядел я теперь как человек, который вполне мог иметь отношение к армии Российской империи. Конечно, требовалось ещё разобраться с погонами, знаками различия и прочими тонкостями. Но для первого взгляда сойдёт. Я повернулся боком. Брюки тоже подошли. Правда, лампасов не было. Ну и ладно. Не до жиру. На первое время пойдёт. Я вышел к горничной и протянул ей китель. Вот, голубушка. Нужно кое-что переделать. Она растерянно посмотрела на меня. Погоны перешить, пояснил я, указывая на плечи. И постарайтесь сделать аккуратно. Но это же... Понимаю. Вещь казённая, порядок нарушать нехорошо. Только обстоятельства у нас чрезвычайные. Сами понимаете. Горничная, кажется, ничего не понимала, но китель взяла. Я ещё раз осмотрел себя в зеркале. Ну вот. Уже лучше. Теперь я хотя бы выглядел не как случайный человек с улицы, а как военный. А в нынешнем Петрограде форма могла открыть многие двери. Правда, могла и закрыть их навсегда, если нарваться на людей, знающих своё дело. Поэтому следовало действовать осторожно. Я вспомнил о лежавшем на столе пистолете штабс-капитана и забрал его. Затем проверил карманы снятой формы. Нашлись несколько монет, носовой платок и небольшая записная книжка. Ничего особенного. Но уже кое-что. Я снова подошёл к зеркалу. В сорок лет я получил второй шанс. Впереди была страна, стоявшая на пороге величайшего потрясения. Империя трещала по швам, армия теряла управление, а люди ещё не понимали, какой ценой им придётся заплатить за грядущие перемены. И среди всего этого оказался я. Человек из будущего, который знал, чем всё закончится. Не все подробности, конечно. Я не историк и не собирался изображать из себя ходячую энциклопедию. Но общую картину представлял достаточно хорошо. И теперь передо мной стоял выбор. Попытаться затеряться среди миллионов людей и переждать бурю? Или использовать свои знания, чтобы занять место в этой эпохе? Я поправил воротник. Ладно, сказал я своему отражению. Для начала неплохо бы выяснить, что за полковник Иван Матвеевич и насколько сильно его хватятся. А потом, глядишь, и до генеральских звёзд доберёмся. Я усмехнулся. В прошлой жизни не получилось. Но кто сказал, что история обязана повторяться?