- -
- 100%
- +
Рассказ
Посвящается моей любимой бабушке Вале, урожденной в с. Оймур на берегу Байкала. И моему родному Забайкальскому краю, в который мне иногда хочется сбежать из-под палящего тайского солнца.
Чтобы не лишать сына законного королевского статуса, титулов и образования, Катя решила оставить сына отцу. В Сиаме он был принцем, в России или Европе — стал бы никем.
Ночью, накануне бегства, Катя шагнула в его спальню. Чула не спал. Он сидел на шелковых простынях, обхватив острые коленки, и в его почти черных глазах стояла взрослая тоска. Катя присела на его кровать.
— Мама, почему? — прошептал мальчик, шмыгая носом. — Почему ты не берешь меня с собой? Разве ты меня больше не любишь?
Кате хотелось кричать от боли, схватить его и бежать из этой золотой клетки вдвоем. Но мудрость преобладала.
— Мой ангел, мой маленький Чула, — Катя бережно вытерла его слезы ладонью. — Больше всего на свете я люблю тебя. И твой папа тебя очень любит.
— Мама, ну почему? — Чула прижался лбом к её плечу, цепляясь за её рукав. — Почему ты бросаешь меня?
Катя не дрогнула. Сейчас она разрешила себе только холодную ясность, что навсегда оседает на сетчатке у того, кто собственными руками зашивал рваные раны под свист японских снарядов. Она слишком хорошо знала сколько стоит жизнь и свобода.
— Я не бросаю тебя, мой миленький. Просто твой дом здесь. Короны даются по праву крови, но чтобы стать человеком, тебе нужно будет сделать себя самому и получить достойное принца образование. Моя любовь останется с тобой, в этих стенах, охраняя тебя лучше любой стражи. Мы скоро обязательно встретимся.
Она дождалась, пока он уснет, и в последний раз коснулась губами теплого лба. Делить мужа с пятнадцатилетней принцессой и предавать собственную гордость она не могла. Оставив самое дорогое, своего сына, Катя навсегда покинула Бангкок.
Возвращаться в Россию было нельзя — там уже бушевало кровавое и беспощадное пламя революции, уничтожая старый мир. И Катя Десницкая, упаковав в потрепанный чемодан своих воспоминаний три боевых ордена, полученных когда-то за милосердие, уехала в Шанхай к брату.
Сидя на палубе парохода, уносящего её в неизвестность, она следила за тем, как вода бьется о судно, подымая соленую пену. Девочка, родом из цветущего Луцка, ставшая сиамской принцессой лишилась мужа, сына и своего тихого женского счастья. У неё не осталось даже права на слезы — осталась лишь ее душа, застрявшая где-то между тропическим зноем и ледяной памятью. Сердце ее еще колотилось, стуча о ребра, а значит, жизнь продолжалась.
Этот глухой стук — или, может быть ритмичное жужжание винта — вдруг качнул маятник памяти назад, где всё начиналось.
В вагоне третьего класса пахло человеческим телом, дешевым табаком и едким духом антисептиков — ящики с медикаментами занимали половину прохода, заставляя сестер милосердия поджимать ноги к груди.
Печка-буржуйка в конце коридора громко гудела, но стоило отойти от нее на три шага, как воздух становился невыносимо холодным. Окна вагона изнутри покрылись толстой коркой льда, сквозь который невозможно было что-либо разглядеть кроме серой стены сибирских лесов.
Начало ноября 1904 года выдалось безжалостным. Столбик термометра в этих краях рухнул до минус сорока пяти. Для восемнадцатилетней Кати, чья память бережно хранила залитые солнцем холмы родного Луцка и цветущие яблоневые сады Волынского края, эта бесконечная тайга казалась не просто чужой землей — она казалась другой планетой, где выжить человеку не положено.
Поезд двигался медленно, часами простаивая на разъездах. Катя то и дело прижималась лбом к крошечному протаявшему пятачку на стекле. Мимо них с грохотом на восток летели воинские эшелоны: открытые платформы с тяжелой артиллерией и серые от мороза лица солдат в суконных шинелях. Мужчины ехали убивать и умирать. А они, девочки в белых фартуках с красными крестами, ехали следом — собирать то, что от этих мужчин останется.
Катя зябко потрясла плечами, глубже пряча ладони в рукава пальто. Ей было страшно. Но под этим страхом жило упрямое знание, что назад дороги нет. Когда мать умерла, оставив ее с тринадцатилетним братом Ваней на руках и ей пришлось перебраться в холодный Петербург, мир четко дал ей понять — ты никому не нужна. Записаться на курсы сестер милосердия и сесть в этот поезд было не актом великого милосердия, а ее личным бунтом. Попыткой вырвать у судьбы право на собственную, пусть и опасную, жизнь. Она бежала на войну, наивно принимая смертельную опасность за романтический порыв.
Поезд резко дернулся, заскрежетал тормозами и остановился. За дверью вагона послышался строгий голос проводника, перекрываемый свирепым и завывающим ревом ветра:
— Станция Байкал! Конечная! Выходи наружу, барышни, живее!
Катя, кутаясь в суконное пальто и прижимая к груди небольшой саквояж с личными вещами, сошла на заснеженную платформу. Ледяной ветер — тот самый зловещий баргузин, о котором всю дорогу переговаривались офицеры, — мгновенно ударил в лицо, параллизовав дыхание. На улице было не меньше минус сорока, мороз обжигал легкие, словно жидкое пламя. Подняв глаза, Катя замерла.
Перед ней простиралось темное, как антрацит, море. Вопреки всякой логике, в этот лютый сорокаградусный холод великое озеро и не думало замерзать. Огромные, тяжелые волны с грохотом бились о насыпь прямо у железной дороги, поднимая тучи брызг, которые застывали в воздухе на лету. От воды шел густой, белый пар, словно озеро дышало, как живое доисторическое чудовище.
Рядом на перроне, опершись на сани, стоял местный старик-бурят в меховой шубе и унтах из оленей шкуры. Заметив удивленный взгляд молодой сестры милосердия, он понимающе усмехнулся в седые усы, пустил изо рта облако дыма, и крикнул сквозь гул ветра:
— Что, барышня, дивно? Мороз кости ломит, а Батюшка-Байкал голый! Не бойся, он суровый, но честный. Раньше января-февраля под лед ни за что не пойдет, силен больно. До самого глубокого зимника волной дышать будет!
Старик кивнул в сторону грохочущей воды, где у причала переваливался с боку на бок ледокольный паром «Байкал» — их единственный способ перебраться на другой берег к Кругобайкальской ветке.
Переправа в такую бурю казалась чистым безумием. Чтобы окончательно не поддаться панике перед лицом этой бездны, Катя крепче сжала ручку саквояжа, закрыла на мгновение глаза и мысленно потянулась к единственному теплому воспоминанию, которое согревало её сердце с самого Петербурга.
К воспоминанию о том вечере, когда в переполненной зале она встретила парня по имени Чакрабон.
Паром «Байкал» принял их в свое железное чрево. Катя оказалась на палубе, стиснутая толпой солдат, санитаров и офицеров. Огромный ледокол медленно отвалил от пирса Иркутской губернии, беря курс на противоположный, забайкальский берег.
Озеро, не скованное льдом, казалось настоящим северным океаном. Маслянистые волны с утробным гулом бились о борта судна, взлетали вверх и оседали на деревянном настиле скользкой крупой. Смотреть вниз было невыносимо — мгла бездонной воды затягивала и пугала своей мощью. Кате казалось, что Байкал вот-вот поглотит и паром и её саму. Пальцы в тонких шерстяных рукавицах, намертво вцепившиеся в поручень, онемели и побелели. Она без остановки дрожала.
— Не смотрите туда, голубушка. Не надо. Байкал слабых не любит, с ним в это время мыслями делиться нельзя.
Катя вздрогнула и обернулась. Рядом с ней, подняв воротник шинели, стоял пожилой военный врач — её попутчик по вагону, доктор с усталыми глазами, чье лицо за долгие дни пути уже успело стать привычным. Он мягко, но настойчиво коснулся её плеча, заставляя отвернуться от бушующей бездны.
— Держите вот, хлебните, — он протянул ей жестяную кружку, от которой шел сильный, бьющий в нос запах горячего чая с каплей спирта и какими-то необычными травами. — Зуб на зуб у вас не попадает. Вы ведь совсем еще дитя. Зачем вам Маньчжурия? Зачем эта бойня? Насмотрелся я на таких... Романтический порыв? Газет начитались про девиц-кавалеристов?
Катя сделала судорожный глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по пищеводу, возвращая способность говорить. Она горько, едва заметно усмехнулась.
— Если бы газеты, доктор... — её голос прозвучал тихо, но отчетливо сквозь свист баргузина. — Газеты — они для тех, у кого дома тепло и обед из трех блюд. А у меня в Петербурге ни дома, ни угла. Отец умер, мама следом. На руках остался тринадцатилетний брат Ванечка, и ни копейки за душой. Нас из милости родственники приютили, да только в чужом углу хлеб горький.
Она перевела взгляд на едва различимый в тумане забайкальский берег, куда их нёс паром.
— Я ведь на курсы сестер милосердия пошла, потому что это был единственный шанс вырваться из тисков судьбы. Чтобы ничего ни у кого не просить и не ждать, когда меня выгонят, а иметь право на свою собственную жизнь. Пускай на фронте и в тесноте. Мне кажется... — она запнулась, подбирая слова, — что там, на войне, всё должно быть честно. Героизм, помощь раненым, новая чистая страница. Романтика, наверное, вы правы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.