Акатизия

Глава 11. Госпожа Луцатто.

В 10:10 в кабинете Ивана Москвы началось совещание по бразильскому вопросу. Машенька Крайнева, менеджер-стажер информационного отдела, семь дней отслеживала в бразильской прессе все, что писали о футбольном клубе «Итуану». Ее ментором был Антон Изменников — «стойкий оловянный солдатик», проработавший в «Челфаке» более пяти лет.

Машенька заочно влюбилась в президента клуба Жуниньо Паулисту. Она знала, что сообщение о дислокации сборной России вызвало в городе небывалый ажиотаж. Она предоставила три стандартные папки «Челфака»: красную (фотоотчеты), желтую (информация из источников) и зеленую (аналитические справки).

— Да, серьезен, как никогда. К вечеру принесете справку на одну страничку. Проект считайте законченным.Все шло гладко, пока не прозвучал вопрос о размерах капель дождя в Бразилии. — Иван Саввич, вы это серьезно?

Машенька ощутила пустоту — как будто у нее отняли любимую игрушку. Она была благодарна старшей сестре Лине, журналистке «Комсомолки», которая подсказала ей вакансию. Ее французский и португальский произвели фурор на собеседовании. Весь коллектив влюбился в нее, и на жест Гулливера Бикилы (поднятые указательный и средний пальцы) ответил поднятыми большими пальцами вверх: «Жизнь!»

Но Машеньку беспокоила странная просьба сестры: писать ежедневные отчеты о происходящем в компании, о директорах, о проектах, о том, на чем зарабатываются деньги. С каждым днем вопросов становилось все больше. Их мать умерла, когда Машеньке было десять, и Лина заменила ей мать и отца. Машенька слушалась сестру во всем.

— Вы хорошо поработали. Я принимаю вас в компанию без ожидания испытательного срока. Зайдите к Гулливеру Бикиле.В конце рабочего дня, сделав все по стандартам, Машенька вдруг вспомнила благодарность шефа:

Она заулыбалась: «Она в команде». Это деньги. И ей просто нравилась атмосфера в компании. Нравился шеф, Ванечка Москва.

Она четко помнила: шефа заинтересовали снимки знаменитого австрийского бегуна Алекса Шистера. На всех фотографиях рядом с ним находилась его спонсор — владелица крупнейшего интернет-магазина детской одежды госпожа Арсеньева С.А. В прошлом сама известная бегунья, она сверкнула на небосклоне марафонского бега, как комета Галлея, и исчезла. Ходили грязные слухи о ее связи с тренером — напоминающие роман «Лолита». Затем все стихло. Растворилось. Превратилось в ничто.

— Иван Саввич, это Ника.В 10:50 прозвучал зуммер внутренней связи. — Что у нас, Антонина Сергеевна? — Иван Саввич, Чук утверждает, что девушка, которую он привел, вы вызвали ее на прием. — Какая девушка? Передайте трубку Дмитрию.

— Иван Саввич, к вам на прием госпожа Луцатто, Вереника Арьевна.Шум борьбы. Тишина. Через несколько секунд — ровный голос пресс-секретаря:

Машенька испуганно вздрогнула. Позже, прокручивая совещание как кинопленку, она убедила себя: «Кто-кто-кто?» — они вскрикнули одновременно.

Оба.

Часть III. Причинно-следственный коллапс (1995-2014).

Глава 12. Теорема неверной выборки

Гулливер любил отца так, как планета любит своё выгоревшее солнце — на орбите гравитации, которую невозможно отменить, даже когда источник тепла уже покинул систему. Их конфликт был лишь оптической иллюзией, бликом на поверхности раздела сред. Истинная природа их связи лежала в области квантовой запутанности: изменение состояния одного мгновенно отражалось на другом, независимо от расстояния.

Первого февраля 1995 года, когда Гулливер извлёк из почтового ящика серый прямоугольник с синей печатью, его вегетативная нервная система зафиксировала аномалию. Это была не тревога. Это был сбой прогноза. Повестка из военкомата, подписанная военным комиссаром, представляла собой когнитивный диссонанс, материализованный в типографской форме. В графе «причина» значилось: для отправки к месту прохождения военной службы. Система дала сбой.

Гулливер, как истинный продукт Просвещения, попытался восстановить причинно-следственную связь через телефонный разговор. Старший лейтенант Разуваев на том конце провода объяснил коллапс реальности просто: компьютер тайваньской сборки перепутал когорты рождения — 1945–1955 вместо 1985–1987. Шесть тысяч граждан Головинского района получили приглашение вернуться в армию страны, которой больше не существовало. Это была ошибка калибровки, не более.

— Ничего не надо предпринимать, — устало повторил лейтенант. — Ходите на работу, смотрите на Луну. Оставьте повестку как реликвию.

Гулливер положил трубку. Он ещё не знал, что этот серый клочок бумаги окажется первым предупреждением о фундаментальной нестабильности его собственной вселенной. Через семь дней в тот же ящик упадёт письмо с извинениями. Но человек, которому оно адресовалось, уже перейдёт горизонт событий.

Гулливер решил отнести повестку отцу сам. Потом передумал. Страх остаться один на один с Арье Имануэльевичем был не психологическим, а термодинамическим: он боялся невыносимого тепла, которое исходило от отца, когда они оказывались в замкнутом пространстве. Он позвал Ивана Москву — единственного человека, способного выступать нейтральным наблюдателем в системах с высоким уровнем энтропии.

Они ждали на бульваре Матроса Железняка. Гулливер любил этот бульвар с той же безнадёжной нежностью, с какой космолог любит реликтовое излучение — за то, что оно помнит начало. Летом время текло здесь как вязкая среда, замедляя старение. Осенью холодные дожди ускоряли невидимое течение, и густые туманы растворяли в небытии купола храма Святого Георгия Победоносца, словно стирая объект с карты реальности. Гулливер приходил сюда прощаться с уходящими сезонами. Он не знал, что скоро ему придётся учиться прощаться по-другому.

Отец появился через полчаса — помолодевший, с хорошей стрижкой и цветами в газете. Он шёл широким шагом человека, который спешит не от холода, а от внутреннего двигателя, разогнанного до критической скорости.

— Стой. Не нравится мне это.Гулливер не пошёл к нему. Он поднял воротник куртки и сказал Ивану:

Через секунду после того, как Арье Имануэльевич вошёл в подъезд, туда же вошли двое в чёрных кожаных куртках. Один в мотоциклетном шлеме, другой — с усами и в очках, похожий на ходячую ошибку кастинга. На улице, у чёрного BMW с двигателем в 350 лошадиных сил, из динамиков всё ещё звучал шансон. Гулливер не любил шансон. Иван воспринимал его как фоновый шум — нейтральную среду обитания городской фауны.

Почему эти двое не вписывались в пейзаж уютного московского двора, они поняли только сейчас. Но поняли слишком поздно — для того, чтобы что-то изменить, но достаточно рано, чтобы запомнить навсегда.

Глава 13. Волновая природа аннигиляции

Собственно говоря, отец Гулливера не мог не умереть. Иван Москва поставил этот диагноз за секунду до того, как Арье Имануэльевич исчез за дверью подъезда. Иван обладал способностью, которую никто из них не решался назвать даром: он видел смерть.

Не метафору. Не образ. Не философскую категорию.

— Бирюзового, Ванечка. Как лазоревое небо.Он видел голубоватую светящуюся волну, которая проходила по телу человека в момент, когда жизнь покидала его. Впервые это случилось на школьных каникулах в селе Поваровка, когда умирала мамина бабушка. Иван тогда спросил: — Бабушка, а ангел какого цвета?

Теперь, спустя годы, Иван знал: это был не ангел. Это был чистый физический процесс, фазовый переход второго рода, при котором биологическая материя теряет когерентность. Голубая лента скользила по телу, вымывая жизнь, как волна вымывает песок из береговой линии. После её прохождения организм переставал функционировать — не потому, что сломался, а потому, что перестал быть системой.

Иван видел пути следования этой волны. Но не знал, как их заблокировать. Как превратить смерть в продолжение жизни. Можно ли спорить с самой матерью-природой? Человечество только и может, что создавать запреты на смерть в определённых местах — священный остров Делос, Вестминстерский дворец, где умершего хоронят за счёт короля. Люди ведут себя так, будто смерть — это нарушение общественного порядка, а не фундаментальный закон вселенной.

Иван дрожал от мыслей, роем теснившихся в его голове. Лишь те счастливчики, кому хоть раз случилось быть на краю смерти, знают главное: умереть — значит родиться заново. Не сегодня. Завтра. Или через миллиард лет в другой звёздной системе.

— Гуля, твой отец сейчас умрёт, — произнёс он спокойным голосом.Когда Арье Имануэльевич вошёл в подъезд, Иван увидел знакомое голубое свечение. Волна уже начала движение.

И сорвался с места.

Гулливер замешкался. Всего на секунду. Этой секунды хватило, чтобы реальность необратимо изменилась.

Он ворвался в подъезд следом за Иваном, влетел в него на скорости, и они оба повалились на цементный пол. Арье Имануэльевич уже лежал в луже — неизвестно откуда взявшейся воде, смешанной с мочой и чем-то ещё. Человек в шлеме поддерживал его за руки. Человек с усами вкалывал шприц в шею.

— Всем стоять! Буду стрелять на поражение!Гулливер выхватил из кармана чёрную авторучку, направил её на незнакомцев и закричал голосом, которого сам от себя не ожидал:

Незнакомцы отпустили тело. Оно плюхнулось в лужу с глухим звуком — тем самым, который издаёт мясо, падающее на мокрый бетон. Нападавшие что-то быстро проговорили про «юных химиков» и «нарика, которому стало плохо», и так же быстро исчезли за дверью.

— Я не только обоссался, — прошептал он. — Я ещё и обосрался от страха. А подыхаю, как последняя подзаборная шлюха. А думал, это будет среди полевых цветов…Арье Имануэльевич открыл глаза. Он ещё был жив — голубая волна прошла не до конца.

Он попытался привстать, опираясь на локти, и рухнул лицом в лужу. В его шее торчал шприц, раскачиваясь из стороны в сторону — смешно и жутко одновременно, как в кинокомедии, которой никто не смеялся.

Гулливер выдернул шприц. Наполовину полный. И выбежал на улицу.

Он не знал, что бежит к мотоциклу. Он знал только одно: сейчас он — уиппет. Самая быстрая и хитрая борзая в мире. И он должен победить.

Глава 14. Амбидекстр и точка бифуркации

Бег — самая естественная реакция человеческого организма на стресс. Два варианта: схватить каменный топор или сбежать. Гулливер выбрал бег. Но не от врага — к нему.

Мотоцикл уже выруливал со двора, вливаясь в автомобильный поток. Чёрный BMW с 350 лошадьми под капотом. Гулливер бежал за ним, не чувствуя ног, не слыша собственного дыхания. В его голове проносились обрывки воспоминаний: отец на Центральном ипподроме, квадратная коробочка пломбира в бумажной обёртке, программка бегов, которую он совал в руки сыну, и долгие скандалы на кухне — мама Ализа кричит, отец молчит, потому что проиграл всё до копейки на тотализаторе.

Гулливер не любил лошадиные бега. Слишком многое зависело от жокеев — этих маленьких, обветренных существ с детскими телами и старыми лицами. Но он обожал бега борзых. Особенно уиппетов — «беговых машинок», которые не договариваются с хозяином, не поддаются и не сдаются. Они бегут только против себя. И выигрывают хитростью.

Сегодня Гулливер был уиппетом.

На светофоре он догнал мотоцикл. Крадучись подбежал сзади. Не раздумывая, вонзил шприц — тот самый, наполовину полный — в спину человеку в мотоциклетном шлеме. Нажал на поршень. Выдавил остатки жидкости до конца.

Человек взвыл. Дёрнулся. Шприц сломался, три четверти иглы осталось в теле.

— Я тебя кончу, паскуда!На крик обернулся водитель — странный субъект с усами, который почему-то оказался без очков. Он провёл пальцем от уха до уху и прокричал:

— Они тебя запомнят!Затем тем же пальцем ткнул себя в левый глаз, потом в правый:

Гулливер посмотрел на него спокойно. Переложил обломок шприца из левой руки в правую и метнул в лицо кричащему.

Мало кто знал, что Гулливер владел двумя руками одинаково. Мама Ализа считала эту способность ущербной и заставляла молчать о ней. Она пыталась отучить его держать вилку в левой руке, но сдалась. Её вводил в ступор его почерк Леонардо — который можно было прочитать только в зеркале. А в четыре года на собеседовании в школе Гулливер написал мелом на доске: «Мне четыре года. Я хожу в детский сад. Я мечтаю учиться в школе». Левой рукой — левый угол. Потом переложил мел в правую и закончил в правом углу, не сходя с места.

Мама Ализа махнула рукой: «Неисправимый».

Шприц, вылетевший из правой тренированной руки, попал точно в глазное яблоко водителя. Крик раздался на всю улицу. В этот момент на светофоре загорелся зелёный. Мотоцикл взревел и скрылся за поворотом, увозя на себе двух убийц и одну иглу, оставшуюся в теле.

— Может быть, воздушная эмболия. Может быть, медленная отрава. Но причина есть. Мы просто о ней пока не знаем.В милиции усталый капитан сообщил: отец покалечен инъекцией неизвестного препарата. Первая экспертиза показала сердечную недостаточность. Врач отказался подписывать протокол — настолько не был уверен. Позже назначили вторую экспертизу. Отчим, дядя Игорь, сказал Гулливеру:

Мама Ализа молчала. Она после того дня закурила. И выбегала в подъезд каждый час.

Она закурила за три часа до нападения на Арье Имануэльевича.

Глава 15. Паллиативная вселенная

Каждую секунду, минуту и час Гулливер дёргался от звонков. Состояние отца ухудшалось по экспоненте: отказ зрения, слуха, речи, памяти. За этим следовал отказ всего остального — как при коллапсе волновой функции, когда система теряет когерентность и распадается на отдельные, больше не связанные частицы.

Из университета пришло извещение: срочно принести обоснование темы кандидатской диссертации. Заседание кафедры назначено на 13 февраля 1995 года.

Дежавю. Опять срочное движение на Большую Сухаревскую. Сразу из университета — в Склифосовского.

В отделении интенсивной терапии пахло специфически — не сильно, но от этого запаха сразу становилось страшно. Гулливер подошёл к отцу. Арье Имануэльевич был на аппарате искусственного дыхания, в сознании, но не говорил и не двигался. Жили только глаза.

Гулливер принёс распечатанный алфавит на листе А4. Начал водить ручкой по буквам, всматриваясь в отцовские зрачки. Долго вёл до буквы «м». Второй шаг — быстрый. Буква «а».

— Мама Ализа? — спросил Гулливер.

Отец моргнул.

— Я приведу её.

Отец закрыл глаза. По щекам потекли слёзы. Гулливер тоже заплакал, потом устыдился, вытер глаза большим шёлковым платком.

— Он мне не родной, — говорила она. — И там эта… псица в очках.Он звал мать проведать отца. Она не шла.

Он объяснял: у него договорённость. Он звонит Стеле Аркадьевне, предупреждает, что придёт, и когда появляется — её нет. Потом Стелы Аркадьевны не стало — она в роддоме, на сохранении. Мама Ализа всё равно не шла.

— Мы сделаем всё, чтобы он не испытывал страданий. Но ничего, кроме паллиативной терапии, предложить не можем.К ночи дыхание стабилизировалось. Трубки вынули. Утром — обычная палата, обход врачей. Лица нерадостные.

Сколько раз за эти три дня врачи говорили «ничего больше не можем», Гулливер уже не помнил. Разнились только сроки: сначала «дни», потом «часы», потом «вот-вот». Арье Имануэльевич опровергал все прогнозы — раз за разом, как упрямая частица, отказывающаяся подчиняться статистике. Доказывал свою уникальность даже в способе умирания.

Первый случай в истории российской криминалистики за всю её короткую доблестную историю.

— Ваш папа умер, — сказала медсестра.

Она передала ему сложенный конвертиком лист бумаги и связку ключей. Чужой рукой было написано:

«Гулливер, забери из квартиры стакан и картину. Остальное расскажет Стела Аркадьевна. Твой отец, Луццато А.И.»

Гулливер сидел в холле и смотрел телевизор. Там весёлый Карлсон лечился вареньем и, когда оно заканчивалось, вылечивался. Сплошное волшебство.

В реальности волшебства не оказалось.

Коридор был длинным — может, поэтому врачи отправили Гулливера подальше, боялись, что Арье Имануэльевич будет громко умирать. Так принято: в первую очередь уводят детей. Считается, что они могут испугаться. Считается, что взрослые не боятся.

Арье Имануэльевич никогда ничего не боялся. Слово «страх» для него не существовало. Он называл себя бесстрашным, как эскадренный миноносец Российского Императорского флота типа «Кит». Никто не знал, что это за зверь, но в его устах это звучало красиво и внушительно.

Гулливер думал: в тот вечер, когда он смотрел мультики в холле, отец продолжал гнуть свою линию. Старался сдержаться и не показывать, что за выспренними словами скрывается страх. Страх одиночества наедине со смертью. Вас вроде двое — ты и она, но ты не считаешь её своей подругой.

Невыключенный свет настольной лампы, незнакомые люди в белых халатах, свежие простыни, пожелтевшие простыни, запах лекарств и уколов, сон — единственный способ забыться — всё это было страхом.Странная боль в теле — вот страх. Худоба, которой не было два дня назад — вот страх. Говорящие глаза — «я сегодня полежу» — а после уже не встать — вот страх.

Всем страшно. Все подвержены.

Тогда-то Гулливер и сказал себе: он сделает всё для другого мальчика, который будет смотреть мультик про добрых героев. Чтобы тот поверил: в реальности тоже есть немного волшебства.

Глава 16. Принцип дополнительности Луццато

После похорон Гулливер часто вспоминал их споры — те, что велись в его комнате, куда отец приходил по вечерам «устанавливать дипломатические отношения». Участвовал и Иван Москва, который любил задерживаться до вечернего чая со слоёными трубочками с белковым кремом. Рецепт «Трубочек Луццато» передавался в семье из поколения в поколение. Хранителем секрета обязательно должен быть мужчина. Секрет заключался в сиропе.

Гулливер надевал высокий поварской колпак и начинал кухонное волшебство. Иван подсмеивался, но аппетит это не отражало: он съедал пять-шесть трубочек и всегда хвалил чай с чабрецом, который заваривал Арье Имануэльевич.

Сироп варился на среднем огне ровно пятнадцать-двадцать минут. Готовность проверялась вилкой и стаканом с холодной водой: если шарик на дне схватывался — сироп готов. Если он твёрдый — сироп переварен, и всё начиналось заново. Никогда, за всё время приготовления, семья не использовала переваренный сироп. Если бы это случилось, «мир Луццато» рухнул бы, погребя под собой все традиции.

— Ты, Гуля, обязан им Георгу Второму. Король обнаружил муху в гороховом супе, обрил пятьдесят поваров и ввёл должность инспектора.Иван, любивший рыться в исторических казусах, однажды рассказал про колпак:

— Поверхностный исследователь. Найди картину Франса Снейдерса «Повар у стола с дичью» — там, на голове кулинара не колпак, а специальная шапка.Гулливер усмехнулся:

Они спорили. Но теперь Гулливер отдал бы всё, чтобы снова услышать отцовский голос в этом споре.

Глава 17. Горизонт интерпретации

Гулливер был чертовски талантлив — несмотря на слишком юный для науки возраст. В вопросах интерпретации научных фактов, открытий, познания текстов ему не было равных. Он не изобретал ничего нового — он находил применение уже созданным вещам, как Эдисон, придумавший слово «алло», или Джобс, увидевший коммерческий потенциал мыши.

Когда встал вопрос о теме кандидатской диссертации, академик Ветровский не сомневался: она будет посвящена интерпретации научных фактов. Они заключили договор: Гулливер занимается чистой наукой, академик берёт на себя весь околонаучный мусор — склоки, дрязги, сплетни.

— И заканчивай дружить с Афродитой Сократовной Апеллес, — строго сказал Ветровский. — Эта девочка — несчастье. Все, с кем она сходилась, ушли из науки навсегда.

Но Гулливер не мог закончить. Афродита была талантливой греческой аспиранткой, которая взяла шефство над юным стажёром. Она делилась спецификой научного мира, вслушивалась в его теории, пожирала его огромными глазищами. А после дежурства на кафедре исполняла «праздничный» минет — для лечебных целей.

— Матка обладает сознанием, — серьёзно говорила Афродита.

— То есть с ней можно разговаривать? — улыбался Гулливер.