Акатизия

Часть I. Коллапс классической механики чувств (1994-1995)

Глава 1. Фазовый переход

В 1994 году антропоцентрическая модель любви окончательно утратила физический смысл.

Плотность человеческих тел на квадратный метр достигла критической величины, при которой гравитационные возмущения между индивидами стали превышать силу их электорального притяжения. Социологи назвали это «синдромом красного смещения»: чем больше людей оказывалось в поле зрения, тем быстрее ускользала иллюзия близости.

Гулливер Луццато обнаружил, что его нервная система больше не различает прикосновение и вторжение, поцелуй и пробой тканей. Это была не фобия в классическом понимании — не страх, а термодинамическая неизбежность. Когда энтропия контактов достигает предела, изолированная система сворачивается в сингулярность.

Выживали только те, кто научился мыслить парадоксами — то есть перестал различать причину и следствие. Они действовали интуитивно, как броуновские частицы, угадывая единственную траекторию, которая не ведёт в столкновение.

Июль 1994 года. Комета Шумейкеров — Леви 9 падала на Юпитер. На Земле, в районе Головино, мальчик по имени Гулливер готовился к столкновению с собственной сингулярностью.

Глава 2. Модель трёх тел семейства Луццато

Классическая механика утверждает: задача трёх тел не имеет аналитического решения. Семья Луццато состояла из трёх человек. Следовательно, их судьба была неразрешима.

Арье Имануэльевич, психоаналитик, ввёл в систему возмущение — Стелу Аркадьевну, учительницу английского. Четвёртое тело в трёхмерной конфигурации делает систему хаотической. Он знал это. Возможно, поэтому пил.

— Мой прапрадед, Моше-Хаим Луццато, написал первый трактат в семнадцать лет, — объявил он, жестом имитируя обращение к трансцендентному. — Ты напишешь трактат по этике в шестнадцать. На английском, — обращаясь к сыну.

Стела Аркадьевна была некрасива. Но в системе с высокой гравитационной кривизной красота теряет смысл: важна масса, создающая искривление пространства-времени. Её длинное лицо, крупные губы, близорукие глаза за роговой оправой — всё это искривляло траекторию Гулливера сильнее, чем любая симметрия.

Увидев её ногу — сорок первый размер, узкая стопа — он перестал дышать. Это был не эротический импульс. Это была потеря орбиты.

Через шесть дней она должна была вернуться. Он решил ждать вечность. Потому что в Головино время текло в тысячу раз быстрее, чем в остальной Вселенной. Мать, Ализа, молекулярный биолог, знала об этом:

— Два тирана, — шептала она, глядя в зеркало, — скорость и время. Их симбиоз чудовищен.

Глава 3. Принцип синкопы

Обморок Гулливера в момент второго визита Стелы Аркадьевны был не психосоматикой, а защитным механизмом центральной нервной системы при перегрузке.

— Греческая «синкопа», — прокомментировал Арье Имануэльевич, укладывая сына на пол. — Наконец-то у нас в семье зазвучал язык Гомера.

Он распорядился поднять ноги выше головы — чтобы сохранить перфузию мозга. В этом жесте, помимо медицинской компетенции, скрывалась жестокая ирония: сын терял сознание от переизбытка желания, а отец перераспределял кровоток, словно инженер, чинящий перегруженный насос.

На третьем занятии Гулливер, подражая Майклу Дугласу из «Основного инстинкта», произнёс на ломаном французском:

— Мадемуазель, вы одеты непристойно. Если продолжите, ничто не удержит меня от того, чтобы…

Она засмеялась.

Потом, через несколько дней, он оказался на ней, на диване. Их движения были быстрыми, асинхронными, лишёнными ритма — как первые секунды после Большого взрыва, когда ещё не сформировались фундаментальные взаимодействия.

— Спринтер, — сказала она после третьего раза, поправляя бюстгальтер. — А надо быть марафонцем. Бег на длинные дистанции — это как качественный секс: ритм, дистанция, эстетика.

Она не знала, что эти слова перепишут его геном.

Когда Арье Имануэльевич, ворвавшись в комнату, начал избивать её ремнём, Гулливер смотрел на книжную полку. Там стояла мамина брошюра про японскую медаку — рисовую рыбку, которая выбирает самца по длительности знакомства.

«Значит, следующим будет батя», — подумал он и почему-то заплакал.

Отец ушёл с ней. Не вернулся. Через двадцать лет она сама расскажет Гулливеру, как Арье Имануэльевич наказал себя — добровольным изгнанием из собственной орбиты.

Глава 4. Паралимпийская альтернатива

Через месяц Гулливер бежал босиком пять километров по стадиону «Наука» в ноябре.

Мокрый, потный, на грани гипотермии, он упал лицом в лужу в десяти метрах от подъезда. Сосед, нотариус дядя Игорь, притащил его домой. Три недели гриппа. Две из них дядя Игорь трахал маму Ализу — шумно, бесстыдно, как будто в соседней комнате лежала не агонизирующая форма жизни, а мумия, прошедшая химическую фиксацию.

Гулливер лежал и читал про Абебе Бикилу — эфиопского марафонца, который бежал босиком на Олимпиаде в Риме, а после аварии стал парализованным и занялся стрельбой из лука.

— Спортивный лук «олимпик», из дерева, — попросил он на день рождения.

Его кумир, парализованный, стрелял в мишень, представляя врага. Гулливеру не надо было представлять. Враг был за дверью.

Он натянул тетиву в постели. Представил затылок дяди Игоря. Стрела скользнула по касательной. Крови было полкомнаты.

Дядя Игорь смеялся:

— Ай да Робин Гуд! Моим же подарком — чуть не пристрелил!

Он рухнул посреди комнаты, зажимая рану. Но не умер. Выжил. Как и всё в этой вселенной, что достаточно быстро движется.

Глава 5. Фамилия как антигравитация

Тренер Сергей Аршанов, бывший чемпион Европы, поставил Гулливера на дорожку.

— Пять километров — двенадцать с половиной кругов. Беги. Если не можешь — иди.

Он бежал два круга. На третьем перешёл на шаг. Грудная клетка разрывалась от кислорода — парадоксальная асфиксия избытка. Ноги стали ватными.

— Ты — спринтер, — сказал Аршанов. — Тело не обманешь. Марафон — это ритм, эстетика, распределение ресурсов на тысячу шагов вперёд. Ты хочешь взорваться на старте.

— Я буду марафонцем, — ответил Гулливер.

— Тогда научись бегать медленно.

Через полгода он проиграл школьные соревнования на полторы тысячи метров. Сошёл на последнем круге. Перешёл на шаг под улюлюканье бывших одноклассников.

На следующий день он принёс маме заявление об изменении фамилии.

— Бикила? — Ализа заплакала. — Это не фамилия. Это кличка. Ты еврей, у тебя должна быть еврейская фамилия.

— Мама, — он не смотрел ей в глаза. — Мне наплевать на Эрец Исраэль. На сефардов и ашкенази. На ваши геномные исследования, которые фармацевты используют, чтобы продавать плацебо по цене чудо-лекарств. Я видел твой журнал. Вас подкупают на всех этажах. А папа просто оказался честнее. И вы с ним — изгои. Я горжусь вами. Но фамилию я меняю.

— Ты жесток, — прошептала она.

— Возможно, — сказал Гулливер Бикила. — Но жестокость — это единственная сила, способная разогнать тёмную материю чужой воли.

Она вышла из комнаты. Он остался один. На стене над кроватью висел портрет парализованного марафонца с луком.

Глава 6. Космология одиночества

На следующих соревнованиях Гулливер выступал за другую школу. Бывшие одноклассники свистели. Он бежал в общей группе, не отрываясь, не ускоряясь, не веря в победу.

Финишировал третьим.

Когда объявили его новую фамилию — Бикила — в толпе застыли открытые рты. Никто не подошёл поздравить, кроме одного человека — Ивана Москвы.

— Чувак, ты гений, — сказал Ваня и полез обниматься.

Так в жизнь Гулливера Бикилы вошёл человек, ставший самым родным. Впоследствии их судьбы сплетутся в тройную звёздную систему — с периодами затмений, вспышками сверхновой и неизбежным коллапсом в чёрную дыру предательства.

Но в тот день, на дальней трибуне стадиона «Динамо», в тёмных очках и с выпирающим животом сидела Стела Аркадьевна. Тридцатая неделя. Походка — переваливающаяся, утиная.

Она смотрела на мальчика, который взял фамилию парализованного бегуна, и думала о том, что ускорение расширения Вселенной необратимо.

Галактики разбегаются.

Люди — тем более.

Но иногда, очень редко, гравитация побеждает тёмную энергию. И тогда рождаются новые звёзды.

Гулливер Бикила не знал этого. Он просто бежал. Медленно. Как учил тренер.

Впереди была вся жизнь.

И ни одного стабильного уравнения.

Часть II. Социальная термодинамика «Челфака» (Июнь 2014)

Глава 7. Июнь 2014 года. Точка отсчета

Шел июнь 2014 года. С точки зрения астрофизики, этот месяц ничем не отличался от любого другого за последние четыре с половиной миллиарда лет существования планеты: Земля, как обычно, находилась в точке летнего солнцестояния, подставляя Северное полушарие потоку фотонов, летящих 8 минут 20 секунд от поверхности светила. Человечество, однако, привыкло делить время на значимые и незначимые отрезки, не подозревая, что Вселенная не делает таких различий.

Для компании с ограниченной ответственностью «Челфак» этот июнь стал точкой бифуркации — моментом, когда малейшее колебание системы могло запустить цепную реакцию с непредсказуемыми последствиями. В термодинамике такое состояние называют «перегретым»: система кажется стабильной, но достаточно одного случайного ядра конденсации — и начнется фазовый переход.

Таким ядром суждено было стать Веренике Луцатто, хотя в начале июня 2014 года никто этого еще не знал.

Глава 8. Геометрия скрытых систем

В одном из шести переулков, расположенных перпендикулярно улице Онежской в городе Москве, пространство организовано по законам, которые городские планировщики называют «стихийной застройкой», а физики — «диссипативной структурой»: локальный порядок возникает из хаоса за счет постоянного притока энергии извне. Два двухэтажных красных кирпичных здания с одинаковой табличкой «д. 1 А» представляли собой классический пример маскировочной стратегии в городской среде. Над центральным входом первого из них висела огромная вывеска: «Независимый анализ почвы и воды» — ложный сигнал, рассчитанный на фильтрацию случайных наблюдателей.

Слева от двери синела латуневая табличка: «Государственная корпорация „Росритм“, территория „Л“, Акционерное Общество „Красная Машина“». Для жителей соседних домов эти символы давно утратили информационную ценность, превратившись в фоновый шум урбанистического пейзажа — точно так же, как космическое микроволновое излучение потеряло для нас смысл, хотя продолжает нести информацию о рождении Вселенной.

Большинство граждан, направлявшихся в ветлечебницу за несколько десятков метров, никогда не достигали этого здания — не потому, что оно было скрыто, а потому, что человеческий мозг эволюционно запрограммирован игнорировать сигналы, не связанные с немедленной выживаемостью. Те же, кто оказывался рядом случайно, попадали сюда как частицы в броуновском движении — подчиняясь чисто вероятностным законам, а не осознанному выбору.

Само здание не имело примечательных черт, если не считать оригинального арочного окна на втором этаже — архитектурного анахронизма, напоминающего о том, что красота в равновесных системах всегда уступает функциональности. Входная зеленая дверь была изуродована непропорционально большим глазком в форме равнобедренного ромба — геометрическая фигура, обладающая осевой симметрией, но лишенная центра инверсии, что делало ее идеальной для одностороннего наблюдения.

Попавшие внутрь посетители оказывались в системе последовательных барьеров — архитектурной реализации принципа «луковой защиты», где каждый слой требует отдельной энергии активации. На лестничных маршах, ведущих на второй этаж, стены были увешаны огромными фотопортретами — галереей человеческих катастроф, каждая из которых представляла собой локальное нарушение второго закона термодинамики: в закрытых системах энтропия возрастает, но эти люди умудрялись создавать порядок из хаоса только для того, чтобы затем с еще большей скоростью разрушить его.

Франческо Скеттино, капитан «Коста Конкордии», являл собой классический пример «эффекта бабочки» в социальных системах: его микродействия (решение пройти слишком близко к берегу) привели к макроскопическим последствиям (гибели 32 человек). Компания «Коста Круиз» была предупреждена о возможной катастрофе московской фирмой «Челфак» за месяц до аварии — но итальянцы отказались от встречи, посчитав финансовые претензии русских смехотворными.

В термодинамике неравновесных процессов это называется «игнорированием флуктуаций»: система продолжает двигаться по прежней траектории, пока флуктуация не достигает критической амплитуды — и тогда наступает коллапс. Сотрудник службы безопасности, смеявшийся над русским директором, был уволен через десять дней после аварии с формулировкой «за отсутствие профессионального мышления». Его жизнь, подобно траектории частицы в потенциальной яме, скатилась в локальный минимум: жена устроилась уборщицей в пиццерию, дочери покинули частную школу, а любовница Альфонсина Романо перестала делить с ним постель.

Рядом с портретом Скеттино висел портрет капитана южнокорейского парома «Севоль», Ли Чжун Сока. За два месяца до аварии в московское представительство компании пришло три письма от «Челфака» с предполагаемыми сценариями катастрофы. Во встрече было отказано. Результат: 288 погибших, 16 пропавших без вести — в основном школьники. Девочка Чжи Юн за два дня до поездки говорила бабушке, что ей не хочется на экскурсию. Родители настояли. Сейчас они жалеют — но во Вселенной нет механизма обратной связи, позволяющего отменить уже свершившееся событие.

Венчал экспозицию портрет командира аэробуса «М.Глинка»–A310 Вадима Свирко, который дал порулить самолетом своему пятнадцатилетнему сыну. Авиакатастрофа под Междуреченском унесла 75 жизней. За два месяца до трагедии в редакцию «Комсомольской правды» пришло письмо от четырнадцатилетнего школьника Ивана Москвы, адресованное сыну командира: с просьбой больше никогда не садиться за штурвал. Журналисты не поняли смысла послания. Письмо обнаружат через восемнадцать лет стажерка Лина Крайнева, спрячет в трусики-слипы с корректирующим эффектом и пронесет мимо охраны.

— С самым замедленным.— Что у вас в трусиках? — спросят охранники. — Бомба, — ответит она. — С замедленным действием?

На втором этаже лестничных маршей располагалась галерея фотографий катастроф XXI века: «Булгария», Чернобыль, Саяно-Шушенская ГЭС, «Фукусима-1», пожар в «Хромой лошади» (156 погибших). Венчал экспозицию российский Сухой Суперджет–100 и испанская коррида с тореадором на рогах быка.

Поднявшись на второй этаж, непосвященные посетители оказывались перед последней дверью, ведущей в офис. Но лишь немногие достигали этой точки — преградой служила маленькая столовая, или «харчевня», как ее называл персональный повар босса Василий Штурм. Он и персональный водитель Дмитрий Дымка (армейская кличка «Димка-невидимка») превратили ее в личные апартаменты. Все звали их Чуком и Геком — они были как сиамские близнецы, не полностью разделившиеся в эмбриональном периоде.

Вероятность рождения сиамских близнецов — примерно один случай на 200 000 родов. Вероятность такой дружбы, как у Дмитрия и Василия, была на порядок выше, но все же исчезающе мала в масштабах человеческой популяции. Они служили в ВДВ, в разведывательной роте, где курсантов обучают бальным танцам, этикету и манере поведения. Этот странный симбиоз эстетического и военных навыков позволял им оставаться собой в любых обстоятельствах.

Однажды в год, в день рождения Егора Гайдара, Иван Москва вручал Чуку и Геку запечатанные конверты, декламируя голосом протопопа Аввакума:

— Что такое счастье — каждый понимает по-своему. Но мы все вместе знаем, что надо много трудиться и крепко любить эту огромную землю, которая зовется Россией. Вы, парни, всей своей жизнью опровергаете афоризм: «Патриотизм — последнее прибежище негодяя».

Гулливер Бикила, партнер Ивана, усмехался:

— А в действительности их, так сказать, не твое, а как минимум шесть человек: Чук, каков он есть на самом деле; Чук, каким он сам видит себя; Чук, каким его видит Гек. То же самое с Геком. Царь наш небесный, концы в воду, деньги в землю.

— Чука, каким ему представляется его образ в сознании Гека, и Гека, каким ему представляется его образ в сознании Чука. Поэтому мои солдаты и сорятся с утра до вечера: их слишком много, а функциональных обязанностей мало.Иван усложнял картину до восьми персон:

Напротив входной двери офиса висела маленькая фотография Альберта Эйнштейна с высунутым языком. Иван Москва знал: Эйнштейн очень любил это фото.

— Он показывает язык всем нам! — отвечал Иван на вопросы. — Давайте примем это за аксиому, чтобы раз и навсегда не становиться занудами и радоваться жизни.

Вмонтированные в глаза гения на фотографии цифровые кинокамеры уже запечатлели внешность каждого любопытного, кто осмелился подойти слишком близко. Разочарование посетителя уступило бы место богатой игре воображения, узнай он, что только что побывал на пороге одной из самых уникальных и скрытных компаний в мире — ООО «Челфак».

Глава 9. Оловянные солдатики и теория игр

Деятельность компании «Челфак» заключалась в простой, на первый взгляд, аналитической работе. Десять сотрудников информационного отдела ежедневно рыскали по страницам гламурных журналов, желтой прессы, серьезных периодических изданий всего мира. Они прослушивали записи речей и выступлений известных персонажей, следили за их участием в теле- и радиопередачах. Слухи, сплетни, неадекватности поведения — все это обрабатывалось, отслеживалось и фильтровалось особым образом.

Сотрудников отдела — шестерых парней и четырех девушек в возрасте от двадцати двух до двадцати восьми лет — прозвали «оловянными солдатиками». Проработавшие в компании более года получали титул «стойких оловянных солдатиков» с материальными льготами и привилегиями: сертификат на двадцать тысяч евро и кассету с фильмом «Три дня Кондора» — о фирме из восьми сотрудников, занимавшихся сбором утечек информации о работе ЦРУ.

— Мы не работаем на ЦРУ, мы не работаем на ФСБ, — говорил Иван, вручая кассеты. — Поэтому нас не убьют, не украдут и даже не покалечат. Мы никому не интересны.

Он лукавил — но поймать его на вранье могли только Чук и Гек, которых на общие собрания не приглашали. Те сотрудники, кто был свидетелем странных событий, увольнялись по собственному желанию, уходили с повышением в крупные компании — или просто исчезали, не простившись с коллегами.

***

10 июня 2014 года, ровно в 10:00 по московскому времени, Иван Москва и Гулливер Бикила зашли в офис. Специфический шум из аналитического отдела — открытого пространства, разделенного перегородками на рабочие зоны, — действовал на них успокаивающе. Ивану нравилось, что все «оловянные солдатики» работают сообща, в одинаковом темпе, уходят на обед и возвращаются вместе.

В 10:05, после небольшой остановки на ресепшене, Иван вошел в свой кабинет. Из шахматного столика в углу раздавалась назойливая мелодия — «пенсионерский» красный телефон «Самсунг» наяривал рефрен популярной некогда группы «Ленинград». Звонок был от Марии Ивановны Лопухиной, бывшей классной руководительницы Ивана и Гулливера, соседки его бабушки Полины Арсеньевны Москвы.

— Мария Ивановна, это Вереника, моя знакомая. Пусть она поднимется к Вам. Через час за ней придет Чук или Гек. Заранее спасибо.— Ванечка, добрый день. — Добрый день, Мария Ивановна. Что-то произошло? — Она стоит уже два часа, смотрит на твои окна, не отрываясь. Она плачет, Ваня. А на улице дождь. Что делать?

Иван вернулся к мыслям о предстоящем совещании по Бразилии. Гулливеру нужно было победить в «джунгли-марафон» — иначе тот запрется дома и не будет никуда выходить. Иван понимал его: Гулливер поклялся на могиле отца, что вернет фамилию семьи, когда выиграет любой международный марафон. Пока он был трижды четвертым, один раз вторым. Иван зарегистрировал его на участие в Сантареме–2014 и чувствовал, что сделал ровным счетом ничего.

***

Мария Ивановна открыла «тетрадку юной пенсионерки» на странице от первого июня, где бисерным почерком бывшего учителя географии было написано: «19:30. Ваня Москва заходит в подъезд с интересной красивой девочкой в синем ситцевом платье. На вид лет двадцать-двадцать пять. Заплаканный вид. Нога кажется большой — сорок первого размера. Девочку портит ироническая улыбка и широкие скулы на длинном вытянутом лице».

Красными чернилами она дописала: «Девочку звать Вереника».

***

Вереника стояла на железнодорожном мосту платформы «Петровско-Разумовская». Ее хрупкое тело было вне моста — спина плотно прижата к перилам, руки просунуты сквозь прутья. Время на перронных часах показывало 19:39. Она ждала «Сапсан».

Иван Москва ждал Крюковскую электричку, на которой должна была приехать журналистка Лина Крайнева. Он согласился на встречу только потому, что ее голос казался ему знакомым — но где он слышал его, вспомнить не мог.

— Мамзель, раз вам уже все равно, можно я вас напоследок трахну в попу? — Иван прошел мимо, не останавливаясь.

Он знал: любое потрясение можно остановить только очередным потрясением. Грубые слова, ломка стереотипов — все, что отвлечет человека от задуманной глупости.

— Я сейчас спущусь и сама тебя трахну в попу! — гремело ему вслед.— А я давно не видела таких противных и толстых козлов! — взвизгнула девушка. — Что вы, такая маленькая просьба, а столько шума. Меня уже нет. Я вас внизу подожду.

— Антон, это ты? Я знала, ты не бросишь меня. Только не уходи.Иван резко подбежал, обнял ее за живот, просунув руки сквозь прутья.

— Повернись ко мне лицом. Срочно.Она зарыдала, обмякла. Тело стало тяжелым.

— Я Иван. А также Карлсон, Бэтмен, Человек-паук и даже Супермен. Ты не умрешь. Сегодня ты точно не умрешь.Она повернулась. Крупные слезы, словно капли дождя, текли по ее лицу. — Кто ты? Где Антон?

— Вот попаду на небушко, на всех вас пожалуюсь Богу! Боженька справедливый, он вас всех накажет за ваше зло.

Глава 10. Фазовый переход

Прошло три дня. Ника лежала на Ванечке, когда прозвенел звонок в дверь. Соскользнув, она нырнула под одеяло. В коридоре раздался медовый женский голос:

— Именно сейчас — нет. Я соль в доме не держу. И вам не советую.— Соседушка, не поделитесь солью?

Дверь закрылась. Веренике показалось — зловеще. Она не ошиблась.

— Вегана! — Иван, скинув халат, запрыгнул в кровать. — А теперь послушай меня. Помолчи и послушай.

Она напряглась: когда он звал ее Вегой, добра не жди.

— Запомни, Вега: жизни наплевать на планы, которые мы пишем. Без любви она была бы ошибкой. В конце XVII века французский врач Гали Матье лечил пациентов шутками. Он обрел такую популярность, что не успевал на все визиты и посылал целительные каламбуры по почте. Так возникло слово «галиматья» — целительная шутка. Грустно, что сейчас оно имеет иной смысл.

— Когда я говорю «спрячься», я не шучу. Не слушая меня, ты совершаешь зло. Зло — это не просто преступление добрых людей, допустивших ошибку. Зло — это человек, которому лишь на короткие мгновения удается спрятаться от самого себя.Он посмотрел на Нику:

— Ванечка, ну прости, — Ника привстала на колени. — Дома я одна, а с тобой я другая. Дома я добрая. А у тебя захотелось покапризничать.

Она не говорила ему, что воспитывалась без отца, которого жестко убили в подъезде за двадцать дней до ее рождения. Для нее забота взрослых мужчин была верхом сексуальности.