Земля помнит хватку

ПРОЛОГ. ГОЛОС ЗЕМЛИ

Меня зовут по-разному.

Тайга. Почва. Родная земля. Матушка-сыра-земля. Чёрная жирная грязь, в которой тонут следы и прорастают корни. Угольная пыль, оседающая в лёгких. Таёжный мох, хранящий тепло столетий. Бетонный пол спортивного зала, помнящий тысячи падений. Олимпийский ковёр, впитавший кровь и слёзы.

Я — то, что остаётся, когда всё уходит.

Я — то, что помнит.

Я помню, как в мою глубину упала первая капля пота — солёная, горячая, живая. Как в мою поверхность впились детские пальцы, пытаясь удержать уходящее тепло материнской ладони. Как мои корни обвили золотые монеты, которые люди называют медалями, и держали их так же бережно, как держат сердца. Я помню все шаги, все падения, все вставания. Я помню хватку.

Хватка — это моя любимая память. Это когда человек не просто касается меня — он входит в меня. Он становится моим продолжением. Его пальцы вжимаются в мою плоть, и я чувствую его боль, его страх, его надежду. Я чувствую, как он борется — не с другими, а с собой. Со своей слабостью. Со своей пустотой. Со своей смертью.

Я помню всех, кто умел держать.

Я помню мальчика, который пришёл ко мне босиком, с разбитыми коленями и горящими глазами. Он упал на мою поверхность и не встал — он лёг, раскинул руки, и я обхватила его, как обхватывают своего. Я почувствовала, как его пальцы впиваются в меня, как он ищет опору, как он кричит беззвучно: «Мама, я держу! Я держу тебя!» Он не знал тогда, что я слышу. Он не знал, что я помню.

Я помню, как он рос. Как его тело становилось сильнее, как его хватка становилась глубже, как он научился слышать мой голос. Я говорила с ним в тайге, на поляне, где сосны стояли как часовые. Я говорила с ним через деда Харлампия — старого человека, который стал моим голосом, моими глазами, моими руками. Я говорила с ним через Огненного Быка — существо из света и жара, которое приходит к тем, кто готов вплетать, а не рвать.

Я помню его победы. Я помню его поражения. Я помню ту ночь в чужом городе, когда он сидел в баре, сжимая бутылку водки, и кричал в пустоту: «Я ничего не слышу! Земля молчит!» Я не молчала. Я говорила, но он не мог слышать, потому что он потерял себя. Он потерял корень. И только когда он упал на колени и прижал ладони к чужой, канадской земле — только тогда я смогла достучаться до него.

«Я здесь, — сказала я. — Я всегда здесь. Ты — мой корень. Ты никогда не будешь один».

Я помню, как он нёс знамя. Красное полотнище, которое развевалось над стадионом, и его руки, сжимающие древко так, что костяшки побелели. Он знал, что кто-то хочет порвать это знамя. Он знал, что на него бегут с ножом. Но он не отпустил. Он держал, как держал меня, как держал мать, как держал жизнь. Он сохранил честь.

Я помню, как он уходил. Не из жизни — из этого мира. Он сидел в машине, на обочине дороги, и я чувствовала, как его сердце замедляется, как его хватка ослабевает. Я кричала ему: «Держи, корень! Держи!» Но он был слишком устал. Он сделал всё, что мог. Он нёс меня сквозь десятилетия, сквозь победы и развалы, сквозь славу и забвение. И когда он отпустил меня — я взяла его. Я приняла его в себя. Я положила его рядом с дедом Харлампием, рядом с матерью, рядом со всеми, кто умел держать.

У меня нет часов, но я считаю время иначе.

Я считаю его корнями. Один корень уходит в 1948 год — туда, где рождается мальчик, которому суждено стать деревом. Другой тянется в 1997-й — туда, где это дерево падает, но не умирает. Третий прорастает в 2026-м — туда, где новый побег встаёт на мою поверхность и сжимает кулаки. Четвёртый тянется в 2052-й — туда, где маленький мальчик сжимает в ладони золотую монету и слышит мой голос.

Я не забываю. Я не могу забыть — у меня нет памяти, как у людей. У меня есть корни. Каждый корень — это нить, которая тянется сквозь века, сквозь уголь, сквозь смерть, сквозь олимпийские огни. Каждый корень — это хватка. Это обещание. Это продолжение.

Эта история — не о человеке. Эта история — о том, как один корень пророс сквозь бетон, сквозь олимпийские ковры, сквозь развал страны и смерть. И о том, как он продолжает расти, даже когда человека уже нет. О том, как хватка передаётся из рук в руки, из поколения в поколение, из корня в корень.

Я расскажу её вам. Не словами — гулом. Не памятью — хваткой.

Слушайте. Земля говорит.

Меня зовут по-разному. Тайга. Почва. Родная земля. Матушка-сыра-земля.

Я — то, что остаётся.

Я — то, что помнит.

Я — то, что будет помнить всегда.

А теперь — слушайте. Внимательно.

Я расскажу вам о первом захвате.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КОРЕНЬ ИЗ КАМЗАСА

Глава первая. ПАПОРОТНИКОВЫЙ ЗАПАХ

Здесь, в Камзасе, смерть пахнет папоротником.

Иван запомнил это на всю жизнь — не вонь, не гниль, не забитую избу, где мать лежала уже третьи сутки, глядя в почерневший потолок пустыми глазами, которые видели что-то за пределами этого мира. Нет. Запах был тонкий, сладковато-горький, зеленый — как будто сама тайга прислала посланника, чтобы растворить её кости, волосы, горячку, последний вздох в своем вечном круговороте.

Он впервые почувствовал этот запах за два дня до смерти. Мать вдруг попросила открыть окно — хотя был ноябрь, и за окном стоял лютый мороз, от которого стекла покрывались толстым слоем инея, похожим на кружево. Отец заворчал, заспорил, сказал что-то про чахотку и простуду, но мать посмотрела на него — тем самым взглядом, которым женщины смотрят на мужчин, когда те перестают быть хозяевами положения, — и он открыл. В избу ворвался холод, колючий, как битое стекло, и вместе с ним вошел запах. Сладость. Горечь. Зелень. Папоротник.

Мать вдохнула этот воздух так, будто пила воду. Её иссохшая грудь поднялась, и на миг — только на один миг! — щеки её порозовели. Она улыбнулась. Впервые за месяц.

— Ты чувствуешь, Ваня? — спросила она. Голос её был тонкий, как лезвие, но в нем была сила. Сила уходящего, сила последнего, сила той самой черты, за которой уже не дышат. — Это лес зовет. Это он говорит мне: «Иди, Прасковья, иди. Здесь тебе тесно. Я приготовил тебе место».

Иван не понял тогда. Он замотал головой, зажал нос, закричал: «Зачем ты это нюхаешь? Это плохо пахнет!» Пахло как папоротник, который он рвал прошлым летом на болоте — тот самый папоротник, от которого у него чесались руки и слезились глаза. Он ненавидел этот запах. Он боялся его.

А мать засмеялась. Тонко, прозрачно, не своим смехом.

— Плохо, говоришь? — прошептала она. — Нет, Ваня. Хорошо. Это хорошо. Ты вырастешь — поймешь.

Она не сказала больше ни слова. Легла на спину, сложила руки на груди, как уже мертвая, и закрыла глаза. А окно осталось открытым. И запах остался. Он заполнил избу, вытесняя запах угля, кислого хлеба, прокисшего молока, мужского пота — он был сильнее всего. Он был сильнее самой жизни.

Ивану было семь лет. Он стоял на коленях у изголовья, сжимал её левую руку — уже холодную, уже не отвечающую на сжатие, — и пытался удержать. Мальчик не знал, что именно он удерживает. Душу? Жизнь? Тепло, уходящее в доски пола, в сырую глину под домом, в корни старой березы за окном?

Он просто сжимал. Изо всей силы. Его детские пальцы — короткие, толстые, уже тогда неестественно мощные для семилетнего — впивались в материнскую ладонь, оставляя белые пятна на бледной коже. Он сжимал так, будто если не отпустит, она не уйдет. Будто хватка может победить смерть.

Он сжимал и шептал. Что-то бессвязное, детское, молитвенное — но не Богу, нет, он не знал тогда молитв, он знал только то, что внутри него, в груди, в животе, в кулаках, есть что-то горячее и живое, что можно отдать, передать, вдохнуть в нее. Он шептал: «Мама, дыши. Мама, сожми. Мама, я держу. Я держу тебя». Он гладил её костяшки — такие острые, такие сухие, такие уже не её.

Отец стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он не подходил. Он боялся. Сильный, черный, пропахший шахтой мужчина боялся подойти к собственной жене, потому что знал — если подойдет, то сломается. Он стоял и смотрел, как сын пытается удержать свет, уходящий из их дома, и молчал.

А потом мать открыла глаза.

Она сделала это резко, рывком — так, как делают проснувшиеся от кошмара, как делают утопающие, когда нащупывают дно. Её глаза были уже мутные, покрытые той белесой пленкой, которая появляется у самых старых, у самых уставших — но они смотрели, они видели. Они видели Ивана.

— Ваня, — выдохнула она. — Ванюшка...

Это было последнее слово. Не «сын», не «прощай», не «помни». Просто его имя. Она сказала его так, как будто это было заклинание, талисман, который она передавала ему вместе с дыханием. Как будто она вкладывала в это имя всю свою жизнь — всю, до последней капли. Семь лет счастья. Семь лет мук. Семь лет, в которые она любила, и варила, и стирала, и ждала, и боялась, и верила, и вставала в четыре утра, чтобы затопить печь, и ложилась в полночь, чтобы перешить ему штаны из отцовской старой робы, и каждую ночь вставала к нему, когда ему снились кошмары — и он не помнил этого, он был слишком мал, чтобы помнить. Но она помнила.

И она вложила всё это в одно слово.

— Ванюшка...

И потом воздух вышел из нее — весь, до последнего пузырька, — и в избе стало тихо. Так тихо, что Иван услышал, как грызут стену мыши. Как капает с крыши талый снег. Как в печи догорают угли, и они шепчутся, как старые шахтеры после смены. Как бьется его собственное сердце — гулко, тяжело, словно оно уже не принадлежало ему, словно оно билось за двоих.

Отец шагнул вперед. Наконец. Он подошел к постели, посмотрел на жену, на её закрытые глаза, на её руки, сложенные на груди — и вдруг упал на колени. Такой большой, такой черный, такой тяжелый — упал, как подкошенный. Он уткнулся лбом в её ноги и зарыдал. Негромко, надсадно, так, как плачут медведи в капканах. Звук был утробный, низкий, похожий на вой ветра в шахте.

Иван смотрел на это и не понимал. Отец не плакал. Отец был железным. Отец возвращался домой с угольной пылью в легких, с черными кругами под глазами, с руками, которые сжимались в кулаки при одном только слове «начальник» — и он никогда не плакал. А теперь он плакал, и это было страшнее, чем мать, чем тишина, чем запах папоротника.

— Отпусти, Ваня, — сказал отец, не поднимая головы. Голос его был сухой, как щепа, как угольная крошка, как земля на могилах. — Она уже ушла. Отпусти её руку.

Но Иван не отпустил. Он сидел так до вечера, до ночи, до тех пор, пока его пальцы не свело судорогой, пока в ладони не застыла боль, похожая на ожог. Он сидел, пока соседки — старухи в черных платках, с руками, пахнущими пирогами и лампадным маслом — не оттащили его силой. Четверо бабок тянули его, уговаривали, крестились, и только когда одна из них — тетка Фрося, самая сильная, самая громкая — схватила его за ухо и прикрикнула по-военному, он разжал пальцы.

И заорал.

Он не заплакал — он заорал. Так орут звери, когда у них отнимают детенышей. Так орут сосны, когда их рубят под корень. Так орет земля, когда в неё вонзают лопаты. Он орал, пока не охрип, пока голос его не стал хриплым, как у старого пьяницы, пока в горле не появился вкус крови. Бабка Полина — та, что жила через два дома, та, что лечила всех травами и заговорами — сунула ему в рот тряпку, смоченную в молоке. И он укусил её за палец до крови. До хруста кости. До визга.

— Бесноватый, — прошептала Полина, вырывая руку. — Бесноватый растет.

Отец подошел к нему. Посмотрел на сына — на его мокрое от слез и слюны лицо, на его сведенные судорогой пальцы, на его глаза, в которых еще горел тот самый свет, который он пытался удержать. Отец не стал его успокаивать. Он просто разжал ему челюсть — двумя пальцами, как щипцами — и сказал:

— Спи. Завтра хоронить будем.

И Иван заснул. Прямо на полу, прямо в той луже слез и слюны, прямо в этом запахе папоротника, который уже начал выветриваться, растворяться, уступать место запаху смерти — сырой, тяжелой, похожей на гнилую картошку. Но он помнил.

Он помнил сладость. Он помнил горечь. Он помнил зелень.

Похороны были на второй день. Земля в Камзасе — проклятая земля, вечная мерзлота в перемешку с угольной крошкой — не хотела принимать тело. Лопаты звякали о лед, мужики ругались, курили, сплевывали черную слюну. Гроб был сколочен наспех из сосновых досок, которые еще пахли смолой. Мать лежала в нем, одетая в то самое платье — ситцевое, в мелкий белый горошек, которое она берегла для праздников, которое пахло мылом и солнцем. Теперь оно пахло папоротником.

Иван стоял у ямы и смотрел, как гроб опускают в эту черную пасть. Веревки скользили, гроб качнулся, и на мгновение Ивану показалось, что он сейчас опрокинется, что мать выпадет из сосновых досок и упадет лицом в эту холодную, каменистую землю. Но мужики удержали. Опустили ровно. Стукнули о дно — глухо, сыто, как будто земля обрадовалась добыче.

Ему казалось, что земля жадная. Она хотела не просто тело — она хотела запах. Она хотела тепло. Она хотела всё, что было в матери живого, и она забирала это сейчас, медленно, с наслаждением. Он видел, как комья земли падают на сосновую крышку, и каждый ком отдавался у него в груди ударом. Каждый ком забирал у него воздух. Каждый ком был предательством.

Кто-то бросил горсть земли — он не видел кто. Кто-то сказал «Царствие Небесное» — он не слышал голоса. Кто-то отвел его за руку от края могилы — но он сопротивлялся. Вцепился в руку соседки, впился ногтями, оставил красные полосы на её запястье. Она вскрикнула, отдернула руку, и он остался стоять. Один. У края. Смотрел, как засыпают яму.

— Сынок, отойди, — сказал кто-то. — Сынок, нельзя так стоять. Земля холодная. Она тебя к себе притянет.

Но он не отошел. Он стоял до тех пор, пока могильщики не утрамбовали холмик лопатами, пока не воткнули деревянный крест, пока бабки не начали расходиться по домам, шепча и оглядываясь на него. Он стоял, пока отец не подошел сзади и не положил руку ему на плечо. Тяжелую, черную, пахнущую углем.

— Пошли домой, — сказал отец. — Домой, Ваня.

И он пошел. Но оглянулся. И крест показался ему не крестом, а человеческой фигурой, стоящей на коленях, с раскинутыми руками — в мольбе. И земля под ним гудела.

Он услышал это тогда впервые. Гул. Тяжелый, низкий, как удар в колокол, только под землей. Он остановился, прислушался. Отец дернул его за руку.

— Что ты?

— Земля гудит, — сказал Иван.

Отец посмотрел на него, нахмурился. И сказал:

— Это ветер в шахте. Пойдем.

Но Иван знал: это не ветер. Это она. Это мать. Она учила его слушать, когда он был маленьким. Она ложилась с ним на землю летом, на траву, и говорила: «Закрой глаза, Ваня. Положи ухо на землю. Слышишь? Она живая. Она говорит. Она рассказывает сказки, которые даже деды наши не знают. Она помнит всё. Каждое семечко. Каждую дождинку. Каждый след».

Он слушал тогда и слышал тишину. А теперь он слышал гул.

Земля помнила её. Она помнила и звала обратно.

А через три дня после похорон в деревню пришел Медведь.

На самом деле его звали дед Харлампий. Но все дети — а за ними и взрослые — звали его просто Медведь. Он жил на отшибе, в избушке, которая стояла на самом краю тайги, почти у реки, и никто не знал, сколько ему лет. Говорили — сто. Говорили — двести. Говорили — он видел самого Ермака, но это уже было вранье, потому что дед Харлампий смеялся, когда такое рассказывали, и от его смеха у детей бежали мурашки по спине.

Он был огромный. Даже в старости. Сутулый, с кривыми ногами, с руками, покрытыми седой шерстью — нет, не шерстью, это просто так казалось из-за густых волос на его предплечьях, которые никто никогда не видел обнаженными. Лицо его было изрыто морщинами, как кора старой лиственницы, и в каждой морщине пряталась тайга. Глаза у него были разные: один карий, почти черный, а второй — светло-серый, как речной камень. Говорили, что он видел этим глазом то, что происходит на том свете, и поэтому никогда не надевает шапку — чтобы духи могли заглядывать ему в голову.

Он всегда пах мхом и дымом. Не так, как пахнут костры, — нет. Он пах так, как пахнет сама земля после дождя, когда из нее вылезают грибы и черви, и древние корни. И еще он пах папоротником. Тонко, едва уловимо, но если подойти близко — можно было почувствовать.

Дети его боялись. Взрослые уважали. Никто не знал, чем он занимается — не охотился вроде, не рыбачил, не рубил лес, но всегда был сыт, всегда был одет, всегда был спокоен. Говорили, он знает язык зверей. Говорили, он лечит травами так, что больные встают через день. Говорили, он проклят — за то, что убил медведицу, и теперь его душа не может уйти в рай, пока он не научит кого-то танцевать с медведями.

Иван не знал, правда, это или нет. Он слышал много историй, но не верил ни одной — потому что в семь лет он уже знал, что люди врут. Они врали про жизнь. Они врали про смерть. Они врали про то, что мама ушла в рай, потому что на самом деле она была здесь, в земле, в этом черном, пахнущем углем и папоротником холмике, и она была здесь, а не там.

Он нашел деда Харлампия у реки. Иван сидел на камне, глядя в воду, и не плакал — он просто сидел, сжимая и разжимая кулаки. Левая ладонь все еще помнила тепло матери. Или холод. Или то, что между ними. Вода перед ним была мутная, осенняя, несла в себе глину, песок, прошлогодние листья — она несла в себе весь Камзас, всю тайгу, весь этот мир, который продолжается, даже когда ты хочешь, чтобы он остановился.

— Слышь, малый, — сказал дед Харлампий, подходя сзади. Он не шумел, хотя весил, наверное, под центнер. Он подходил так, как подходит зверь. — Ты чего воду мутишь? Она и так мутится. Ты её глаза засоряешь. Она тебя видеть не будет.

Иван поднял голову. Он не испугался. В нем уже не было страха — смерть выжгла его, как выжигают траву на поле.

— Мама умерла, — сказал он. Просто. Без слез. Как будто говорил о погоде. — Она там. В земле.

— Знаю, — кивнул дед. Он сел на соседний камень — тяжело, со скрипом, как будто у него болели все кости. — Я пришел душу забирать.

Иван вскочил. Кулаки его сжались сами собой — не для удара, нет, для захвата. Он сжал их так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он смотрел на старика, и в нем вдруг поднялось что-то темное, древнее, что жило в нем глубже, чем детский страх, глубже, чем боль, глубже, чем даже любовь к матери.

Он не знал, что это такое. Он не знал, откуда это взялось. Но он чувствовал, как это растет внутри него — как корень, который пробивает асфальт. Это была сила, которую он не мог назвать. Это был гнев, который он не мог обуздать. Это была хватка, которая не умела отпускать.

— Не отдам, — сказал он. Голос его был низким — слишком низким для семилетнего. Он прозвучал как рык.

Дед Харлампий посмотрел на него. Долго. Так смотрят только таежники — когда они оценивают дичь, но не для того, чтобы убить, а для того, чтобы понять: твой ли ты зверь или чужой. Он смотрел в глаза Ивану, и в его разном цвете глазах — карим и сером — отражалась вода, и небо, и тайга.

— А ты попробуй, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка у него была страшная — щербатая, с темными провалами, с желтыми зубами, но в ней не было злобы. В ней было что-то другое. Что-то похожее на радость. — Попробуй, малый. Забери. Я без души уйду.

Иван шагнул вперед. Он не знал, что делает. Он просто сделал шаг — и ухватил старика за рукав. Пальцы его впились в грубую ткань так, что слышно было, как трещит сукно. Он сжал — изо всей силы, изо всей той ярости, что накопилась в нем за эти три дня, за эти семь лет, за всю его короткую жизнь, в которой уже было столько смерти, сколько не видели другие за всю свою.

Он сжал так, как сжимал руку матери. Он сжал так, как сжимал край гроба, когда его оттаскивали. Он сжал так, как сжимают корни деревьев, когда их пытаются вырвать из земли.

Дед Харлампий крякнул. Не от боли — он был слишком старый, чтобы чувствовать боль от хватки мальца. Он крякнул от удивления.

— Ох, ты, — сказал он. — Ох ты, милый... — Он наклонился к Ивану, и мальчик вдруг почувствовал, что от старика пахнет не мхом. Не дымом. Пахло папоротником.

Сладко-горько. Зелено. Тонко.

— Откуда? — прошептал Иван. Руки его ослабли. Пальцы разжались. Он смотрел на старика, и в глазах его стояли слезы. — Откуда у тебя этот запах?

Дед Харлампий вздохнул. Глубоко. Так, как будто впускал в себя воздух, которым дышали все мертвые этого мира.

— У меня все запахи, — ответил он. — Я собираю их. Я живу среди них. Твоя мать отдала мне свой запах перед тем, как уйти. Она сказала: «Дед, передай Ивану. Пусть запомнит. Пусть носит с собой. Пусть знает — я всегда рядом, даже когда меня нет».

И тогда Иван заплакал. В первый раз за все эти дни. Он разжал кулаки — словно что-то лопнуло в его груди, словно какая-то струна, натянутая до предела, вдруг отпустила, — и упал на колени. Он плакал так, как плачут дети, когда их прощают. Когда их видят. Когда с них снимают груз, который они носили, сами не зная как.

Дед Харлампий сел рядом с ним на мокрую землю, обнял его — медвежьей, тяжелой, волосатой рукой — и прижал к себе. От его одежды пахло тайгой, дымом, папоротником — мамой. И Иван уткнулся в его грудь и плакал, плакал, пока не кончились слезы, пока не кончился воздух, пока не кончилась боль.

— Запомни, Ваня, — шептал старик. Голос его был низкий, гулкий, как тот самый звук, который шел из земли. — Смерть забирает тело. Но не хватку. Если ты умеешь держать, ты держишь вечно. Ты теперь должен держать. Всю жизнь. Держать память. Держать любовь. Держать эту землю. Понял?

Иван кивнул. Он не понял тогда — по-настоящему. Слова были слишком большими для его детской головы, слишком тяжелыми, как камни. Но он запомнил их. Каждое. Он запомнил даже интонации, даже паузы, даже то, как старик выдыхал слово «держать» — с хрипом, с болью, с любовью.

Он запомнил всё.

И в этот момент из-за деревьев кто-то вышел. Или не кто-то. Что-то.

В тот вечер дед Харлампий отвел его в тайгу. Не глубоко, на полверсты от деревни, туда, где заканчивались поля, и начинался лес — такой густой, что даже днем там был вечный сумрак. Они шли по тропе, которую Иван никогда не видел, хотя знал каждый куст вокруг Камзаса. Трава здесь была выше его роста, пахла полынью и чем-то кислым, и ветер не проникал сюда — было тихо, глухо, как внутри большой пещеры.

— Это место особенное, — сказал дед. — Я сам его нашел, когда был мальчишкой. Тут земля не такая, как везде. Тут земля — живая.

Они вышли на поляну. Круглую, идеально ровную, окруженную высокими соснами — не просто соснами, а какими-то перекрученными, старыми, в шрамах от молний, с корнями, вылезающими из земли, как пальцы утопленников. Земля под ногами была черной, жирной, пахла прелым листом и грибами, но при этом была твердой — тверже, чем глина на деревенской улице. Мальчик ступил на неё босой ногой и почувствовал: земля гудит.

Не вибрация. Не звук. Глухое, низкое, древнее гудение, которое шло откуда-то из глубины, из самой сердцевины планеты. Как будто под этой поляной спал великан и дышал во сне.

— Что это? — спросил Иван. Он сжал кулаки — по привычке, от страха. Но страх был не тем, обычным. Это был страх перед чем-то великим, перед чем-то, что больше его.

— Тайга дышит, — ответил дед. — А ты должен научиться дышать с ней в такт. Иначе она тебя сломает. Иначе она тебя проглотит, как проглотила твою мать. Но если ты научишься — она станет твоей. Она будет держать тебя. Так же, как ты держишь её.

И начался первый урок.

Дед Харлампий не учил его драться. Он учил его падать. Три часа подряд мальчик падал на твердую, гудящую землю. Вставать. Падать снова. Вставать. Дед ставил его на колени, на спину, на живот, на плечи. Он разворачивал его тело, как тряпичную куклу, и бросал на землю, и Иван вставал, сжимая кулаки, с красными от грязи и ссадин коленями, и снова шел на старика.

— Ты не умеешь падать, — говорил дед. — Ты падаешь как тряпка. Слышишь, как ты шлепаешься? Как мешок с картошкой. А надо падать как корень. Когда корень падает, он цепляется за землю. Он не отдается ей. Он берет её с собой. Он вплетается в неё.

Иван падал и снова вставал. Колени его были разбиты в кровь, локти стерты до мяса, спина ныла от каждого удара о твердую, как камень, землю. Он хотел плакать. Он хотел убежать. Он хотел найти отца, зарыться в его черную грудь и забыться, как забываются дети во сне.

Но он не убежал.

Потому что в каждой паузе, в каждом перерыве, когда он лежал на спине, хватая ртом воздух, он слышал гул. Земля гудела. Она говорила. Она шептала ему что-то, и он не понимал слов, но понимал смысл: не сдавайся. Ты мой. Ты — мой корень. Я тебя не отпущу.