Питер в огне

1.

Вот он я, придавленный грузом развалившихся отношений, дедлайнов и долгов по трем кредиткам, бегу из тонущей в дождях Москвы в пышущий жаром Питер. Вместо того чтобы устраиваться в жизни, налаживать карьеру и, как полагается взрослому тридцатилетнему человеку, разгребать свалившиеся проблемы, я просто махнул на все рукой, словил дух авантюризма и решил вписаться в питерскую секту. То есть, вообще говоря, поступил именно так, как и полагается поступать писателю-неудачнику в так называемом творческом кризисе.

В июне Москва тонула в дожде: затопило несколько станций метро. И я подумал: «Нахуй Москву!» Мой отъезд был спонтанным, а будущее не вселяло особых надежд – и это еще слабо сказано. Ехал я практически в никуда. После покупки билета до СПБ у меня на карте оставалось три тысячи рублей – ровно столько, как мне сказали, стоило койко-место в коммуне на неделю. Вот только где было это койко-место? Адрес мне не сообщили, решили сделать сюрприз. Впрочем, меня уже мало что волновало: я просто поддался порыву куда-то съебаться и присмотрел для жилья, не скрою, самый романтичный, хотя и не самый надежный вариант.

В последние месяцы вокруг меня, среди определенного сорта знакомых, ходили слухи о недавно «развалившейся» «Башне» – овеянной флером тайны и культа московской коммуне. Перессорившиеся жители «Башни» разделились на два противоборствующих лагеря, и часть съехавших оттуда ребят основала новый «коливинг» в Питере. Инстинкт подсказывал, что это мой шанс на время сбежать из Москвы, чтобы сдвинуться с мертвой точки.

Я написал к ним в паблик, признался, что хочу пожить в квартире с высокими потолками в центре за четыреста рублей в день. И мне просто ответили: «Приезжай знакомиться». И вот я, толком не получив никаких обещаний, взял и поехал. «Инфантильно», – скажете вы. «Авантюрно», – поправлю вас я.

Оставаться в Москве я в любом случае больше не мог, иначе сошел бы с ума или нарвался на серьезные проблемы с законом (долгая и малоприятная история с моей бывшей). Так что выбирая между зазывавшей меня дуркой, маячившей тюремной камерой и питерской коммуной я, не задумываясь, выбрал последнее. И, забегая вперед, должен признаться, что ни разу об этом не пожалел. Питерское лето 2023 года, пожалуй, уже навсегда останется для меня самым безумным временем в жизни. Нет, правда, такой джекпот срывают лишь раз.

Я мечтал о встряске и приключениях, но то, что я получил… Словом, это было за рамками моих самых смелых фантазий! В Питере мне предстояло крутить сахарную вату и воровать старушечьи шмотки на «Уделке». Сбивать короны с голов охуевших от внимания БДСМ-доминатрикс и не менее охуевших смазливых фотографов. Зацепить прямо-таки неприличное количество девчонок и по моей романтичной прихоти слить всех, кроме одной. Мне предстояло полночи тереться о намокшую вебкамщицу спустя два часа после знакомства… и ходить в гей-бар с блестками на лице. Еще – спать с незнакомым мужиком в палатке на берегу Балтийского моря…

Я перетаскаю дохулион шкафов на четвертый этаж. И спущу одну ванну с землей и сигаретным пеплом с седьмого этажа. Я буду бегать от ментов и встречать закаты на крышах. Перелезу ночью через забор Таврического сада. Перелезу ночью через забор на технофест. Перелезу ночью через забор кладбища… (Вообще, тем летом мне предстояло перелезть через какое-то немыслимое количество заборов.) Наконец, я стану самопровозглашенной «модной оппозицией». И буду резать арбузы. Очень много арбузов. Еще – собирать фригу по помойкам и познавать дзен. Потом брезговать собирать еду по помойкам и насаждать в анархопримивитивистской коммуне капитализм. Всего так сразу и не вспомнишь. Ах да, еще этим жарким летом меня чуть не ебнули крутые тверские ребята! И я чуть не присел в незнакомом городе на неопределенным срок.

Но весь этот треш станет, как ни странно, только фоном к самому главному. Ведь в Питере мне предстояло найти свое племя. Людей. Я прибился к ним, злобный, заносчивый и охуевший, дав себе чуть поспешный зарок ни к кому не привязываться. Но получилось как получилось. Невозможно пронестись по чужому городу ураганом и с самодовольной ухмылкой съебаться в закат. Конечно, тяжеловато быть объективным, когда живешь под одной крышей в счастливой нищете с пятнадцатью, а то и с двадцатью долбоебами, такими же, как и ты сам: художниками, музыкантами, философами и ворами… Ты, так сказать, пребываешь в моменте: вы сретесь в очереди в душ, или из-за оставленных кем-то в стиралке вещей, или из-за украденного одеяла… Но ссоры по пустякам, сплетни за спиной, бытовые проблемы, надуманные обиды и сиюминутная боль – все забывается, отходит на второй план. И ты начинаешь скучать по своим родным долбоебам. Потому что в самом конце, когда осядет пыль мелких претензий, останется только трезвое и настоящее. Может быть, теплая грусть от нахлынувших воспоминаний – даже не о тусовках на Невском, даже не об очередной поездке в автозаке, – но о друзьях, которых ты нашел на расписанной красками кухне, в квартире под номером 21.

Дауншифтинг в Питере сделал меня другим человеком. Заставил меня, пусть немного, но повзрослеть. Невской пуле не суждено было пройти навылет, ей суждено было попасть прямо в сердце и остаться в нем навсегда. Но обо всем по порядку. Пусть перед глазами у вас будут две картинки: Саша «до» и Саша «после». Для сравнения. Так обычно делают в серьезных романах: я имею в виду начинают историю с самого начала.

2.

Итак, помню последние часы перед отъездом из Москвы. Весь на нервах я допивал вторую банку пива и кидал мятые вещи в спортивную сумку. Представьте унылого Сашку «до» – с дрожащими руками, обросшего, опустившегося, злого и несчастного. Девушка, с которой я провстречался шесть лет, меня бросила – и, кстати, как я теперь думаю, правильно сделала. Друзья не пишут и не звонят. Денег нет. За открытыми нараспашку окнами моей квартиры торчат вечные, порядком поднадоевшие московские многоэтажки. Ряд пивных банок выстроился вдоль подоконника, некоторые из этих банок, большинство, заполнены до краев сигаретным пеплом.

Весь вечер перед отъездом в «телеге» мне написывали знакомые: накануне со мной случился нервный срыв, во время которого я подпалил Соне (моей бывшей) входную дверь в квартиру. Через мою мать Соня сообщила, что она уже вызвала полицию и будет писать на меня заявление. Да, по факту в начале лета я был стремительно катящимся вниз долбоебом. Дальше, как я уже сказал, меня ждали либо дурка, либо тюрьма.

Спасение мерещилось в срочном побеге. И вот я, наскоро побросав вещи, вваливаюсь в поезд в самый последний момент. Горящие московские двери захлопываются прямо за моей спиной. Поезд трогается.

Я съебал из Москвы седьмого июля, в ночь на Ивана Купала. Забив на всех и вся, прыгнул через костер прямо в питерское болото! Так отступающие солдаты оставляют за собой спаленные города. Что же было у меня позади? Хикканские будни, во время которых я пытался что-нибудь написать. Бессмысленные подработки, сорванные дедлайны по статьям, которые я периодически вымучивал для одного журнала. Сомнительные знакомые. Ссоры и недомолвки с бывшей. Сорванные планы на совместную жизнь. Сравнительно хорошие тексты и ужасные тексты. Но в целом позади у меня не было ничего. А что впереди? Впереди мне мерещилась нелепая авантюра, заслуженный отпуск от погони за одобрением этой обманчивой кровососущей суки – Литературы. В Москве я сгорел как человек и как автор: я устал подстраиваться и притворяться и теперь хотел просто жить. И вот, ворочаясь на верхней полке в душном плацкартном вагоне, я предвкушал разводы мостов, питерские крыши, бессонные ночи. И мечущуюся под ногами Неву.

Я планировал (смешное слово в моем тогдашнем состоянии) съездить погостить в коммуне у зумерков где-нибудь на неделю. Максимум – на месяц. Ну да. «Тебе просто нужна перезагрузка. Тебе жизненно необходимо пообщаться с людьми!» Вот как я думал. То же самое говорили мне знакомые. Но не мог же я знать, что в Питере меня ждет полный сброс к заводским настройкам? Нет, Саша «до» никак не мог этого знать.

3.

День приезда – и Питер сразу устраивает мне проверку на прочность. Встречает меня серым утренним небом и мелким дождем. Вывалившись из здания вокзала, я бестолково стою с незажженной сигаретой во рту. Подлое дело сделано – назад дороги нет. Позади только сожженные двери. Когда из-за туч наконец выглянуло солнце, я подхватил сумки и поехал на Васильевский остров – там, во фрипрайс секонд-хенде, мне предстояло «знакомиться» с ребятами из коммуны.

Во дворе-колодце, куда я в ожидании встречи зашел допить энергетик, состоялось мое первое столкновение с питерским аборигеном – бомжом с окровавленным лицом. Он сидел в тени чахлого деревца у мусорных мешков и, закинув ногу на ногу, докуривал сигарету. Я протянул ему банку, и он кинул ее в черный пакет, обвязанный и висевший, как шоппер, на плече. Мы немного поговорили.

– В Москве делать нечего, – заметил бомж с окровавленным лицом. Дикция у него хромала, зато уверенность жестов компенсировала недостаток зубов. – А тут и ментов почти нету. – Он помолчал. – Ты к женщине едешь?

– Нет, просто пожить.

– Работа тут?

– Пока не знаю.

Я приложил указательный и средний пальцы к губам – мол, будешь курить? – и полез за пачкой. Я же видел, что он курил.

– А… ща… – сказал бомж с окровавленным лицом. И, подобрав живот, полез шарить в кармане джинсов. Он сам захотел меня угостить, собирался выдать мне сразу три сиги.

Брать у него я их все же не стал, постеснялся. Бомж с окровавленным лицом притворился, что это его не задело, опустился на лавку и уставился в пространство перед собой. А я пошел по бульвару, ругая себя, что так некрасиво с ним поступил, что свел, пусть ненарочно, наше душевное общение к обмену материальными ценностями.

Эта сцена все же немного стряхнула с меня московскую пыль. Я сразу воспринял случившееся как обряд инициации. Новый город протянул мне окровавленную добрую руку, и я решил, что крепко пожму ее – ведь она, может быть, была моим единственным путем к спасению.

«Питерский вайб! – говорил я себе, пребывая под впечатлением. – Это Питер, детка!» Что-то такое – банальное, но вдохновляющее – твердил я себе на разные лады.

И когда я уже шагал по заросшему зеленью Большому проспекту Васильевского острова навстречу коммунарской судьбе, солнце жгло, совсем не стесняясь. Я знал, что ветер чуть заметно сменил направление. На меня пахнуло сыростью и свободой. Я нашел нужный двор – двор фрипрайс секонда – и ввел код домофона. Это место я авансом и несколько высокопарно сразу же окрестил «эпицентром русской богемной жизни, ее символом и воплощением». Как выяснилось позже, чутье меня не обмануло. Я попал куда надо – в самое сердце дикой, лишенной порядка и смысла питерской тусовки.

У крыльца перед входом курили девицы в мешковатых рубашках, а у мусорных баков с размашистой надписью («общежитие» и – чуть ниже – «коливинг») играли три кошки.

Секонд располагался на втором этаже, в просторной квартире жилого дома, и внутри, в окружении вешалок с пестрой одеждой, зеркал и разбросанных по подоконникам книг, украшений, тряпья, наваленного комом без всякого порядка, шныряли туда-сюда люди. Их-то я, чуть не сошедший с ума от московского одиночества, и искал! Десять или даже пятнадцать юных тел – для начала самое то. Совсем молодые, в основном девушки с разноцветными волосами и в ярких шмотках. Да, здесь царил тот самый модный питерский кринж, порожденный пикантной бедностью блошиного рынка: старушечьи платья, рабочие спецовки, блестящие побрякушки. Милый и сумасшедший хиппарский бутик. Место, где анархистское племя шло на вынужденный компромисс с капитализмом: вещи продавались здесь за свободную цену. Деньги шли на аренду и поддержание жизни коммуны.

Еще поднимаясь, на лестнице, я услышал голоса, тонувшие в гитарном перегрузе. Внутри громко играла музыка.

4.

Гриша Шиз (вьющиеся волосы, три серьги в ухе; внешка то ли лидера секты, то ли фронтмена инди-группы, общее впечатление: что-то между) полулежал на прохудившемся матрасе в задней комнате секонда, приобнимая светловолосую девушку. Ее, как я позже узнал, звали Ниной. Свободная рука Гриши Шиза покоилась на крышке ноутбука. В ногах у этой парочки валялась колонка. Из шипящего динамика по всему помещению гремел неудержимый панк-рок. «Банда Четырех», песня «Я убил мента» («…И старуха, кряхтя, выпускает во двор погулять своего кота. Я сегодня совсем не такой, как вчера: Я УБИЛ МЕНТА!»). Говорить из-за шума было сложновато.

– Я тебя узнал, – сказал я, уставившись на Гришу. Я действительно уже видел это лицо: Гриша отсвечивал чуть ли не на каждой фотке, опубликованной в паблике их коммуны. Почему-то я сразу понял, что списывался именно с этим валявшимся на матрасе челом.

– Да, – сказал Гриша, даже не приподнявшись.

Не успел я представиться, как в комнату из главного зала робко вошла девушка с кислотной расцветки курткой в руках. Покупательница. Оглядев нас, спросила, можно ли оплатить переводом. А Гриша, не почесавшись, отправил ее обратно. Только что не послал. Девушка стушевалась и испарилась за стенкой – искать номер для оплаты по СБП ей предстояло самой. Только по контексту я понял, что где-то в этом хаосе – то ли написанный на какой-то картонке, то ли, хуй знает, маркером на стене, – был спрятан нужный ей телефон. Иди и ищи.

Вообще, мне хватило одного взгляда на облупившиеся стены секонда, на этот матрас, на фантастическую паутину небезопасной проводки под потолком и на захламленные сумками закутки, чтобы понять: здесь платят не за собственно вещь, а так сказать, за полученный при ее покупке опыт.

– Сегодня много людей, – сказал Гриша, наконец взглянув на меня.

– Это хорошо?

– Просто, – пояснил он. – Просто много людей.

– А.

Никто не спешил представляться. Я присел на ворох одежды: какие-то вещи валялись на полу у матраса, создавая подобие кресла-мешка. «Это все, конечно, очень прикольно, – думал я, – но где мне сегодня спать?»

– Я Саша, писатель, – выдавил я наконец, после возникшей паузы, чтобы с чего-то начать. Решил сразу крыть с козырей. – Кстати, у вас там, на подоконнике, лежит книга моего издательства.

В главном зале секонда, рядом с напольным зеркалом, в куче хлама, который, как я догадался, приносили сюда на обмен вместе с одеждой, действительно кто-то оставил книгу Нины Лакур «Мы в порядке».

Молчание. Я поерзал и объяснил:

– Издательство «Попкорн Букс». Импринт «Индивидуума».

– Тебе сколько лет?

– Двадцать восемь, – сказал я. И тут же: – Нет, тридцать. Ахах.

Гриша с Ниной заулыбались.

В требованиях к вписчикам в закрепленном посте их группы было недвусмысленно сказано: от 18 до 28 лет. Еще одно правило: «В коммуне не пьют и не употребляют запрещенные вещества». К слову, не в последнюю очередь из-за этого правила я и метнулся именно сюда – хотел окончательно завязать с вредными привычками. Был и еще один (официально последний) запрет, о котором я узнаю впоследствии, – запрет скорее шутливый, – не ебаться в коммуне. Ну, чтобы немного подогреть ваш интерес, поспешу признаться: за те два месяца, что здесь проживу, я успею нарушить все правила. И не единожды. Если бы! Серьезные и шутливые – и даже самые фундаментальные, о которых принято было молчать. Не то что бы я нарочно искал проблем себе на голову… просто так получилось.

– Так… – Я огляделся. – А коммуна тоже тут, в этом доме?

– Нет.

Гриша покачал головой, но продолжения не последовало.

– Я думал въехать пораньше, скинуть вещи, – продолжил намекать я. – Заплатить могу сразу… Ты дашь ключи или кто-то откроет?

– Там откроют.

– Скинешь адрес? И как найти?

Я продолжил выспрашивать, и Гриша все же позволил себе лениво потянуться за ноутом.

– Через полчаса, может быть, – сказал он. – Пришлю… Сейчас я… соберусь…

И тут я понял: дела в Питере не решаются быстро.

– Саша, а что ты пишешь? – подала голос Нина. Она приподнялась на матрасе и с интересом уставилась на меня.

– Ну, янг-эдалт. Фантастику… для подростков, – сказал я смущенно. – Жанровое.

– А! Мы тоже хотим писать книгу.

Гриша, к моему ужасу, отвлекся от ноута и быстро кивнул.

– Книга о событии – ну, событии из нашей жизни, – увлеченно принялась рассказывать Нина.

Я усиленно делаю вид, что мне это интересно.

– Как бы, вот представь, есть одно какое-то событие, и мы описываем его с двух разных точек зрения… В общем, о том, как это событие воспринимается двумя людьми…

Нине было радостно рассказывать о том, какую книгу они с Гришей собираются написать. А меня, как вы поняли, в этот момент куда больше волновало, где я сегодня останусь на ночь. Делясь со мной планами, Нина то и дело взволнованно оправляла белокурые волосы. Ей правда хотелось донести до меня, еще совсем незнакомого человека, какую-то важную идею. Идею их будущей с Гришей КНИГИ. Босую ногу она уперла в ворох тряпья, на котором я развалился. А Гриша помалкивал, только смотрел: то на Нину, то на меня. Думаю, я все-таки был в их глазах любопытным зверем – одним из тех чудаков, ищущих приюта в коммуне. Новичок, свежее мясо, к которому поначалу волей-неволей испытываешь интерес.

Нина взялась за меня всерьез, и в какой-то момент я не выдержал. От разговоров о чужой литературе, если меня долго ими испытывать, у меня портится настроение: прямо неймется вставить свои пять копеек, о которых меня никто не просил. Профдеформация – ничего не поделаешь. Я на минуту забыл о своих проблемах и перебил:

– По моему опыту, – начал я, – лучше описывать разные события с разных точек зрения. То есть не будет ли читателю… скучно читать об одних и тех же событиях?

Это было настолько абстрактный разговор, что я с трудом понимал, о чем конкретно мы спорим. Во всяком случае, Нина была со мной не согласна:

– Нет-нет, мы хотели описывать одно событие… с разных точек зрения. В этом суть нашей книги.

– Одно событие…

– Да-да, одно событие!

– В вашей книге будет одно событие?

Нина кивнула. А Гриша всё лежал и смотрел. Ноут был позабыт. Я уже и не знал, как бы так исхитриться, чтобы сунуть ему деньги и попасть туда, где есть кровать.

– А что это за событие? Что-нибудь интересное? – спросил я из вежливости.

– Это мы с Гришей еще не решили.

Дальше общение как-то стухло. Я подумал, что пока Гриша «собирается скинуть» мне адрес жилья, я вполне успею подзарядить телефон.

Мне указали на валявшийся у окна переходник. Вот только розетка, в которую он был воткнут, не работала. Или работала, но только по праздникам – со странными пертурбациями со включением света в комнате. Хуй его знает, по каким правилам все тут работало! Главное, что узнал я об этом позже, когда мой телефон уже отрубился.

– У вас там душ? – спросил я, воткнув телефон в неработающую розетку. – Я бы помылся.

Я правда приметил в дальнем углу задней комнаты приоткрытую дверь: за ней виднелась раковина и душевая кабина. Петли на неровно выкрашенной в белый двери были прикручены с внешней, а не с внутренней стороны, из-за чего дверь эта кривилась и при открывании скребла об пол. Позже я узнал, что этот оригинальный подход к установке дверей – находка Егора, одного из коммунаров. И я так и не понял, был ли Егор большим фантазером, или руки у него все же росли не оттуда. Так или иначе, атмосфера секонда – да и вообще питерская жизнь – определенно начала производить на меня впечатление. Незаметно, но верно хаос уже стал меня поглощать.

– Душ, – согласился Гриша, проследив мой взгляд. – Помыться можно.

– Только шампунь взять забыл, – спохватился я. – Потом куплю.

– Бери мой… Только верни.

Когда я, кое-как приведя себя в порядок, скрипнул дверью и вернулся в комнату, Гриша, не сдвинувшийся за это время ни на миллиметр со своего матраса, прокомментировал:

– Ты так быстро помылся.

– Ну да, – ответил я не без гордости, – я же из Москвы.

5.

Я шел от секонда к остановке и был точно пьяный. Вот именно то, чего я искал: странные места, странные люди… Питерская коммуна! Нервный пульс, биение жизни!

Троллейбус повез меня, наглого зайца, по Дворцовому мосту. За окном возник Эрмитаж. Я прилип к стеклу и тихонько, по-детски, охуевал. Путь из секонда к моему новому жилищу пролегал по Невскому проспекту, мимо самых знаковых мест Петербурга. Мне показалось, будто город раздвигает передо мной ноги. Набережная Мойки, Казанский собор, потом набережная Фонтанки, Аничков дворец, наконец – стела у Московского вокзала… «Вот это, блядь, дорога до дома!» – думал я зачарованно. Прежде я обитал в подмосковном спальном районе, изредка выбираясь на какие-нибудь выселки, или, внезапно устав от всех, угонял прозябать в уже совершенно непроходимую лесную глушь. Я привык, что рядом с моим жильем в лучшем случае была «Пятерочка» – и это хорошо, если она была. Иногда меня заносило в такие места, откуда выбраться можно было только в сухую погоду – и не без помощи благословения свыше.

А тут – жилье прямо на Невском. Площадь Восстания. Вот отпечатавшийся в памяти круговой перекресток, усыпанный верандами летних кафе, «зебрами», толпами туристов и крутящимся по этому кругу стадом спешащих автомобилистов, тормозящими перед светофорами только по настроению… Здесь мне и предстояло прожить вместо недели – два месяца, до сентября. Да, «коммуна на Восстания» – когда я слышу эти слова в голове, по спине у меня пробегают мурашки. Сколько воспоминаний!

Угол Херсонской улицы, вход со стороны проспекта Бакунина, подъезд между кафе «Цех-85» и магазином «Красное и Белое». Неприметная железная дверь неподалеку от каменных львов. А рядом – под окнами вечно неспящей коммуны – дружелюбно открытый двор, где мы совсем скоро будем сидеть нашей дружной и дикой толпой. Тот самый двор, в который я притащу огромного плюшевого тигра, назову Варварой и буду обнимать под деревом, пьяный, одной дождливой, но теплой ночью…

Это место мне не забыть никогда. Саше «с Восстания», которым я вот-вот стану, его не забыть никогда! Впрочем, я опять забегаю вперед. Захлебываюсь воспоминаниями.

Как вы догадались, промурыжив меня в секонде с час, Гриша Шиз все-таки выпустил Сашу на волю, наконец выдав ему адрес коммуны и туманный совет: «напиши в чат, спроси, там тебе скажут». И меня добавили в чат на сорок человек – для коммунаров. Начиная с этого момента, стоило мне открыть «телегу», как меня затапливало потоками бытовых разборок, малопонятных гифок и псевдофилософских рассуждений двадцатилеток. Все это, разумеется, обильно приправлено зумерским сленгом.

Четвертый этаж. Дверь под номером 21… И вот я внутри. Старая коммуналка с высокими потолками. Ярко расписанные стены, мебель с помоек. Ремонт в духе «каждый берет себе четверть стены и красит по вдохновению». Ни одна комната не заперта. Ни одного замка.

Дверь мне открыл Егор, старый Гришин знакомый, еще с «Башни». Тот самый специалист по установке дверей во фри-прайс секондах. Болтливый здоровяк-блондин с немного детским лицом. Хипстерский прикид, воровские наклонности, граничащие с жадностью (Егор, как я тут же узнал, был большой любитель проскользнуть на халяву в кино или смыться из ресторана, не оплатив счет). У него были серьезные амбиции в сфере «айти» (едва мы с ним познакомились, как он сообщил, что работать меньше чем за сто тысяч, не хочет, потому пока «выбирает» и сидит без работы). В общем, Егор мне сразу понравился.

Мы пожали руки, и он, быстро меня оглядев, дружелюбно спросил:

– Уже был в секонде? – В его глазах мелькнул интерес.

Я не понял смысл вопроса, но кивнул.

Тут же из большой белой комнаты вылетел длинный, худой и чуть торопливый чувак с белым каре, пробитой губой, в цветастом домашнем халате, в рваных носках и с гитарой за спиной. Его звали Гришей Вампиром (чтобы вы не запутались в Гришах, я буду звать его по его кличке – Вампиром).

– Ты в гости? – бросил мне Вампир, быстро глянув в сторону Егора.

– Не, пожить на неделю.

– Ты прошел собеседование?

Я непонимающе покачал головой.

Вампир пожевал губу и переформулировал свой вопрос: