- -
- 100%
- +
– Начинается сезон арбузов! – полушутливо пожаловался я.
Гриша, взглянув на меня, почему-то удивленно заулыбался. Только через пару дней, когда он добавил меня в друзья, я узнал, что в ВК у него был такой ник: «Сезон арбузов». Забавно.
На работе я брал все предложенные мне заказы – иначе мне просто не на что было бы купить себе банку фасоли. И иногда (исключительно ради разнообразия) таинственные алгоритмы «Яндекса» подсовывали мне кое-что интересное. Как вам такое: дотащить пылесос из промзоны на конечную станцию метро? Пешком, даже без велика, без транспортной карты «Подорожник», которую я смогу позволить себе много позже… Тридцать один градус? Два километра пешкодралом – мимо стайки бродячих собак – потом «зайцем» на двух автобусах? «Конечно, я в деле!» Ящик с хрупкой стеклянной тарой – и опять в ебеня? «Уже бегу!»
За такие заказы не брались даже самые дикие и голодные мигранты из Средней Азии. Откуда я это знаю? Да потому, что в первую неделю двое заказчиков назвали меня «героем» и «мужиком». Не хвалюсь, а делаю художественный акцент.
– У меня три дня не хотели брать этот заказ! – восторженно говорила мне заказчица, пока я разгибал спину после подъема удивительно крупногабаритной микроволновки на пятый этаж (в старых жилых домах в Питере, кстати, почти не найдешь лифтов – лифты, как видно, для слабаков).
– Вы настоящий герой! – заявила она.
И эта женщина выдала мне горькую шоколадку, которую я, гордый, сразу потащил в коммуну. Не стал я пугать заказчицу, что пер микроволновку со склада на своих двоих… Вдруг бы с несчастной случился припадок!
Но тут я уже предвижу ваш справедливый вопрос: «Нахуя ты выбрал такую работу?» Дело в том, что еще в Москве, в период очередного завязывания с наркотой, я, смирившись со своей нервной и истеричной натурой, решил: «Никогда я не смогу сидеть в офисе и выслушивать чьи-то приказы». Сколько работ я ни перепробовал – ни одна мне не подошла. Клянусь, я пытался! Ну не могу я прислуживать и подчиняться. Я мечтал об абсолютной свободе. А тут, на курьерке, всегда есть хоть какой-то приемлемый компромисс. К тому же платят за смену на следующий день. Встаешь когда хочешь, включаешь приложение, тебе назначают заказ – и вперед, на летние прогулки по Питеру! Смотришь город, глядишь на людей. До вечера творишь никому не нужные подвиги по сотке рублей штука, приводишь тело в порядок, а потом, поняв, что уже так устал, что можешь накосячить и что-нибудь уронить, просто уходишь с линии («линия» – так это называлось, маршрут, по которому тебя гоняют весь день).
Прогулки успокаивали. И я целыми днями бродил по паркам, перекусывал на поребриках (старался выбирать места поближе к животным – например, пристраивался рядом с бродячими кошками, пугливо смотревшими на меня из водосточных труб), и восторгался фасадами питерских дворцов. А к вечеру, чуть охуевший, но почти счастливый, возвращался в коммуну. А там, напротив больших, неприкрытых занавесками окон, из которых лилось на кухню темно-серое вечернее небо, меня ждали люди.
– Дочитал, – объявил я Грише Шизу через пару дней.
– И как? – спросил он.
– Написано хорошо, – признал я. – Только все слишком идеалистично.
– Да, – сказал Гриша Шиз, чуть пораздумав. – Да, идеалистично…
В «Боло-боло», этой книжке, отпечатанной неясным тиражом, выпущенной то ли канувшим в лету независимым издательством, то ли и вовсе энтузиастами, описывалась модель посткапиталистического, постцивилизованного мира, возвратившегося в условный каменный век. Для достижения нового первобытного строя общество избранных и недовольных лузеров, по замыслу анонимного автора, должно было развалить систему изнутри, чтобы снова счастливо и без вай-фая жить в маленьких племенах-общинах: «боло». В боло каждый человек мог заниматься чем хочет – до тех пор, пока не мешает другому.
Идея эта была настолько печальной и абсурдно-романтичной, что, безусловно, не могла быть призывом к действию. Художествення фантазия с оригинальным словотворчеством (попахивающим чем-то восточным, может, Непалом?), пронизанная едва уловимой тоской и постмодернистски снисходительной самоиронией. Красивая сказка – настолько красивая, что она уже не имела ничего общего с реальностью.
В следующий раз Гриша Шиз подсунул мне другую, на этот раз свою «любимую книгу». Так он представил мне «Исход» Петра Силаева (вроде в начале нулевых «Исход» был даже отмечен на какой-то премии, но, предполагаю, что из-за излишней радикальности не прошел дальше «длинного списка»). А Петр Силаев (Петя Косово), на секундочку, – один из лидеров российского антифа-движения, боровшегося в 2010-х против вырубки Химкинского леса с правительством. Ну, как вы можете догадаться, книга у него была безысходной и не менее, чем «Боло-боло», хоть и иначе, романтичной. Подробно, со смаком, были описаны стычки с ОМОНом, угары панкушных концертов и беспощадные драки с бомжами… На драках, как мне показалось, прямо-таки был сделан упор. Русская чернуха, очень в Гришином духе.
10.
Тем временем подходила к концу первая неделя моего пребывания в коммуне, и, чтобы объяснить вам, почему же я все-таки остался, мне придется познакомить вас с коммунарами. С жителями «Восстания». «Восстанцами», как называли нас в чате трех коммун!
Как вы можете догадаться, если бы мне не понравились люди, то хуй бы я тут задержался. Но случилось так, что на восьмой день работы без выходных я, сэкономив на всем, наскреб-таки Грише Шизу плату за койку еще на две недели вперед. Ну, получается, остался я все-таки из-за людей.
Буду рассказывать о героях, так сказать, в порядке их появления на экране.
Моя соседка, пробивная Дарина (девятнадцатилетняя художница с длинными дредами), приехала в Питер из далекого Дагестана. Сбежала от потенциального жениха, которого ей подыскали родители, чтобы играть на барабанах, рисовать портреты ночью на Невском и расписывать стены в коммуне.
В белой комнате, куда чаще всего селили вписчиков, на постоянной основе жила девочка Ася. Ее я буду звать Асей-со-шлакоблоков. С ней я познакомился уже в первый или, может, во второй день. Заметив мою футболку с Итачи из «Наруто» (ее еще в Москве подарила мне бывшая), Ася принялась меня расспрашивать за матчасть. Мы прошлись с ней до булочной, где она купила себе поесть, и я по пути признался, что, вообще говоря, не силен в аниме.
– Так ты, Саша, позер! – объявила Ася.
Спорить я с ней не стал, но решил все-таки побольше разузнать об этом Итачи, чтобы не опозориться в следующий раз. Все мои знания о парне на футболке сводились к тому, что он самый топовый чел. Знал я это только благодаря моему хорошему другу, Васяю. Он годами доставал меня: «Почитай мангу «Наруто», почитай мангу…» Прямо заеб! Аниме, он, кстати, смотреть не советовал: «там много филлеров».
Ася принялась мне объяснять, что Учиха Итачи («да, он самый крутой!»), шиноби, бывший член Анбу. Он из деревни Скрытого листа.
– Итачи Учиха, – повторял я вслед за Асей, как школьник, – из деревни Сокрытого листа.
– Из деревни Скрытого листа! – нетерпеливо поправляла меня Ася.
Ася-со-шлакоблоков была тихой, спокойной девочкой… если сравнивать с остальными. Чаще всего я заставал ее на кухне, где она слушала лекции, сидя за ноутом. В остальное время она сидела в своем шлакоблоке. Как-то Ася призналась, что написала курсач, используя ChatGPT. Ну, в тихом омуте…
Асин краткий экскурс по вселенной «Наруто» пригодился мне уже в конце второй недели, когда я внезапно решил сгонять в антикафе поиграть в «Мафию». (Собралось человек двадцать. После того, как все наконец усвоили правила, в первую же ночь меня пристрелили). Когда я, разведенный на деньги, рассчитывался за время на стойке, симпатичная девушка, взяв у меня деньги, спросила:
– О, а что у тебя на футболке? Это Саске?
– Это Учиха Итачи из деревни Скрытого листа! – выдал я на одном выдохе.
Она оставила мне свой «Инст»1.
В той же белой комнате одновременно со мной, как вы помните, поселился Вампир, удравший с «Сенной». Персонаж неповторимый: неформал с чрезмерно сектантскими наклонностями (Вампир поначалу доставал меня игрой на блокфлейте), к тому же лучший магазинный вор на «Восстания». По паспорту двадцать два года, но настоящий возраст неизвестен. Бледный, худой. Был, как мне кажется, светоходящим, хотя обычно выползал из комнаты ближе к вечеру, когда я уже возвращался с работы. Я так и не понял, где Вампир спал… может, в одном из занавешенных шлакоблоков-гробов. На воровской промысел он выходил почти каждый вечер, надевая белый халат с яркими разноцветными пятнами. В остальное время (например, на ночные тусовки) облачался во что-то отталкивающе-откровенное: черная кожанка с ремнями и тяжелыми металлическими пряжками, накинутая на оголенный торс. Поначалу с прикидов Вампира я, не скрою, немного охуевал.
Опишу для примера типичную ситуацию с Вампиром. Одна из коммунарок, Маша, попросила его украсть для ее девушки, Лизы, энергетик (потому что у Маши денег было только на еду, а энергетик вроде как необходим для поддержания их отношений). Втроем входим в «Диксон»: мы с Машей идем впереди, Вампир в двух шагах у нас за спиной.
– Только возьми черный «Адреналин», – дает последнее напутствие Маша, когда мы толкаем флажок при входе в магаз.
– Я уже, – отвечает Вампир.
Потом он с невозмутимым видом следует в зал с заморозкой. Долго выбирает себе креветки. Оборачивается и интересуется у Маши:
– Какие лучше, как думаешь?
Маша показывает. Вампир долго вертит упаковку в руках, приценивается, как недовольный покупатель. Наконец сделав выбор, на секунду скрывается из моего поля зрения за стеллажом – и проходит через кассу с пустыми руками. А вы представляете себе упаковку, блядь, креветок? Это не пачку арахиса вынести в шоппере! Нет, в хитро скрученных на поясе рукавах, в складках Вампириного халата определенно была черная дыра для стыренных вещей. Я до сих пор без понятия, куда он засовывал краденое… но уж во всяком случае оно (может, развоплощенное в карманном измерении, в колдовском тумане, сотворенным Вампиром?) потом, ближе к ночи, неизменно материализовалось на общем кухонном столе.
Помню фразу, брошенную Машей, когда мы выходили из магазина. С интересом поглядывая на Вампира, протянувшего ей энергетик, она сказала:
– Я больше никогда не буду в тебе сомневаться!
И раз я вспомнил о Маше с Лизой, расскажу о них поподробней. Они жили в отдельной комнате по соседству со мной. Их называли первыми на «Восстания». Вся тусовка, как я понял, закрутилась после того, как они сюда въехали. На первый взгляд – спокойная «семейная», хоть и неформальная, пара. Просторные футболки, татухи. У обоих выкрашенные в черный волосы. Они исправно платили аренду, не ввязывались в тусовки (поначалу) и почти не появлялись на кухне (потому что, как я думал, им было не за чем участвовать в бессмысленных разглагольствованиях коммунаров). Эта парочка представляла собой маленький оплот кажущегося благополучия и материальной надежности – то есть тех фундаментальных для человека вещей, которые необходимы даже в ебанутой анархопримитивистской коммуне. По крайней мере, таково было мое первое впечатление от девчонок.
Даже теперь, когда я вспоминаю о своих первых днях, на ум сразу приходит следующая сцена с Машей и Лизой: я сижу на кухне в очереди в туалет…
– Кто там? – спрашиваю у Маши, караулящей кого-то прямо у закрытой двери.
– Там Лиза, – тихо отвечает она.
– А! Ты следующая?
Маша качает головой и с улыбкой сообщает:
– Нет, просто мы вместе ходим в туалет. Я ее жду. Мы вообще не разлучаемся.
«Это мило, – думаю я, – но, ебанный в рот, разве не перебор?» Подумал я так, конечно, вспоминая о собственных ошибках. Озвучиваю только первую мысль:
– Это мило…
В то время Маша и Лиза действительно были очень милой, казавшейся неразлучной парой. Возвращаясь с работы и проходя мимо их двери, я нередко становился невольным слушателем их страстных ссор. Обычно спокойные и даже почти нелюдимые, они срались так, что по коммуне летели искры! Шум за их дверью, как я теперь думаю, служил своего рода лакмусовой бумажкой для атмосферы на кухне: если шумят, значит, жди кого-то из них – будут по очереди жаловаться друг на друга. Если все тихо – значит, в ближайшие дни их не увидишь. Маша работала официанткой в ресторане «Суарэ», а Лиза разливала пиво в каком-то круглосуточном баре.
Еще был Антоха. Жил он на постоянке в розовой комнате – ближайшей комнате к кухне. Длинноволосый, понурый, он перемещался по миру исключительно в раздроченных сланцах. Пробовал себя в музыке и даже свел трек для Васили, той девочки с «Сенной», которую я застал в первый день. Любимым развлечением Антохи было посещение магазина «Музторг», где он присматривал примочки для электрогитары.
Вынужден признать, что наше общение с Антохой с самых первых дней как-то не задалось. По этому поводу я, впрочем, не сильно переживал. Я сразу его раскусил: Антоха ведь был музыкантом, так что, прямо как я, любил повыпендриваться на ровном месте.
Сперва он зачем-то попытался обмануть меня по поводу своего возраста. Это была какая-то сложная мета-мета-пост-пост шутка. Загон, смысл которого я так и не понял. Как минимум месяц я искренне думал, что ему двадцать восемь лет… Оказалось, что двадцать. Ну и ладно, мне-то без разницы! В итоге это именно Антоха смутился, когда наконец объявил мне свой настоящий возраст, – выходит, смутился из-за того, что я, мол, не раскусил прикола и поверил его словам. Очень сложная ситуация, в которую лень даже вникать. Думаю, Антоха слишком сильно угорел по метаиронии. Повзрослеет и слезет с нее, это мы проходили.
Кто там дальше?.. Еще одна Ася! Поначалу «на Восстания» жили две Аси… Для удобства я буду называть последнюю (разумеется, в порядке ее появления, а вовсе не по значению) по ее нику – Асей Плаксой.
Высокая (на голову выше меня), с черным каре, она – дикая королева питерских тусовок и хозяйка сумасшедшего лысого кота Шлёпы – врываясь на кухню в коротком черном топике, неизменно наводила какую-то суету.
– Хочу ебаться! – кричала Ася Плакса и, огорченно вздыхая, опадала в кресла.
Или:
– Где мои трусики? Кто спиздил мои трусики?! Гриша-а-а!
В ответ на первое восклицание я, сглатывая слюну, думал, что тоже очень хочу ебаться. А на второе – уже вслух признавался Асе, что у меня, вообще говоря, тоже пропали трусы. Реально: за первую неделю я потерял в коммуне половину своих боксеров! Поверить в таинственное исчезновение Асиных трусиков было несложно, но кому, нахуй, могли понадобиться мои красные, в клеточку, труселя? Нет, правда, объяснение этой тайне, наверно, мне не найти уже никогда.
В общем. Я, едва познакомившись с Асей, сразу понял, что у нее был сложный период (хотя кто вообще станет вписываться в питерскую коммуну не во время сложного периода?). В родном Смоленске Асю бросил любимый мальчик, и теперь, в Питере, она отрывалась по полной: заказывала доставку еды почти каждый день, по ночам тусовалась с друзьями и на регулярной основе воровала готовую еду… исключительно во «Вкусвилле». Как-то она, взглянув на мою постную диету (мяса я почти не ел – было дорого), угостила меня украденными сэндвичами с говядиной.
Ася Плакса мне сразу понравилась. Она была очень эмоциональным человеком, располагала к себе природной открытостью. Какой-то ураган, а не человек.
Помню, как мы с ней говорили о бывших. Ну, о чем же как не об этом – в первые-то дни. У нас обоих был пунктик на этот счет. Понимая, что советы тут не помогут, я все-таки упрямо повторял ей, что нельзя возвращаться к человеку, которому ты больше не нужен. Может быть, это был разговор с самим с собой, точно не знаю.
– Все образуется, все будет хорошо, – размышлял я вслух, пытаясь поверить своим словам. – Я, когда уехал из Москвы, стал себя чувствовать лучше, выглядеть лучше…
– Я тоже в Питере стала чувствовать себя лучше, – кивала Ася. А потом вздыхала, хомяча еду из доставки: – Только я все время жру! Я толстею тут, жру больше всех! Я хочу быть худой: быть высокой и жирной – это полный пиздец… Я худая?
– Ты достаточно худая, – конечно, успокаивали ее все вокруг. И это была чистая правда, только для Аси, как я понимаю, это был вопрос из категории вечных. Когда тебя в родном Смоленске бросает мальчик, ты неизменно ищешь проблему в себе. Даже если ты высокая, красивая и достаточно худая.
У Аси из Смоленска была подруга, Марина из Хабаровска. Она, как мне кажется, никогда не покидала пределов кухни «Восстания». Вокруг Марины постоянно витало шумное облако ненужных слов – Марина была еще та болтушка!
– У нас в Хабаровске, – начинала Марина почти любой разговор, – у нас в Хабаровске, – ну, вы же знаете всю эту историю с Фургалом? – когда люди выходили на улицы, вообще дороги не перекрывали.
– А в Москве менты нас водили по кругу, – вспоминал я историю своего задержания. – Деться было некуда – нас разделили, привели к отелю «Фор Сизонс» и всех повязали.
– А у нас в Хабаровске никого не задерживали, насколько я знаю. У меня точно никого из друзей не арестовывали. Я там, кстати, когда выходила на протест, попала в «телевизор»! Там приехали новостники снимать, и я прямо залетела в кадр. Иду в капюшоне пьяная – и думаю: главное, чтобы меня никто не увидел! Я уже уходить собиралась. И меня прямо в этот момент вдруг о чем-то спрашивают – спрашивают откуда-то сзади, я так сразу не поняла. Я оборачиваюсь, а там камеры и девушка с микрофоном. Вот, посмотри… – И Марина показывала фотографию из какого-то новостного паблика (предположу, что Хабаровского), где она, пьяная, с чуть-чуть очумевшими от неожиданности глазами действительно нависает над журналисткой с микрофоном.
Если Марина не рассказывала ностальгические истории о своем Хабаровске, или страстно не обсуждала поход Пригожина на Москву, или не смотрела на полной громкости Усачева и Каца2, то Марина пыталась зацепить Асю Плаксу… У них были странные отношения.
– Хочу, чтобы кто-то залез мне в трусы! – объявляла Ася в своей неповторимой манере. И если на кухне присутствовала Марина, то тут же начинались порядком смущавшие меня игры с эротическим подтекстом.
Марина предлагала Асе свои услуги – в печально-шутливой форме человека, увязшего в глубокой френдзоне.
– Нет, Марина! Только пацанам можно лезть мне в трусы! – срезала Ася.
– Так я к тебе лезла… Помнишь?
– Так я была пьяная! И, вообще-то, такого не было! – Ася смотрит на собравшихся на кухне и повторяет, будто бы извиняясь: – Такого не было.
От всех этих разговоров у доброй, милой, тревожной и не очень решительной Марины неизменно портилось настроение. Они с Асей дружили по-настоящему, это было понятно, вот только Марине хотелось большего. Это казалось всем очевидным. По-моему, Марине было жизненно необходимо отказаться от своих бессмысленных поползновений, но… в конце концов, если человеку хочется пострадать, то пусть мучает себя сколько угодно.
Клавдия. Клавдия работала официанткой то ли в ресторане «Мейерхольд», то ли в центре Мейерхольда. Простите, я как-то не вник. Может, это одно и то же? Часть ее выручки шла на нужды благотворительного фонда «Ночлежка». Клавдия любила умное кино, носила свободные платья с цветочным принтом (в духе семидесятых) и мечтала однажды поселиться в деревне. На эту тему у нас даже состоялся с ней спор.
– И что ты будешь делать в этой деревне? – спросил я ее как-то ночью, когда мы, прогуливаясь по центру, зигзагами, неторопливо шли в круглосуточный, чтобы купить воды.
Клавдия отвечала пространно, ссылаясь то ли на призвание человека к тишине и труду, то ли на слова великих людей – в основном умерших режиссеров, которых в конце жизни тянуло к земле, к полю и старческому покою. Наши разговоры с ней по большей части никуда не вели, к сожалению. Клавдия умела так широко развернуть свою мысль, что в ней терялись любые тезисы и аргументы. Она, как я думаю, еще искала себя. Во всяком случае, мне показалось, что жить в деревне ей на самом деле не хочется – или, что вероятнее, было еще рано.
Клавдия ходила на оратории «Страсти по Иоанну» и скидывала мне в телегу стихи Леонида Аронзона, которые называла «молитвенным кодом». С ней мы обсуждали Тарковского, африканское и индийское кино… Во всем этом я, правда, был плохо подкован. Что я мог посоветовать ей взамен? Ну, я рекомендовал посмотреть трилогию о мести Пак Чхан Ука… Мой любимый «Олдбой». Так и не знаю: посмотрела ли?
Клавдия была, как я думаю, чуть-чуть испорчена высокой культурой. Я же, чтобы вы понимали, в последнее время находился в периоде Сергея Есенина и Бориса Рыжего. То есть отдавал предпочтение искусству витальному, а не высокоинтеллектуальному. И своей спорной позицией я перед Клавдией бессовестно выпендривался.
Конечно, в коммуне на момент моего приезда жило куда больше людей, но описывать всех и сразу было бы преступлением по отношению к вам. Так что, пока я не увлекся чрезмерно подробными описаниями, я познакомлю вас с последними двумя ребятами. Да, Альбина и Ваня… куда же без них!
Два месяца спустя именно они придут провожать меня на Московский вокзал. И я, не сдержав эмоций, буду сморкаться во влажную салфетку. Тогда я, ведомый неясным романтическим чувством поеду в Тверь на встречу с Варварой… Это Альбина и Ваня, может быть, и из вежливости (а еще по старой коммунарской традиции – провожать уезжающих на вокзал) говорили мне: «Оставайся!» И я чуть не остался. Но поезд все-таки увезет меня в провинцию, где я потеряю все свои вещи (даже ноут и футболку с Гринчем, украденную на «Уделке»), устрою пьяный дебош в воровской общаге и загремлю в обезьянник.
11.
Вечер. Я сижу за столом, поедая спагетти с томатами, красной фасолью и смесью дешевых специй – рецепт, который, должен отметить, к концу моего пребывания будут называть не иначе как фирменным. Скольких коммунаров я накормлю своими спагетти по двадцать рублей порция!
Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что в первые дни я частенько что-то сжигал на плите. То яичницу, то кухонное полотенце… Конечно, случайно, и все же Ася Плакса не уставала на меня вопить: «Саша, ну пиздец! Моя сковородка! Ты испортишь! Пиздец!»
Но к описываемому моменту я был уже в приличной форме. Питерский хаос пошел мне на пользу… И вот я сижу. Ем. Тихий спокойный вечер в середине июля. На кухне семейная атмосфера. Марина, вдоволь насмотревшись своего Каца и немного перевозбудившись от политических новостей, загоняет вечную телегу, которой конца и края не видно. Ася, что-то возмущенно восклицая, гоняется за своим некастрированным котом Шлепой.
– Пиздец! Вы не видели Шлепу?
Кажется, Шлепу она чуть позже найдет под ванной, куда он, такой же дикий, как его хозяйка, неизменно лазал собирать пыль. Второе любимое Шлепино место – это дыра под холодильником. Третье – стеллаж для обуви в коридоре.
Напротив меня, в засиженном красном кресле восседает Вампир. Он жрет стыренные наггетсы, залитые банкой аджики пополам с кабачковой икрой. Все, конечно, подрезано в ближайшем «Диксоне»: ноль рублей порция. На вид блюдо напоминает кровавое месиво, зато замечательно пахнет. Обед хищника, не то что мои спагетти. Я-то на время (исключительно по причине отсутствия денег) был вынужден стать травоядным. Тогда я еще не был настолько охуевшим типом, чтобы нагло воровать. Побаивался поначалу, не скрою.
Сидим. Вдруг Вампир, взглянув на телефон, радостно вскрикивает:
– Ваня приехал! – И тут же, забыв про еду, вскакивает и несется открывать дверь.
На кухне объявляется парень с выкрашенными в красный вьющимися волосами, в долгополом бежевом легком плаще, с тонкими и правильными чертами лица. Кричащий лак на ногтях: красный и синий. Это Ваня, невысокий и симпатичный, настоящий питерский модник. Позже Гриша Шиз скажет мне, что Ваня, вообще говоря, дальний потомок Рюриковичей. С фантазией у Гриши был полный порядок, так что я в эту байку поверил сразу: вот Ваня, не пальцем деланный, а почти наследный князь. Ваня меня сразу очаровал. Из-за этого – я имею в виду, из-за моего повышенного внимания к Ване в первые дни, – у нас с ним возникнет небольшое и милое недопонимание на почве гендерных предпочтений. Ну, тут я сам виноват – чрезмерно увлекся запоздалыми экспериментами. Это любопытная, смешная и немного пикантная история, начавшаяся с совместного похода в гей-бар и завершившаяся, как мне кажется, приездом в коммуну вписочницы-вебкамщицы, с которой я чуть-чуть замутил… Ну, скоро узнаете (хотя тут мне придется опустить кое-какие подробности).