Любимый паж Его Величества или Как достать дракона?

— У нас для вас выгодное предложение по кредитной карт…

— Да!

— Что? — теряется вышколенная на отказах девушка из трубки.

— Да, давайте мне вашу карту, — бодро отзываюсь я. — Записывайте! Власова Василиса Игоревна. Что там дальше? Серия и номер паспорта?

— Э-э… — на том конце провода слышится напряженное пыхтение. — Василиса Игоревна, наш банк…

— Ваш банк, самый лучший и надежный банк на свете с самыми выгодными предложениями! Верю! — будто пионер рапортую я, втискиваясь со своим баулами в калитку.

— Да, не без этого, — мнется девушка. — Но дело в том, что я проверила в базе, и наш банк, оказывается, уже выдал вам карту недавно.

— Оказывается, — эхом пыхчу я в ответ. — Разве это помеха для новой?

— Вообще-то да, — явно дивясь моей недогадливости, выдавливает менеджер. — Прошу простить за беспокойство…

— Эх, какая досада, — вздыхаю я, в очередной раз не позволив собеседнице договорить.

— У меня не вся информация просто сразу подгрузилась, — будто продолжает оправдываться она. — Еще раз приношу извинения.

— Да ничего страшного! — отзываюсь, сбрасывая звонок. — Всегда рада пообщаться.

Бухчу себе под нос, толкая скрипучую дверь, и втаскиваю тяжеленые пакеты в холл родного детского дома.

— Васька! — окликает меня знакомый голос. — Ну чего так поздно-то?

— Дошивалась, мам Вер, — киваю на пакеты. Чет сил совсем не осталось их дальше тащить: — Решила уж закончить с этой партией, и сразу скопом все привезти. А то на такси к вам кататься недешёвое удовольствие.

— Дуреха, — усмехается моя бывшая воспитательница, — а ткани столько накупить – дешевое? Откуда только деньги берешь, если вместо работы целый детдом обшиваешь?

Вера Пална выуживает из пакета пиджак, дошитый мною последним, буквально двумя часами ранее, и довольно цокая, разглядывает мою работу:

— И ткани-то поди дорогие, — переводит на меня взгляд, в котором читается явное подозрение: — Так, ну-ка признавайся, Власова! Ты банк ограбила?

Усмехаюсь. Ну, можно и так сказать. Вернее сразу с десяток.

Ну а чего? Я тут для себя решила, что всему надо говорить «да»! И тут они как повалили звонить. А мне бы почему и не взять эти карточки кредитные? Вроде и работникам банка хорошо – планы закрывают, и я детишкам одежки нашью, — в итоге все вроде как довольны!

— Мам Вер, ну почему вы о нас постоянно сначала плохо думаете? А потом уже разбираться начинаете? — строю жалостливую мордаху.

— Профдеформация, — ухмыляется она. — Ну, иди я тебя обниму, моя маленькая.

И я действительно как маленькая. Сутулюсь, будто вся тяжесть мира на меня навалилась, и я наконец могу расслабиться, прижавшись к маме.

Помниться, когда я была еще воспитанницей, за обнимашками мамы Веры нужно было целую очередь отстоять. Да и то, не слишком она нас этим баловала, а то мог рев подняться на всю комнату.

Зато теперь я особенная. Как ни зайду в гости, так она меня приголубит. Не знаю, что тому виной. То ли мои подарки и гостинцы, ведь директриса все финансирование в карман кладет, и до детей крохи доходят. То ли мое состояние здоровья, что я кажусь ей такой жалкой. То ли и правда скучает по нам. Но это ж какое сердце у человека большое должно быть, чтобы каждого своего выпускника помнить, и тосковать по нему, как по родному человеку.

А может я и правда особенная?

— Устала? — Вера Пална прихватывает меня за плечи и жестко отстраняет от себя, явно желая читать по моему лицу правду. — Ты что и действительно совсем от лечения отказалась?

Киваю, зная, что раз спрашивает, значит уже точно с врачом созванивалась.

— Ну ты бестолочь? — с сомнением спрашивает она, однако в голосе притаилась горечь, которая делает ее слова совсем не обидными, а какими-то щемящими.

Бодро вздергиваю подбородок:

— Не хочу больше, мам Вер, — выдавливаю улыбку. — Они ведь сразу сказали, что поздно нашли эту заразу.

— Поздно-не поздно, но попытаться-то стоило? — вроде как отчитывает.

— А разве я не попыталась? — улыбаюсь, стягивая с головы тоненькую вязанную шапку. — Гляди, как старалась. Аж все волосы от натуги выпали.

Пытаюсь выдавить смех, но выходит какое-то жалкое пыхтение:

— Я ведь тебе обещала, что сделаю все возможное. Сделала. Ну надоело мне в больницах торчать. Так хоть успею в своей новенькой квартирке обжиться. Да малым одежки пошью.

Замолкаю, видя в привычно строгих глазах слезы:

— Говорю же, дуреха бестолковая! — фыркает мама Вера, отворачиваясь от меня. — Я в этот раз тебя тоже с подарками решила встретить.

Она отходит к подоконнику, на котором лежит небольшой пакетик:

— Сама связала, чтобы твоя бестолковая башка не замерзла, — выуживает из пакета красную длинную шапку с огромным белым бубоном: — Во! Дарю!

— Ух ты, — улыбаюсь, тут же нахлобучивая подарок на голову. — Теплая какая! И мягкая!

— Да, я ее в кондиционере специально постирала, чтобы пряжа смягчилась, — хвастает мама Вера, пока я иду к зеркалу, что притаилось на одной из колонн холла.

— Обалдеть, да я же прям гном! — смеюсь от души. — Красота какая! Спасибо, мам Вер! Приду теперь под новый год в ней, малым скажу, что помощник деда мороза.

— Далече еще до нового года. Середина осени только. Так что еще до того пару раз прийти успеешь! — звучит как требование, с одной стороны. А с другой, как напоминание, что до нового года я могу и не дотянуть.

— Ладно! Договорились! — отзываюсь, подхватывая один из пакетов, в котором припасла еды для местных «охранников». — Ну, я пошла. Еще хотела собак заглянуть покормить. Да скоро уже автобус до меня последний.

— Ой, сдались тебе еще эти бродяги, — отмахивается Вера Пална. — Ну, дело твое, — смягчается. — Ты бы может лучше на дискотеку сходила или… не знаю, в путешествие какое отправилась? Раз уж денег на ткань да на гостинцы детям находишь, так лучше бы на себя потратила? Что ты видела, Васька?

— Я детдом видела, мам Вер. И знаю, каково здесь. Если бы не вы… — стряхиваю с себя навалившуюся меланхолию. Не до уныния мне! — В общем лучше детям помогу. Так сказать след от себя оставлю хоть какой-то. А попутешествовать я и в другой жизни успею.

Улыбаюсь во весь рот, давая понять сердобольной женщине, что я в полном порядке. И это действительно так! Если бы люди только знали, насколько прекрасным становится каждый прожитый день, когда эти дни начинаешь считать. Ценность жизни осознается на краю. И я ее осознала, а потому ценю, вместо того чтобы тратить время на поиски справедливости в этом мире.

А еще, я где-то вычитала, что позитивное мышление способно любые болячки исцелить. Так что я искренне верю, что и на новый год приду, и на восьмое марта. И в следующем году тоже!

— Ясно, не жили богато, и не стоит начинать, — по-своему понимает мою исповедь мама Вера. — Оставила уже след, Вась.

Она улыбается и протягивает мне пакет, из которого вытаскивала шапку. Там очевидно еще что-то осталось.

— Машуня говорила, что ты ей снишься. Счастливая. Так что все хорошо будет, — подбадривает.

Принимаю пакет и, чмокнув маму на прощание в щеку, спешу сбежать из своего бывшего дома на улицу.

Заглядываю в кулек, и вытаскиваю из него несколько листов бумаги. В свете уличного фонаря, могу разглядеть детские рисунки, что каждый раз для меня рисуют малые. Вроде в благодарность за новые наряды.

Один рисунок особенно привлекает мое внимание, потому что на нем изображена… скорее всего я. Судя по тому, что на персонаже этой картинки тоже красная гномья шапка, — очевидно мама Вера похвасталась воспитанникам, какой подарок приготовила для меня. А рядом с этим гномом огромный крокодил, почему-то с крыльями. Гном с крокодилом держатся за ручки, что в детском исполнении представляют собой пучок «пальцев» на веточке. И в довершении всего, вокруг этой парочки, голубые точки, будто кто-то просто чихнул краской на этот шедевр.

Это наверно Манюня, засранка, расстаралась. Она мне вечно жениха подобрать пытается. Маленькая, а ушлая какая – жуть!

Интересно, так себе нынешние детки представляют идеальный брак: гном и крокодил?

Смеюсь, скручивая рисунки в трубочку, и засовывая их во внутренний карман своей дутой ветровки.

Сворачиваю за угол здания. Темно уже совсем. Но я пробираюсь вдоль стены на задний двор, где под старым дубом притаилась смастеренная когда-то давно детишками будка.

Меня встречает худющий как велосипед высокий двортерьер.

— Ну, привет, Маршал! А где остальные?

Пес, радостно виляя хвостом, провожает меня до своего дома. Иду за ним, уже не полагаясь на зрение. То ли и правда так темно, то ли меня уже и зрение подводить начало.

Фу, аж голова кружится…

Спотыкаюсь буквально на ровном месте и запутываюсь в собственных ногах. Понимая, что падение уже неизбежно, выставляю перед собой руки, и щурюсь, в ожидании удара.

Ой!

Кажись, я кого-то придавила. Под пальцами ощущается холодная кожа. Замерзли видать песели мои.

Так, а почему собственно собака-то лысая?

Наконец приоткрываю один глаз и… открываю второй, посчитав, что первый-таки ошибся, с распознаванием картинки.

Мужик.

Мои руки так уверенно покоятся на его обнаженной, и надо сказать весьма такой внушительной, груди, что становится немного неловко. Хотя чего там руки. Технически я на полкорпуса улеглась на бедолагу.

Неужто зашибла? Иначе чего он не шевелится?

Или он тут такой и лежал?

Ой, мамочки-Верочки…

Подскакиваю на ноги не в силах оторвать глаз от распластавшегося передо мной мужика. Косматая башка вместе с темной длиннющей бородой, и растрепанная одежда, подсказывают, что передо мной обычный Ростовский бомж. За всем этим безобразием совершенно не разглядеть лица. Однако форма тела покоя не дает. Будто этот бомж только что из спортзала вышел.

Щурюсь, когда мерещится, что на натруженной коже, будто какой-то иней сверкает. Пытаюсь проморгаться, но ничего не помогает, перед глазами какие-то навязчивые искорки.

Холодновато конечно, но не настолько, чтобы этот бедолага заиндевел прямо.

И чего ему на территории детдома понадобилось? Может он в будке спал?

А чего он не шевелится-то? Надеюсь живой хоть?

Как-то не по себе становится. Может, замерз напрочь? Блин-блин, наверно маму Веру лучше позвать!

— Эй, бедолажный? — срывающимся на писк голосом выдавливаю я, осторожно подпихивая бродягу носком своего ботинка.

Мои слова почему-то отбиваются эхом. А до меня наконец доходит, что я как-то подозрительно хорошо могу разглядеть мужика, хотя до этого с трудом угадала в темноте Маршала. Будто кто-то зажег рядом мириады свечей…

Отшатываюсь от предположительного трупа и в шоке раскрываю рот, обнаружив над головой своды не пойми откуда взявшегося темного мраморного зала, по углам которого словно звезды светятся небольшие огоньки.

Черт возьми, похоже, позитивное мышление не сработало. И я все-таки умерла…

Вот блин! Походу статьи из интернета-таки обманули!

Ну, допустим!

Тогда че это за мужик? Нам с каким-то бомжом досталась одна комната на двоих в чистилище что ли?

— Эй, уважаемый почивший? — предпринимаю я попытку, снова нависая над мужчиной.

Ну а чего уж бояться, раз мы, так сказать, оба не слишком-то живы.

Ноль реакции.

А может это жнец смерти на отдыхе?

— Товарищ жнец? — не теряю я надежды найти, как эта штуковина включается.

Все-таки в компании всяко поприятнее будет, нежели одной тут теперь вечность куковать. В конце концов, возможно бродяга-то этот как раз уже в курсе каких-то здешних правил и устоев.

Признаться, я уже не раз представляла себе, как оно будет, с тех самых пор, как врачи мне дали понять, что я безнадежна.

Нет, конечно, изначально я была в отчаянии! Плакала и убивалась, не хотела этого признавать «как же так, я такая молодая, жизни не видела, не справедливо» и бла-бла, а затем пришли привычные для любого конфликта стадии торга и наконец, принятия.

Так что теперь я несказанно рада, что все произошло вот так безболезненно и быстро. Главное, что успела одежду для мелких маме Вере отдать.

Ну вот, сожалеть получается не о чем, значит злым духом мне точно не бывать. А вот этот мужик определенно сошел бы за какую-нибудь нечисть.

— Екробанихчек… — слышится неразборчивое мычание.

И я автоматически включаюсь обратно к загробной жизни, и падаю на колени, только теперь обнаружив, что пол-то в этом склепе тоже весьма холодный и весьма мраморный.

Блин, вообще-то больно! Это что еще за дела такие? Как насчет бестелесной формы? Эфемерности души? И отсутствия боли?

Походу, и тут статьи из интернета обманули.

Мой сосед по склепу лежит все так же неподвижно, будто и не он вовсе мычал. Осматриваю его с ног до головы, на наличие видимых повреждений. При таком освещении не особо-то углядишь, но так скажем, зияющей дыры в его груди не обнаруживается. Вернее обнаруживается, но только в пострадавшей рубахе, что словно от времени разваливаться начала, обнажая могучую грудь.

Ох уж эта грудь… Прекрасен загробный мир, раз уж у меня либидо восстанавливаться начало. Да так начало, что какой-то бродяга полуживой кажется весьма сносным.

Эх, нелегко умирать девственницей. Тфу ты, Васька!

Глава 2. Ты и мертвого своим пением разбудишь!

Не придумав ничего лучше, чтобы привести в чувства своего соседа по склепу, зажимаю ему нос, и жду, пока он захочет вздохнуть.

Секунды вырастают до минут, а он все не сдается. Вот черт, неужели показалось?

Хотя наверно это было заведомо идиотской идеей, ждать, пока нечто загробное пожелает дышать. Ладно, зайдем с другой стороны.

Набираю полные легкие воздуха и во всю мощь своего не самого звучного голоса, пропеваю:

— Вставай страна огромная!

Ну а что? Раз уж обычные приемы на него не действуют, прибегаем к… необычным. Мама Вера мне всегда говорила, что я своим пением и мертвого поднять сумею.

Походу тоже обманула. Мой сосед по склепу все еще лежит – не шелохнётся.

Так, и чего мне с ним прикажете делать?

Как там в моем любимом сериале про врачей? Первым делом пульс проверить?

Тянусь к обездвиженному телу, подсовывая руку под длинную бороду, и не успеваю дотянуться до шеи, как моя рука натыкается на какой-то упругий предмет, торчащий ориентировочно из-под ключицы бедолажного. Одергиваю руку от неожиданности.

— Тичан… — наконец замечаю слабое шевеление губ своего товарища по несчастью. — Чой…

Последнее звучит, как предсмертный вздох, нежели как что-то членораздельное.

— Хоть чой, хоть ни чой, а пора просыпаться уже!

Снова мерещится, будто у него под кожей синие всполохи сияют. Вся грудь, — я не то, чтобы его разглядываю, — едва заметно покрывается рваным узором, какой я видала в интернете у людей, которых молнией шибануло. Может это наказание какое? От самого… Ой, мамочки-Верочки.

— Вот это налакаются и помирают от белой горячки, — ворчу я, пытаясь рассмотреть под густой черной бородой, что за фигня торчит из этого горе-электроника. — Может тебя и спасать-то не положено. Но что уж поделаешь. Если что, скажем, что я новенькая, и правил не знала.

Пульс щупать уже все равно смысла нет. Да и опять-таки: ну кто таким в загробном мире занимается, Вась?!

Спокойно, к этому просто нужно привыкнуть.

— Тичан! — сквозь зубы рычит бродяга, будто из последних сил, однако даже не пытаясь шевельнуться.

Блин, нерусский что ли?

Это было бы не очень хорошо, если учесть, что нам тут вдвоем куковать бесчисленное количество вечностей. Было бы приятно иметь возможность с кем-то пообщаться. Хотя, думаю, у меня будет достаточно времени, чтобы научить бедолажного русскому языку.

Начнем по порядку. Надо бы ему дееспособного состояния придать. А то лежит, пыхтит и светится, как морозный узор на свету. О, точно! А я все понять не могла, чего мне эти завихрения на его груди напоминаю. Может он действительно замерз насмерть?

Ладно, с этим потом разберемся. Думаю, стоит для начала эту штуковину из его груди-таки вынуть, может тогда и удастся перейти к изучению языков.

Но руководствуясь моим любимым сериалом: все, что воткнуто в живое тело, не стоит так бездумно высовывать. Однако, технически – он уже не живое тело, значит убить его еще раз я вряд ли смогу. Ведь так?

Пока не передумала, запускаю руку под бороду, и одним рывком выдергиваю сомнительный предмет из груди товарища. Да так легко этот предмет пошел, что я аж на задницу осаживаюсь, с удивлением взирая на извлеченное инородное тело.

Блин. Это ручка. Старенькая такая. Потертый красный пластик даже немного потрескался. Зато с переключающимися стержнями.

И на кой черт она ему понадобилась, да еще и в таком положении относительно его тела?

В голове сразу обрисовалась картинка, как в тот самый момент, когда я намеревалась, — сама того не подозревая, — перенестись из собачей будки в царство небесное, ну или подземное, где-то на другом конце планеты пара забулдыг перепили и устроили драку, да не на жизнь, а… Ну в общем и так понятно. В итоге, по моей теории, моего нового друга этой самой ручкой собутыльник и заколол. А потом оставил доходить на морозе. Вот и дошел, Морозко.

Ну вот, а я-то из-за болезни слегла, и даже никакого сувенира не прихватила.

— Ммм, — раздается мучительный стон.

Переключаю внимание с ручки на ее владельца, что уже пытается сесть, очевидно, еще больше подмерзнув на натуралистично ледяном мраморном полу.

Значит, не добила? Ну, слава тебе господи!

Бездумно подаюсь вперед и обнимаю столь бесценного, в сложившихся обстоятельствах, бродягу за шею, попутно едва не заваливая его обратно:

— Миленький мой, живой, — не совсем уместное в данном случае замечание должно быть, но оно сейчас достаточно емко отражает разницу между хладным мычащим телом посреди этой не слишком-то уютной гробницы, и уже куда более подвижным созданием. — Ты не волнуйся, я тебя языку научу, будем с тобой в города играть…

В мои плечи довольно жестко, и на удивление уверенно, — для без пяти минут мертвеца, — вцепляются огромные ладони. Бродяга отстраняет меня от себя, и заглядывает в глаза, своими льдисто-голубыми. Потрясающе…

А он красавчик. Хотя это еще слабо сказано, относительно идеальных черт его грозного лица. Побрей, да помой, и хоть на подиум выпускай, еще и с такой мощной фигурой, которая мне все покоя не дает.

Красивый бродяга наконец размыкает свои чувственные губы:

— Ты еще… — начинает он охрипшим голосом, — что за черт?

Глава 3. Гордый метр шестьдесят, требующий к себе уважения

— О, так вы говорите по-русски? — удивляюсь я. — Я не черт! Я – Вася. Хотя, признаться, вы мне попервой тоже какой-то нечистью показались. Но это я от неожиданности просто. Знаете ведь, никогда нельзя быть готовым к такому делу – сколько не готовься… Ой, а вы ведь должно быть еще и не осознали, где находитесь?

— Гном что ли? — будто абсолютно игнорируя мою попытку наладить контакт, бормочет красивый бродяга, слегка поворачивая меня в своих руках, словно изучая неведомый фрукт на вопрос его съедобности. — Обычно они любят всякую чушь нести. Мелкий, бестолковый. Да и колпак похожий.

Он звучит так рассудительно, что я невольно начинаю подумывать, а не гном ли я часом? Так, стоп! Колпак может и правда похожий, а вот все остальное: ничего это не чушь! И не такая уж я мелкая, как-никак метр шестьдесят наберется!

— С чего это бестолковый? — хмурюсь, выбираясь из рук неблагодарного, и поднимаюсь на ноги.

— Потому что тянул слишком долго с тем, чтобы из меня эту штуковину вытащить! — грозно заявляет он и кивает на шариковую ручку, что все еще в моих руках: — Я несколько раз попросить успел! Ты этого ждал? Хотел заставить дракона молить?!

О, так мы еще и ненормальные? Ну, или же у нас настолько завышенное самомнение?

«Дракон» весьма бодро вскакивает вслед за мной на ноги, и я буквально рот открываю, явно недооценив его в лежачем положении.

Оу, ну так и быть, вынуждена признать еще один пункт, кроме колпака. Относительно такого великана мои метр с кепкой и правда – гном. Он словно скала нависает надо мной.

— Отвечай! Как ты тут оказался, смерд?! Пришел убедиться, что я умер?! — рокочет косматый, вынуждая меня пятиться.

Ну, приехали. Уже начинаю подумывать, что не стоило-то мне ручку трогать.

Ладно, надо попробовать переиграть:

— Уважаемый, я вас впервые вижу, и какое право вы имеете так неуважительно обращаться к незнакомому человеку? — вздёргиваю подбородок, стараясь казаться не менее грозной, чем этот выскочка.

Ну и что, что передо мной злющий шкаф, бугрящийся мышцами? Я, знаете ли, тоже не пальцем деланная, знаю правила таких игр. Хоть детдом, хоть загробная жизнь, — если сразу себя не показать, то и не получишь никакого уважения! В конце концов, еще раз убить меня он не сможет…

Вздрагиваю, когда косматый громила в один шаг преодолевает расстояние между нами и с яростью вцепляется в мое горло:

— Ты хоть знаешь, с кем говоришь, щенок?! — грохочет его голос, отбиваясь эхом от каменных стен огромного зала.

…или сможет…

По крайней мере, его рука на моей шее ощущается весьма угрожающе для моего здоровья. Позвоночник того и гляди норовит в трусы высыпаться. И ноги! Черт, мои ноги уже оторвались от земли!

Вот это в нем дури! Одной рукой такое выделывать.

И тут я задумалась. А я ведь и правда, не знаю, с кем говорю…

Может он демон какой?! Ой, мамочки-Верочки! Вот так попала.

— Из-звините, — выдавливаю хрипло. — Но я действительно не в курсе, кто вы.

Чувствую, как под ногами снова появляется твёрдость мрамора. А безумец, подозрительно щурясь, изучает мое лицо:

— Правда, не знаешь?

Киваю усердно, хоть мне и мешает огромная ладонь, что все еще лежит на моей шее.

Еще одна порция изучающих манипуляций со стороны безумца, и я наконец получаю жданную свободу, и могу вдоволь прокашляться.

— Малец совсем, — заключает ненормальный. — Тебя должно быть и в миру тогда еще не было.

— Чего? — зачем-то переспрашиваю.

— Говорю, не родился ты еще наверно, когда меня здесь заточили.

— Заточили?

Вот блин, я же не высвободила демона какого?

— Сожрать тебя что ли? — равнодушно размышляет вслух мой недружелюбный сосед по склепу.

— Это зачем еще?!

— Голоден я.

— Так чего ж меня сразу?

— А кого прикажешь? В этой каменной гробнице ни одной травинки, чтобы поживиться, — разводит руками.

Звучит вполне правдоподобно.

Не улыбается мне перспективка, оказавшись в загробной жизни, быть съеденной каким-то сомнительным Люцифером бомжеватой наружности. Мысли идут на опережение:

— У меня найдется! — выпаливаю я, под этим пристальным взглядом чувствуя себя десертом на витрине перед бальзаковской дамой отчаянно желающей придерживаться своей диеты.

Юркаю под огромной ручищей, что очевидно намеревалась уже схватить меня, и отыскиваю на полу свой пакет, — слава богу, — с припасами для приютских дворняг.

— Вот! — протягиваю Люциферу. — Там немного, но может хватит на первое время, чтобы не обязательно было меня есть?

Принимает из моих рук «дар», и выуживает из пакета буханку вчерашнего хлеба, что я покупаю всякий раз в ларьке у дома, перед поездкой в детдом. И молочные сосиски самые дешёвенькие, что на вкус не лучше туалетной бумаги.

Демон принюхивается, и очевидно найдя мое подношение сносным, вгрызается в кирпичик: