Светофор, шушера и другие граждане

Глава

Проза со своей неповторимой формой и содержанием.

У Николаенко фразы действительно похожи на тонкие штрихи черной капиллярной ручки, которой она создает свои незабываемые графические фантазии.

Не каждый может похвастаться собственным миром. Даже если это писатель. Иногда откроешь и – ба, знакомые всё лица! Здесь, у Льва Николаевича (Николая Васильевича, Михаила Афанасьевича, etc), ты уже бывал. А вот про Александру Николаенко такого не скажешь. Мир у нее точно свой. Кого-то он оставит равнодушным. Кто-то даже ногами затопает от возмущения – что, мол, за бред? Но кое-кто, уверен, непременно захочет там поселиться.

Светофор, шушера и другие граждане

Мы жили по ту сторону неба, и вам иногда казалось, что нас нет вовсе.

Но мы были рядом. Мы плакали вместе с вами, и вместе с вами мы улыбались.

От ужаса, стоя с вами на крыше, мы закрывали глаза. И крылья не спасали нас от падения.

Мы помним запах асфальта после дождя.

Мы слышим, как скрипит под вашими ногами крещенский снег.

Как волны набегают на берег.

Как оглушительно в топленом июльском солнце у воды стрекочут кузнечики.

Как белы березовые струны.

Как тянутся к звездам рыжие языки костра.

И как щиплет глаза от дыма.

Как пахнет в доме яблочным пирогом.

Что лежит в бабушкиной шкатулке.

Как сквозь кленовое золото сверкает сапфировый атлас.

Как июньский ветер гонит вдоль тротуаров тополиную вату.

И как на черную землю ложится черемуховая скатерть.

Мы знаем, как больно.

Мы знаем, как страшно.

Мы слышим, как поздней ночью воет за вашими окнами вьюга.

Как вязнут ваши шаги в осенней, ноябрьской стыни.

Как крутит февральская поземь.

Как тихо бывает в доме. Повсюду. На всей земле.

Когда дует ветер, а в глаза летит снег.

Когда нет сил смотреть вперед, и хочется опустить капюшон и повернуть обратно, чтобы утро смотрело в спину.

Когда небо лежит на крышах и не может подняться, как сырое колючее одеяло.

Когда в темноте тают фонари, а под ногами ничего не остается, кроме ржавых люков, чужих следов и льда.

Помните о нас.

Мы всегда с вами.

Мы вас не покинем.

МГКБ 1

«…Вообразите себе, доктор, такую картину!» – говорил, пришептывая и испуганно озираясь, Илья Ильич Покусаев, выпучивая на доктора нижнюю губу и отчаянно взмахивая светлыми ресницами.

Доктор, Асмодей Иштарович Фенриц (заведующий кафедрой досудебной психиатрии «МГКБ» № 1), уютный, румяный человечек, в домашнем вязаном свитере под халат, с брюшком и лысинкой в проборе, смотрел на Илью Ильича ласково и слушал его внимательно, как заботливая мать выслушивает свое больное дитя.

Время от времени Асмодей Иштарович понимающе кивал, с удовольствием прищелкивая языком, и делал пометки в карте больного.

Илья Ильич продолжал:

«Выхожу я вчера вечером, после смены – я по специальности арматурщик (работаю вахтенным методом) и выхожу в седьмом часу – из подземного перехода на метро Октябрьское поле, в сторону торгового центра „Пятое Авеню“, где продуктовые палатки. Думаю купить пирожки с капустой к чаю…»

Асмодей Иштарович прищелкнул. Илья Ильич продолжал:

«…Под ногами снежные хляби. Чавкает. Не знаю, что они добавляют в эти осадки, но у них такая смесь получается, что вся обувь, простите, коту под хвост…» – Илья Ильич выпучил губу в ожидании одобрения.

Доктор понимающе кивнул.

«Под хлябями лед. Ужасный ветрила, в лицо снежные колючки… Порядочная холодрыга…» – Илья Ильич обхватил себя рукавами за плечи и зябко передернулся.

Асмодей Иштарович прищелкнул. Илья Ильич продолжал:

«И тут, не поверите, вижу я их…»

Доктор заинтересованно приподнял бровь и сделал в карте пометку.

«То есть не знаю даже, как и сказать…» – Илья Ильич растерянно умолк, беспомощно размахивая ресницами.

Асмодей Иштарович ободряюще кивнул. Илья Ильич продолжал:

«…Прохожие, конечно, все как обычно, кто на встречу, кто обгоняет в направлении остановки. На углу, у светофора, такси, еще кое-какой народец у палаток топчется, „Табак, пиво-воды-хлеб“, очереденка с хвостиком у „Шурма-хачапури-пончики“, и освещение при этом хорошее. Не экономят на горожанах: фонари, витрины, гирлянды. Вывески. Это, говорю, все как обычно, и тут, значит, простите, вижу я вдруг… Они!..»

Тут Илья Ильич насупился, закопошился. Заозирался. И вдруг притих, пронзительно сверля лоб доктора маленькими злыми, недоверчивыми глазами.

Асмодей Иштарович улыбнулся. Его румяные щеки благодушно поехали вверх, в окулярах сверкнули веселые искорки.

Илья Ильич со свистом вздохнул… И продолжал:

«Можете мне не верить. Я тоже сперва как-то не очень, знаете ли… То есть думаю, все, мол, можете меня выносить вверх кармашками, у меня белая горячка. По земле болезнь – птичий грипп, вчера в новостях передавали, что одна женщина из города Калинина пала жертвой этой напасти. Ну и я, видимо, тоже. Пал. Так я подумал.

Но они… Они себе, скажу я вам, скачут ни на что не взирая. Главная же неприятность в том, что все остальное, кроме них, как обычно. И если бы не они, я и вовсе бы не подумал, что приболел. Горло не болит, в голове не кружится. И все мысли у меня, как у нормальных людей…»

Асмодей Иштарович прищелкнул.

Илья Ильич пояснил:

«…Хочу сказать, я еще помню, что вышел из перехода на эту сторону, где палатки, за капустными пирожками. И что мне потом обратно, через дорогу, к 61-му троллейбусу. Или к девятнадцатому, какой первый подойдет, мне это, в общем, не важно, они после моей остановки только в разные стороны едут: 61-му только до 62-й больницы. А 19-й до Крылатских холмов…»

Асмодей Иштарович внес что-то в карту, бросил взгляд на часы и нетерпеливо защелкал кнопочкой «Паркера».

Илья Ильич понял и заторопился:

«Значит, это я еще помню, и все остальное со мной в порядке.

Если бы, как я и говорю, не они.

Но они скачут. Некоторые сидят на ступеньках. У книжного магазина несколько столпилось. Шепчутся. Что-то, вижу, выдумывают.

Некоторые на козырьках.

На троллейбусных проводах, простите, как обезьяны качаются и под ногами шныряют…»

Илья Ильич опять боязливо оглянулся. Спина его сморщилась. Нижняя губа зашлепала. Замахали ресницы.

Асмодей Иштарович посмотрел на Покусаева с любопытством. Прищелкнул. Одобряюще закивал.

Илья Ильич продолжал:

«На вид они, доктор, скажу я вам, ничего такого особенного. Вроде крысенышей или дамских собачек. Небольшие. То есть не так чтобы очень небольшие. А честно сказать… Всякие.

Например, у табачного киоска такой кабанюка сидел, что не приведи господи.

Пятак, рыло, глазюки красные – угольки, сидит и думает, пакость такая, что я его, собаку, не вижу!»

Илья Ильич вдруг с удовольствием хмыкнул. Но тут же скис, снова опасливо заозирался. И продолжал:

«Потом я смотрю, идет мне навстречу гражданин, вполне себе ничего, прилично одетый, в куртке. А на плече у него сидит такая шушера! На дохлую кошку похожа.

Шушера, в общем, на плече сидит у прохожего, и ничего себе, я вам скажу, шушера… Тоже здоровенная. Правда, чуть поменьше того кабанюки, что у табачного киоска торчал, но тоже ничего себе кикимора.

Вроде как катается. А он, этот бедняга, ни слухом ни духом.

Я ему, конечно, ничего говорить не стал. Я тоже не очень люблю, когда ко мне всякие ненормальные на улице пристают. У нас, особенно у метро, всякие любят приставать к прохожим…»

Илья Ильич взглядом призвал доктора к пониманию.

Асмодей Иштарович понимающе кивнул.

«Если бы вот вам, например, доктор, – продолжал Илья Ильич доверчиво, откупоривая ногтем лак с письменного стола доктора, – кто-нибудь сказал, что у вас на плече сидит шушера? Разве вы бы поверили?..»

Доктор усмехнулся, отрицательно покачал головой, признавая очевидное.

«…И я ничего говорить тому гражданину не стал. Он бы еще подумал, что я того (Илья Ильич покрутил у веска). С катушек в ниточку…

И я иду дальше, только стараюсь на хвосты этой пакости не наступать. Хотя сложно, конечно. До того этой дряни под ногами много. Просто так и шныряют! Так и шныряют!»

Илья Ильич изобразил шныряние шушер глазами. Зрачки его быстро забегали. Ресницы затрепетали.

Асмодей Иштарович понимающе цокнул.

Илья Ильич продолжал:

«…Через дорогу туда-сюда, из пакетов с продуктами высовываются, из карманов торчат.

На остановке тоже видимо-невидимо…

Бегают, значит, они. Копошатся. Думают, их никто не видит. В обнимочку на люках канализационных сидят, греются. Точно кошки.

И вот, я думаю, ладно. Ясное дело, что мне то ли мерещится это все, то ли снится. Проснусь, и никакой больше шушеры…»

Илья Ильич посмотрел в лоб доктора с обреченной усмешкой.

Доктор сделал запись. Илья Ильич продолжал:

«И вот, только я этим себя успокоил. И стал ходить смотреть, какие есть журналы с газетами в палатке печати (и делаю при этом такой вид, что я их не вижу, шушер этих), как все нормальные люди…

Потому что, доктор, я вдруг подумал, что если они, шушеры, вдруг поймут, что я их заметил, то мне несдобровать. Мне почему-то так показалось, доктор, что им это может прийтись не по вкусу. И не понравится. И хожу себе, возле „Союзпечати“, жду троллейбуса и делаю, значит, вид. Что ничего такого.

Как вдруг, говорю, одна эта пакость, шмокодявка, шасть! И мне прямо с фонаря за шиворот! И под пальто…»

Илья Ильич сжался на стуле в комочек, беспомощно заморгал, спрятал голову к себе в колени и замолчал.

Асмодей Иштарович пощелкал кнопочкой «Паркера».

Илья Ильич продолжал глухо, из-за колен:

«Кто такое выдержит, доктор, я даже не знаю, тут, доктор, нужно иметь стальные нервы. Тут нужна выдержка. Самообладание.

Она (шмокодявка), вероятно, думала, что я ничего не замечу. Что я стерплю. Сделаю вид, что это оно так и надо.

Я, может быть, и сделал бы такой вид, а потом дома ее из пальто – и в окошко, на улицу вытряхнул. Но ведь у нее – Господи, твоя воля! – коготочки! Она шуршать и бегать.

Она что-то там стрекотать.

То ли у нее щетинка такая колючая, то ли усики, но у меня, честно скажу, волосы стали дыбом…»

Илья Ильич высунул голову из коленей и с тоскливым отчаянием посмотрел на доктора. В глазах несчастного помешанного стояли мутные слезы. Зрачки косили в разные стороны. Губы дергались и дрожали.

Асмодей Иштарович сделал запись и прищелкнул.

Илья Ильич продолжал:

«И тут я закричал…. Содрал я, доктор, пальто и давай ее, эту пакость, прямо там, на остановке, из одежды вытряхивать. Я ее вытряхиваю, а она, гадина такая хитрая, видимо, сообразила, что я ее заметил, и уже не в пальто, а под пиджак забилась. Я пиджак тоже сдернул, трясу! Трясу что есть мочи. И женщину какую-то попросил, помогите, мол, Бога ради, снимите с меня эту пиявку, а то я, ей-богу, терпеть не могу.

Только зря напугал гражданку. Она бежать.

Тут я чувствую, шушера где-то уже на коже шебуршит, в области лопаток.

Я и рубашку содрал. Содрал я рубашку, кричу, верчусь как оглашенный… а отодрать ее не могу. Руки сзади не достают. Это как когда почесать спину хочется, и чешется, доктор, всегда именно в том месте, где не достать.

Или как, например, укусить себя за локоть…

Только зря я все это, доктор, затеял. Надо, видно, мне было до дому дотерпеть.

Потому что все эти (они) те, что на троллейбусных проводах, и те, что на козырьке печати, и на крышах которые, на люках и подоконниках, они все ко мне. Они все на меня набросились, и они меня облепили…

Повалили на землю. Скрутили. Одна в рот залезла, чтобы я не орал. Несколько в уши.

Скрутили и потащили они меня… к канализационному люку. Мелкие держали крышку, а те, что покрепче, – заталкивали..

Притащили, они меня так, доктор, к их главному…»

Илья Ильич громко булькнул кадыком. Глаза его округлились, в них стоял ужас.

Асмодей Иштарович щелкнул.

Илья Ильич собрался с духом и продолжал:

«…Этот главный у них, Господи ты Боже мой, такой страх, что не приведи мамочки.

Сидит он, значит, бурдюк бурдюком, за письменным столом сидит, в кресле. А морда, доктор, у него волчья, и глаза у него желтые, доктор, страшенные! Без зрачка.

Они (те, что меня тащили) нажаловались ему на меня. Ему, вижу, очень то, что они ему нашептали, не понравилось.

И он им велел связать меня крепко-накрепко и сделать мне неизвестный укол…» – всхлипнул Илья Ильич.

Асмодей Иштарович понимающе покивал.

Илья Ильич продолжал:

«После этого укола я ничего не помню. И чувствую себя значительно лучше. Их больше не видел. Хотя проверить под кроватью и в тумбочке мне не дали санитары».

Илья Ильич с робкой надеждой заглянул в глаза доктору.

Асмодей Иштарович покачал головой. Ласково улыбнулся. Прищелкнул.

Язык у профессора досудебной психиатрической экспертизы оказался узкий и ярко красный, с двойной пимпочкой на конце.

Изо рта доктора при улыбке высунулись клычки.

«…Вот, и у вас, доктор, – прошептал Илья Ильич, взмахивая бледными ресницами, – простите, тоже, кажется, что-то изо рта лезет…» – завершил свой рассказ Илья Ильич Покусаев и вдруг с душераздирающим криком бросился через письменный стол плашмя, душить Асмодея Иштаровича.

Доктор вжал кнопку экстренного вызова. В кабинет вбежали санитары. Илью Ильича крепко треснули по затылку дубинкой, оторвали от доктора, заломили ему руки за спину, одели в смирительное, уложили на каталку, защелкнули на запястьях и щиколотках ремни и увезли…

Спустя полчаса после инцидента Асмодей Иштарович Фенриц, заведующий кафедрой досудебной психиатрии «МГКБ» № 1, вернулся из буфета в свой кабинет. Насвистывая, доктор пару раз, бодро потирая ладони, прошелся от угла к углу, снял медицинский халат. Аккуратно разгладив складки, повесил на плечики в платяной шкаф. Присел за письменный стол, задумчиво пощелкал в воздухе кнопочкой «Паркера» и записал в карту помешанного Ильи Ильича Покусаева дополнительные необходимые медицинские процедуры.

После чего доктор вытянул под столом ноги, задрав локти за голову, потянулся, крякнул от удовольствия и туфлей о туфлю снял с копыт башмаки.

Бульвар Карбышева22.2.199

Молодой человек, самой непримечательной наружности, замотанный в шарф неопределенного цвета и в оранжевом пуховике (таком старом, что из него торчали перья), быстро шел (скорее бежал) по улице Народного ополчения в сторону Карамышевской набережной.

Молодого человека с самого утра преследовали неприятности.

(Из тех, какие обычно преследуют, или же встречают всех молодых людей, торопящихся в нужную им сторону.)

Никогда нельзя забывать о «чертях спешащих»: это проворные, шустрые, как обезьяны, бесцветные существа; годами живут они в светофорах, лишь бы переключить свет на красный.

В лифтах, чтобы отвечать из кнопки диспетчера скрипом и скрежетом.

В кабинках водителей троллейбусов и автобусов, чтобы захлопнуть перед чьим-нибудь носом дверь.

В будильниках, чтобы зазвонить тогда, когда уже слишком поздно или еще слишком рано.

В ящиках трюмо, чтобы спрятать ключи, паспорт, страховой полис или кошелек.

В зеркалах трельяжей, чтобы плюнуть в ответ.

Перебежать дорогу черной кошкой.

Перегородить на парковке выезд.

Раскопать яму.

Припорошить снежком гололед.

Открыть люк.

Организовать объезд.

Шлепнуться сосулькой или целым подъездным козырьком…

Да-да: это очень трудолюбивые, беспокойные, суетливые черти, никогда не знающие покоя.

Свои пакости они повторяют из года в год, из зимы в зиму, не изобретая ничего нового.

Посты ГИБДД…

Фонарные столбы.

Очереди на заправку.

Стертые тормозные колодки, и прочее, и прочее, и прочее – вот их запатентованная специфика.

К несчастью, эти живучие, неистребимые, как рытвины на дорогах, злобные альбиносы своими мелкими пакостями наносят гораздо больше вреда человечеству, чем хитроумные черти высшего уровня.

О! Если б вы только видели, какая тьма этих мерзких шепелявых тварей сидит на плечах людей, сбежавшихся к месту аварии! Это их крысьи мордашки высовываются из окон маршруток, в ожидании увидеть хоть что-нибудь любопытное (не размазало ли кого-нибудь по асфальту).

А сколько их, вместе с дымом пожара, выпрыгивает из окон и скачет по раскаленным подоконникам, играя лапчонками в ладушки.

Их мерзкие тельца по горло в слезах и человеческом горе. Их шерстка слиплась от крови и воняет горелым мясом.

Они ужасны. Но с ними ничего не поделаешь. Они плодятся самым простейшим из всех простейших способом. Ибо они – черти злых человеческих мыслей.

А их очень много. Гораздо больше, чем на первый взгляд кажется. И да, конечно, они невидимы.

Разве вы когда-нибудь видели свои злые мысли? Так-то.

Но вернемся к нашему герою, что спешит по улице Народного ополчения. В сторону Карамышевской набережной.

Итак, это длинный молодой человек, самой непримечательной наружности, в оранжевом пуховике с торчащими из баллона перьями.

В правой руке нашего молодого человека полиэтиленовый крепкий пакет, с двойными ручками, для прочности. На пакете оранжевая эмблема «Пицца к вам мчится» с адресом ресторана «Пиццакваммчится» и телефоном отдела заказов и доставки.

В пакете у спешащего молодого человека битком этих коробок с «Пиццакваммчицами», из чего легко можно заключить, что этот молодой человек курьер отдела доставки.

Навстречу курьеру летят с холодным жужжанием снежные пчелы. Потрепанные кроссовки его то и дело оскользаются в наледях. Ветер выдирает из руки курьера пакет с «Пиццакваммчицами», раздувая полиэтилен парусом. Светофор при его приближении мгновенно переключается на красный. На беднягу курьера подают с крыш сосульки, тротуар ему то и дело перебегают невесть откуда взявшиеся черные кошки (или коты, неизвестно). Собачонки бросаются к его ногам с диким пещерным визгом, желая разодрать в клочья джинсы, и так далее, и так далее, и так далее.

Однако мы, имея сейчас такую странную возможность, пожалуй, приглядимся к этому курьеру как следует…

Вот он подходит к переходу на ту сторону Народного ополчения. Светофор, перекресток. Самое чертячье место.

Светофор, разумеется, тут же сменяет для молодого человека желтый сигнал на красный.

И тут…

Незаметный щелчок озябших от снега пальцев, и красный фонарь, неохотно, но очень быстро (можно сказать пугливо) переключается на зеленого человечка.

Не глядя по сторонам (а это следует делать на наших перекрестках непременно) молодой человек бежит через дорогу. И вот (чего и следовало ожидать, надо было смотреть по сторонам!) на беднягу доставщика, слева, во весь свист несется черная тонированная БМВ номером С-А-666ТА-Н-А.

Ах! Ну, сейчас ему будет на орехи! С восторгом думают зрители и черти дорожных улиц.

Однако странно…

Вот тонированная красотка СА666ТАНА летит в сторону Карамышевской, а наш счастливчик курьер, как ни в чем не бывало, размахивая длинными ногами и своим пакетом с «Пиццакваммчицами», сутулясь от ветра, уже спешит в направлении Бульвара генерала Карбышева.

Вот он спешит, этот странный курьер, мимо здания районного суда, и к нему, неторопливой походкой хозяина жизни, направляется полицейский, в отличном теплом дутике, и лицо его из тех, какие никогда не бывают разными.

Очень странно, господин полицейский! Ведь этот молодой человек самой обыкновенной русой наружности, и по пакету видно, что это просто спешит вовремя выдать заказ доставщик пицц.

Быть может, господин полицейский, вы надеетесь поживиться одной из коробок курьера? (Что ж, это, знаем, бывает.)

Однако не тут-то было.

Вот он стоит, бедняга, растерянный, смотрит в спину оранжевой куртки (такой старой, что из нее торчат перья), голодный и недоумевающий.

Прощайте, господин, желающий поживиться за чужой счет!

Неудачи вам и в следующем нехорошем деле!

Курьер уже на бульваре. Курьер у подъезда.

Вот он торопливо сверяется с адресом, выданным диспетчером.

Генерала Карбышева. 22.2.199.

И быстро набирает домофонный номер.

Теперь скачками по лестнице.

Вверх, чтобы уже без всяких лифтовых неожиданностей.

Сверяется со временем.

Фух!..

Успел.

Молодой человек улыбается и звонит в дверь.

Вика (очень симпатичная кареглазая барышня, шестнадцати лет) вздрагивает и рассыпает украденные из бабушкиной тумбочки таблетки «Рогипнола» по кухне.

«Кто это может быть?» – родители возвращаются с работы около восьми. А сейчас только два.

Она только вернулась из школы. Она видела, как под фикусом рекреации Сашка целуется с Ленкой. С этим невозможно жить.

Звонок повторяется.

Вика, задвинув таблетки тапочком под буфет и наспех заметя остальные в мусорный совок, идет открывать.

– Кто?

– Отдел доставки «Пиццакваммчится».

– Какая еще «Пиццакваммчица»?

– Бульвар генерала Карбышева. 22.2.199. На ваш адрес заказ. «Маргарита» три сыра.

– Я ничего не заказывала!

– Заказ оплачен.

– Кем?!

– Не знаю, девушка, мое дело доставка.

И она открывает дверь.

Молодой человек протягивает растерявшейся Вике квитанцию: «Пожалуйста, распишитесь в доставке».

Пицца пахнет ослепительно.

Вика расписывается и, захлопнув за курьером дверь, улыбаясь, несет «Маргариту» на кухню.

Наступая на последнюю таблетку тапочком.

Кто эта Ленка? Кто Сашка?! – Виктория Николаевна Светлова, детский кардиохирург Института сердечно-сосудистой хирургии на Ленинском, мама двух дочек и сына, наш Ангел, Виктория Николаевна, разве вспомнит?

А если и вспомнит вдруг, когда дочки на ужин закажут пиццу.

То вздрогнет.

И пальцами коснется крестика на груди.

Молодой человек спешит дальше.

У него еще несколько недоставленных пицц.

К тому же диспетчер постоянно отправляет на старенький «Алкател» новые сообщения.

Доброе дело

Привязался как-то на троллейбусном кругу к одному человеку черт и думает: «Побегу-ка-я, пожалуй, вот за этим, плохоньким лопухом, и что-нибудь ему по дороге натворю; подножку, может, подставлю или еще чего, будет у меня знать»! – так он подумал, этот черт.