Лесная ведьма для горе-принца

Лавка травницы в городе Наирдж

Натия

Ее лавка дивно пахла травами. Чабрецом, мятой. Горьковатой полынью. Немного цветами, немного терпкой дубовой корой. Как будто в лес вошел, а он так и поселился в сердце. Натия с любовью протирала пыль с каждой полочки, и выметала грязь из-под всех шкафов, напевая себе под нос старую колыбельную.

Натия пела, не замечая ничего вокруг, благо, с самого утра в ее уютную лавочку трав и лекарств мало кто заглядывал. Жители маленького городка Наирдж предпочитали приходить под вечер, хоть тогда и приходилось стоять в очереди к прилавку и ждать, пока улыбчивая, чуть полноватая травница дойдёт, и начнёт задавать вопросы по его беде.

Заходил к ней, к примеру, сапожник, и просил:

— Да мне бы настою от боли-то, голова побаливать начинает по вечерам, видать, от безделья. Работаю мало! Можно? — и потупится, глаза отведя от внимательного взгляда голубых глаз травницы.

А она улыбалась, по-матерински ласково, хоть и в дочери старому Джефферею годилась, и говорила в ответ:

— Можно-то можно, но хорошо ли освещена твоя лавка? Различаешь ли ты строчки, когда работаешь по ночам?

— А эт причем? — почесал тогда Джефферей лысую макушку, и удивлённо посмотрел на Натию. Уж не сошла ли она с ума от своей странной жизни, да от прогулок лесных?

— Важно это, поверь хорошей травнице, — улыбнулась она. — Так хватает света?

— Так нетути, куда уж мне? Свечи жечь дорого, а темнеет нынче быстро, зима близится, — снова почесавшись, сказал он.

— Попробуй купить свечи, и работать вечером только при свете. Увидишь, больше не понадобится настой, голова пройдёт, и глаза зоркими дольше останутся, — серьезно проговорила она, да и выставила сапожника из лавки. Не предложив тому настоя или травы какой. Он сперва обиделся, но затем совету последовал, справедливо решив, что хуже не станет точно.

А спустя неделю вернулся в лавку, и крепко обнял Натию, да так, что косточки хрустнули.

— Задушишь, Джефферей! — рассмеялась она. — За что ты меня так? — и улыбнулась до ушей, отчего он даже немного покраснел.

— Так это… — стушевался сапожник. — Помог твой совет. Ты волшебница! Не болит больше ни голова, ни глаза. Даже тратиться на свечи теперь не жаль!

Ради таких моментов она свои советы и давала. Бескорыстно. И вспоминая, всегда улыбалась и пела, прямо как сейчас. Даже уборка шла легко, и Натия словно не замечала, как исчезают пыль и грязь, и воцаряется почти идеальная для небольшой лавчонки чистота.

Мелодии, что она мурлыкала себе под нос, да общий светлый настрой на еще один замечательный день, как будто помогали, и даже убираться было приятнее. Так и у матушки было, и у бабки, да ляжет тело ее на мягкие перины за Гранью. От них Натия и переняла свое жизнелюбие. Да и помогать людям тоже они учили. И советы мудрых старших женщин пока что Натию не подводили, жаль лишь, что ни с одной из них на этом свете больше не поговорить. Могла она, конечно, и к мертвым обратиться, но без необходимости не стала бы. Нечего тревожить их покой, они его сполна заслужили, выстрадали.

Лавка была еще закрыта, ведь солнце только-только начало окрашивать небо нежно-розовым цветом. Натия рассчитывала успеть закончить приборку и смешать несколько самых ходовых лечебных составов. Да и кузнецу мазь от ревматизма она так и не справила, а это не дело, он давно просил. Чего она не ожидала, утонув в своих мыслях, так это громкого стука в тяжелую дубовую дверь, прикрытую на засов. В такое время? И кто ж ломится?

Натия замерла, рассчитывая, что неведомые посетители хотя бы представятся, и не прогадала, даже подивившись ведовской интуиции:

— Открывай! Именем Всемилостивого Солнца! Ведьма, сдавшаяся добровольно, очистится и уйдет к Свету! — услышала она громкий грудной бас, и отскочила от двери. Как же хорошо, что за тяжелым дубом мало что слышно, а пути отхода у нее давно имелись! Алые Рясы добрались и до Наирджа, что же это делается-то?!

Она бросила метлу и вздрогнула от показавшегося теперь слишком громкого звука. Сумка с отварами… куда же она ее положила-то?! Натия заметалась по лавке в поисках нужных вещей, ухитряясь, впрочем, не производить совершенно никакого шума. И как повезло, что у нее всего одно окно! Да и то кривое и мутное. А она огорчалась, что не освоила эту науку — волшебством стекло создавать. Но даже это на пользу пошло, не в убыль.

Наконец, давно подготовленная на такой — не очень вероятный, как ей казалось, — случай сумка была найдена. Почему-то под шкафом с заготовленными микстурами от простуды, но разбираться и вспоминать, отчего так, у Натии времени теперь не было. Кабы не начали дверь выбивать…

Словно в ответ на ее мысли, в дверь застучали ещё громче. Мужчина за дверью — а среди алых ряс женщин сроду не водилось — явно рассчитывал, что ему все же откроют добровольно, а хозяйка, к примеру, занята и не слышит. Натии это было на руку, и она, с сумкой в руках, быстро прошмыгнула в подвал. Эх, как жаль покидать насиженное место-то! И трав столько сушилось, и настои подготавливались, и… да даже колбасу, которую мясник в благодарность принес, и ту оставлять жалко было!

Впрочем, ее-то как раз Натия и не оставила — кинула в холщовый мешок. Вместе с парой голов сыра, куском вяленого мяса и краюхой хлеба. А мешок — в сумку убрала. Та, конечно, потяжелела, но в первое время к людям теперь лучше не выходить, а кушать хочется. Придется потом былое вспоминать… Проклятые Алые Рясы!

В этот момент, она отчетливо услышала, как дверь в лавку пытаются вынести чем-то крепки и тяжелым, похожим на большое бревно. Ну-ну, это у них немало времени займет, а она пока удерет. Ишь, чего удумали, к Свету ее уносить! Через костер. Сами пусть туда входят, а её оставят в покое. Хорошо, что люк в подвал коврик прикрывает, тоже небольшая — а задержка, а ей всякий миг важен, пока они сообразят, куда ведьма делась.

А уж то, что в подвале еще один лаз есть, ведущий в пещеру за городом, это они долго соображать будут. Благо, Натия и не рассказывала о нем почти никому, только, разве что, Джефферею? Оставалось лишь надеяться, что сапожник не выдаст. И зачем она ему тогда рассказала? Нет, Натия помнила, зачем — чтоб не переживал, если вдруг Алые Рясы до их городка доберутся, спокойно им рассказал, в какой лавке «ведьма» торгует, не подвергая себя и остальных риску. Но как бы ей это теперь не вышло боком! Вдруг попадется новенький старательный послушник, и решит пытать горожан, даже если, что они ведьму сразу сдали, ведьмы на месте не найдя? С них станется, это Натия знала, и не только по слухам. Эх, бабушка-бабушка…

От воспоминаний о прошлом даже слезы на глазах выступили, но Натия быстро их отогнала, сердито встряхнув головой. Не время! Мешок взяла, еду взяла, ковриком люк прикрыла — ведьма она или не ведьма? — ничего не забыла. Можно давать деру, прямиком в пещеры за городом.

А встречаться с Алыми ой как не хотелось! Тем паче, что и волшебство у ее рода всегда было созидательное, и соседей пугать ответным колдовством не хотелось. Нет, Натия могла бы, скажем, плющ прорастить прямо сквозь разлюбезных охотников на ведьм — им бы мало не показалось, но плющ же тоже живой, ему больно будет. Жаль его.

Или лесных медведей позвать, чтобы задрали горе-охотников. Могла? Могла. Даже рыбу хищную по их души призвать могла, коли реками удрать попытаются! Но сколько тех медведей и рыб погибнет, прежде чем они отобьются? И не испугает ли это горожан? Не дай боги, решат, что правы Алые, и от ведьм жди одной только беды! Она-то уже выросла и о себе позаботиться может, а вот молоденькие ведьмочки в лесах пока выживать не способны, люди им рядом нужны. А разве смогут они жить с теми, кто их боится?

Нет, только побег, другие варианты Натия решила приберечь на тот случай, если совсем выхода не останется. Вот догонят — тогда получат сполна, а если нет — так она их потом выморит из города своего, рукою в перчатке, не кулаком. Во имя мира между будущими ведьмами и обычными людьми. Да ведь вымрут же Рясы рано или поздно? А если репутацию к тому времени подмочить, обратно не вернешь!

Наконец, подгоняемая своими же возмущенными мыслями, Натия добралась до входа в пещеру за чертой города. Отодвинула массивный булыжник выше ее роста, загораживающий проход, и нос к носу столкнулась… с Джеффереем! Он что, ждал ее тут? А с какой целью?

— Мастерица-ведьма, к тебе Алые Рясы пожаловали, лавку твою разнести ужо успели. Помню, просила их не останавливать, коли что, но помочь-то я тебе могу, правда же? — быстро заговорил сапожник прежде чем, как она успела хоть что-нибудь слово пискнуть.

На глаза Натии навернулись слезы. Любят ее все же в Наирдже, в беде бросать не хотят, несмотря на такой риск! Аж на сердце потеплело у ведьмы. Не сразу нашлась, что ответить старому другу:

— Так не просила я помощи… — робко, как никогда раньше, начала она. — Заслышала, что дверь в мою лавку ломают, и бросилась наутёк, да и все. Я знала, что так может быть, Джефферей, — она огладила платье и губы облизнула в волнении. Беспокоятся! Не все в этом мире потеряно!

— Да где ж вам, ведьмам, помощи у простых смертных-то просить? — проворчал сапожник. — Сами все узнаем и сами поможем, стал-быть, как госпожа ведьма нашим детям и нам самим помогала, не просючи ничего взамен! Мы туточки тебе котомку собрали с припасами. Знаю, у тебя и своего имеется, да долгая дорога без пищи кончается быстро. И еще — коли бежать будешь, беги на север, в леса предгорные. Алые там медведей видели и лезть боятся, а ведьма всяко с живностью уговор найдет. Да и мы их… того, на юг направим. Лучше бы еще куда, да не отправятся, окаянные!

От этой доброй отповеди она даже на шаг назад отступила. А Джефферей сразу же всучил ей плетеную заплечную котомку, доверху набитую снедью, и стоило ей открыть рот — Натия и сама не знала, то ли поблагодарить, то ли отказаться, — как он сердито проворчал:

— Не приму отказ! Обижусь! Бери и беги с миром, и да помогут тебе боги, госпожа ведьма. А этим… красномордым — муравейник под задницу и медведя навстречу!

Натия рассмеялась. Джефферей никогда на ругательства не скупился, но это… Она улыбнулась, поставила собранную горожанами котомку наземь, и крепко обняла старого сапожника.

— Век вас не забуду! Спасибо и тебе, и всем прочим. А сейчас возвращайся к родным, Джефферей! Нечего давать Алым повод к тебе присмотреться поближе, внучата мне гибели любимого деда не простят!

В уголках голубых глаз старика она заметила блеснувшие слезы, но он только молча обнял ее в ответ, кивнул, и, не прощаясь быстрым шагом пошел назад. А Натия нацепила котомку, помахала ладошкой ему вслед, да и отправилась, как и сказал Джефферей, в сторону леса предгорного. Всяко стихия родная, так еще и Алым Рясам там боязно, а это ей на руку.

Глава 2. Слом. Аметис

Сапфировый дворец, город Миертин

Аметис

У Аметиса день не задался с самого утра. Мало того, что тщательно распланированный Его Величеством поход он провалил — в дороге он с этим смирился и даже речь уже приготовил — так еще и часть войска по дороге дезертировала во время ночного привала. И чтоб он знал, куда солдаты подевались! Ясно было, что перемешались с местным людом, да только искать их как, дезертиров проклятых? Не вламываться же в каждый дом? Аметис не сомневался: папенька бы так и сделал, но сам он не мог и не хотел нарушать покой верных подданных ради кучки беглецов.

По правде сказать, он их понимал. Не будь Аметис принцем, пусть и всего-навсего третьим по старшинству — он и сам бы удрал, только его б и видели. К книгам и путешествиям. Эх! Да только кто его спрашивал, чего он там хочет? Родился принцем — изволь соответствовать. И неважно, что никто не выбирает, кем родиться. Ты сам и твои желания не важны. Лишь титул и долг, долг и титул. И гнетущая необходимость во всем подчиняться отцу, конечно.

Люди, мимо которых он проходил, улыбались принцу с колдовскими аметистовыми глазами, за которые он когда-то получил свое имя. Но сам он не видел никого вокруг, глядя на уши своего вороного коня, и не переставая думать о том, как отец воспримет его поражение. И ничего хорошего ему в голову не приходило, а потому посреди царственного лба залегла вертикальная морщинка, а в глубине глаз поселилась мутная, тяжелая обреченность.

Если бы не эскорт, обязательный для человека его положения, он наверняка упал бы с лошади или врезался в кого-нибудь. Но к счастью, верные люди вели его прямиком во дворец, а горожане расступались, давая дорогу своему принцу. От тяжелых мыслей глаза его стали тусклыми, а предстоящая публичная порка — даром, что лишь словесная — заставляла Аметиса все больше погружаться в себя. Он повторял будущую речь в голове, но как ни крутил слова и фразы, все одно понимал: отец будет в ярости, и снова окатит ледяным презрением, нимало не смущаясь собственных придворных.

И вот бесконечные извилистые улицы Миертина, мощенные тяжелым гранитом, привели Аметиса и его свиту туда, куда и должны были. В Сапфировый дворец. Как и всегда, Аметис первым делом бросил взгляд на оконные витражи, сложенные из множества кусочков синего стекла, прошелся взглядом по темным камням, и статуям предков с глазами-сапфирами, а затем снова уставился на уши собственной лошади. Смотреть на людей ему не хотелось. Мало того, что они его несколько пугали, так еще и за поражение уже грызло изнутри нечто подозрительно похожее на чувство вины. Он не справился. Подвел их. И отца тоже, хотя это как раз было неудивительно. Отца его поступки расстраивали почти всегда.

Перед воротами дворца принц хотел было остановиться, но Ханс, слуга, шустро бросился стучать. И куда быстрее, чем хотелось бы Аметису, в ответ на стук Ханса ворота отворились, пропуская всю процессию внутрь. Его явно ждали, но давали понять, что поражение — не тот результат, с которым отпрыск королевской фамилии имел право вернуться домой, рассчитывая после этого на радушную встречу своей семьи и подданных отца. Ему демонстративно не оставили открытыми ворота заранее. В этом был весь отец. Наказать непутевого сына даже такой, казалось бы, малостью.

Аметис смотрел бы на уши лошади и дальше, но во дворе родового замка, то есть, простите, дворца, пришлось спешиться и передать верного Ворона в руки конюха. А дальше — только на своих двоих, что вынуждало несколько более внимательно смотреть на дорогу. Впрочем, на придворных он все так же старался взгляда не поднимать, и вообще оставался занят собственными мыслями. В них было как минимум уютнее.

Однако, как бы ему ни хотелось отсрочить свой позор, а ноги сами собой — при некоторой помощи знакомого с его характером придворного камердинера — принесли Аметиса в тронный зал, где отец, по обыкновению, давал публичные аудиенции. Прежде чем он, в нарушение всех правил этикета, вошел, непредставленным, мэтр Амаль — камердинер короля — взял его за руку, вынуждая остановиться. Как только Аметис послушно замер, мэтр откашлялся и зычным, противным голосом, долетавшим до каждого уголка зала, способного вместить пару сотен лошадей, объявил:

— Его Высочество Аметис Неокаенный, третий принц рода Альтанна, прибыл к Вашему Величеству на доклад!

Отец молча кивнул — что обыкновенно было признаком крайнего раздражения — и Аметис послушно выступил вперед, ощутив, как потеют ладони и начинают дрожать руки. Сколько бы он ни репетировал этот разговор, однако множество пар глаз, уставившихся на него — и в основном, увы, отнюдь не дружелюбно — да и сам мрачный взгляд льдисто-голубых глаз отца никак не настраивали на хоть сколько-нибудь радостный лад. Аметис подозревал, что, стоит ему открыть рот, как он начнет запинаться, и опозорится еще больше. И потому он молчал, не в силах вымолвить ни слова.

— Мы ждем вашего доклада, сын наш, — холодно проговорил Его Величество Дионетис Третий. В такие моменты принц даже мысленно не мог назвать его отцом, зато чувствовал, как горло сжимает ужас. Однако король не оставил ему шансов, продолжив:

— Мы могли бы удовольствоваться докладом гонца, прибежавшего с вестью о вашем поражении, но мы желаем знать подробности из уст того, кому было поручено принести нам и нашему государству победу!

Аметис чувствовал, как впиваются ему в спину взгляды придворных, и понимал, что они ждут его позора с радостью стервятников, кружащихся на поле брани. Так было всегда, третий принц не раз и не два становился шутом для знати. Конечно, они не могли смеяться над Аметисом в открытую — отец не позволил бы такого пренебрежительного отношения к королевской фамилии, но запомнить и потом высмеять за спиной, в кулуарных беседах, не только могли, но и постоянно так поступали.

А уж этому король никак не препятствовал, полагая, что свою репутацию его сын должен спасать самостоятельно. И никого не волновало, что он не полководец, а ученый. Иной раз, Его Величество даже язвительно проходился по исследованиям Аметиса и говорил, что, не будь тот его сыном, отдал бы его за эту ересь Алым Рясам, и поэтому должен он благодарить уж за то, что титул принца служит оберегом, ведь корона священна и непогрешима, а кровь королей на эшафотах не льется.

И вдруг это внезапно нахлынувшее воспоминание так разозлило младшего принца, что он заговорил без всякого страха и малейшей запинки, да еще и произнёс вовсе не то, что собирался. Не оправдания, но правду, в какую искренне и твердо верил:

— Ваше Величество, отец. Вы желаете знать, почему я потерпел поражение, верно? — начал он, и тон, которым заговорил обычно кроткий, стеснительный принц, заставил цвет двора глазеть на него куда пристальнее обыкновенного, да еще и вздрогнуть, чего с ними случалось чаще от слов отца или его наследника, нежели от слов младшего сына. Аметис же решительно продолжал, а клокочущая внутри него злость словно бы сыто облизнулась, довольная произведенным эффектом.

— Оттого Ваш сын принес Вам поражение, что из Вас, отец мой, никудышный руководитель! — обвинительно бросил он, и Его Величество настолько удивился, что не сподобился перебить.

— Вы поручили вести войска человеку, который многократно признавался в том, что не является полководцем, что этим даром Бог-Отец обделил его от рождения, и все, что он может посоветовать войскам — это умирать поменьше! Я сотни раз говорил Вам, что я ученый, а не военный стратег. И вместо того, чтобы отправить в этот проклятый поход того, кто способен и с втрое меньшим войском принести победу, вы отправили меня! Это Ваш, отец, в первую очередь Ваш промах, как никудышного правителя, потому что правитель кудышный никогда не отправит придворного лекаря чинить пушки, а кузнеца — лечить раненых, как не будет рачительная хозяйка забивать гвозди с помощью мужней подзорной трубы, привезенной из дальних странствий. Вы сами меня учили: государь для королевства — что игрок для шахмат, и как он фигуры использует, такой результат и получит. Я предупреждал: я не справлюсь, я не знаю, как избавить Северные Острова от пиратской напасти. Я долго ломал голову, приложил все имеющиеся силы, и все равно не справился. Но я предупреждал об этом! И тем снимаю с себя вину. Вините себя, отец. И в поражении, и в том, что заставили меня выступать с докладом публично, — и стоило ему договорить последние слова, как решимость покинула Аметиса, и он ощутил острое желание спрятаться где-нибудь за троном, чтобы ни слова, ни взгляд отца не достигли его.

К удивлению принца, отец снял с рук белоснежные перчатки, которые не снимал публично почти никогда, и медленно, но как будто торжественно, похлопал своему третьему отпрыску. Это был единственный звук, который нарушил мертвую тишину тронного зала, и Аметису стало совсем не по себе. Стоит отдать принцу должное, он не сбежал, а стоял перед Дионетисом прямо, и даже смотрел отцу в глаза, хоть те и выражали что-то странное, нечитаемое и оттого пугающее.

Пауза, казавшаяся бесконечной, и нарушаемая лишь редкими хлопками королевских ладоней, наконец завершилась холодным, но все же не столь холодным, как вначале, голосом Его Величества:

— Что ж, сын мой, ты доказал, что в твоих жилах все же течет моя кровь и кровь наших славных предков. У меня были основания в этом сомневаться, когда ты дрожал и запинался, словно писарь, забывший, как читать. Теперь их нет. Этого довольно. Но за неуважение ко мне, и публичную выдачу сведений, не предназначенных для кого-либо, кроме членов королевской семьи, я отлучаю тебя от двора на срок в две недели. Не считая времени, затраченного на дорогу. Ты должен будешь проследовать в имение, выделенное тебе при рождении. И нет, я не позволю тебе забрать книги. Наказание должно быть приведено в исполнение немедленно. Ты покинешь двор сам, или мне приставить к тебе верных людей? — несмотря на то, что его наказывали, в голосе отца Аметис слышал непривычную гордость. Правда, радоваться не спешил — без книг, да еще в глуши, что он будет делать эти две недели?! Считать птиц? Но ответил, конечно, как подобает принцу.

— Сам, отец. Я отдам распоряжение слугам, чтобы они отправились следом. В Имении Наирдж живут лишь сторож и кухарка, я не слишком часто там появлялся в последнее время.

— Заодно и в порядок его приведешь, — царственным кивком подтвердил король. — У тебя два часа. Что же касается твоего, гм, доклада… Я не буду впредь отправлять тебя с войском. По крайней мере до тех пор, пока ты тщательно не проштудируешь те труды именитых стратегов, что посоветует Мастер Тэов. Но это будет уже после твоего возвращения, разумеется. Можешь быть свободен, сын мой.

Аметису ничего не оставалось, кроме как коротко кивнуть и удалиться. И хотя отец, по сути, отправил его в ссылку, он почему-то улыбался. С самого детства третьему принцу никогда не удавалось сделать так, чтобы папа — его папа, а не злой и страшный король Дионетис — выглянул из-под королевской мантии хоть самую малость. А теперь вдруг это получилось. Немного. Он просто придумал ему такое наказание, какое дал бы в детстве, и заговорил с ним как король с верноподданным, а как отец с сыном. И это было уже немало.

У Аметиса не было желания штудировать труды стратегов, но поговорить с когда-то горячо любимым папой хотелось неимоверно. Настолько, что он даже готов был две недели скучать без своих книг. Придворные же, рассчитывавшие поглумиться над «неудачным» принцем, ничего не поняли, и так и стояли молча, ошарашенные странным разговором отца и сына. Аметис же улыбался, даже когда раздавал распоряжения своим слугам, и в кои-то веки замечал людей вокруг, тем самым весьма их удивляя.

Глава 3. Сюрпризы. Натия

Где-то в лесах Наирджа

Натия

Долго возились Алые Рясы в Наирдже. Весь город вверх дном перевернули, всех опросили, даже Джефферея допросили три раза, хотя он, по совету Натии, сдал её ещё в самый первый раз. А хода, что ведьма использовала, не нашли. То ли ей сама Магия помогала, то ли ума охотникам на ведьм не хватило, чтобы тайный ход отыскать, но для них Натия как сквозь землю провалилась, да так, что даже подола ее платья они разглядеть не успели.

Повезло жителям Наирджа — во владениях, принадлежащих, пусть и в основном формально, младшему сыну короля, Алые устраивать своих знаменитых жестоких допросов не рискнули. Не могли так рисковать, опасаясь, что их орден лишится поддержки короля. И не зря, поскольку Его Величество на расправу был весьма скор, и жалеть бывших союзников не стал бы ни в коем разе. Это Натии на руку и сыграло, хоть она и не знала об этом.

Не так уж и быстро скрывался из виду полюбившийся ведьме городок, шла Натия на своих двоих, и магию не использовала, чтобы ищеек Алых не привлечь. И хоть мерзкие Рясы даже не догадывались, куда могла деться сбежавшая из города ведьма, но мешкать ей не следовало все равно, и Натия это отлично понимала. А потому шла, не останавливаясь, днем и ночью, и даже колбасу свою жевала на бегу, не рискуя присесть и на пять минут. Мало ли, вдруг её настигнет особо рьяный Алый, мечтающий поймать свою первую ведьму поскорее?

Конечно, она могла от них отбиться. И по большому счету это им стоило опасаться самой настоящей ведьмы, а вовсе не наоборот. Но тогда бы в тихий, сонный Наирдж прислали бы огромный отряд из столицы, всех друзей и знакомых Натии допросили бы, да не по одному разу, и не гнушаясь пытками, если ответы не пришлись бы по вкусу. Проще было уйти в лес.