Тень твоих ресниц

Катя сидела на полу скромного бабушкиного домика и бездумно перебирала пряди волос. Своих волос. Из просто русых ставших какими-то золотистыми, лучше, чем до болезни. Значит, так выглядит расплата чужой кровью? Не просто получи то, что попросила, но лучше, чем было. Ярче, красивее, интереснее. Пока та, другая — мучительно истекала кровью на алтаре.

Почему-то ей было намного легче это принять, когда она думала, что не знакома с жертвой. Почему-то убить кого-то постороннего, да еще и не своими руками, чтобы избавиться от немочи и боли — не было для неё так страшно. Но разве это правильно? Разве так её учила бабушка?

Катя помнила, как Вадим шептал ей. Что бабушка и умерла практически всеми покинутая, и кроме внучки-студентки некому было о ней позаботиться. Так стоило ли учиться у той, кто даже свою жизнь не смог устроить хоть сколько-нибудь хорошо? Разве это похоже на последствия правильной, праведной жизни? Скорее уж на наказание.

А теперь она сидела на полу, и понимала, что, если разобраться — это она убийца. Это с её согласия было совершено преступление. Которое, конечно, никто и никогда не докажет — кто в России вообще верит в мистику? Но грех на душе от этого никуда не делся. Да и есть ли она, та душа?

Катя уронила голову на руки и в голос заревела. Можно было сказать, что у неё не было выбора. Можно было сказать самой себе, что это не она, что она не могла отвечать за себя — сознание мутилось от боли. Тогда она бы и душу дьяволу отдала, лишь бы это прекратилось. Она ведь просила — убей. Но это его не устраивало. Вадим не хотел, чтобы она умирала.

Если зажмуриться, казалось, что весь бабушкин домик, который она знала до последней деревянной доски или клочка ткани — пропитан кровью. Ею даже пахло в воздухе. Как во дворе, пока был жив дед, когда он забивал корову или свинью. Густой, мясной запах, который будил внутреннего хищника. С металлической ноткой, терпкий. Катю вырвало прямо на ковёр, и она отползла по полу на чистые от ткани доски.

Повеяло холодом. Она обернулась. За спиной стоял Он. Уже не такой, каким она его увидела при первой встрече, но такой, каким он был теперь на самом деле. Волосы приобрели оттенок вранова крыла, черты лица заострились, очки больше не были нужны. А сам — весь какой-то угловатый. Он даже перемещался странно, порой изгибая голову как сова, порой поворачиваясь так, как человек повернуться не мог — всем туловищем. От него веяло смертью. И одним этим обликом он как будто стремился заранее ответить на невысказанный вопрос.

Но Катя всё же спросила, вытирая слёзы тыльной стороной ладони:

— Это ты убил Ларису? — из горла вырвался хрип, и она закашлялась.

Вадим быстро пожал плечами, и чуть улыбнулся.

— Мне нужна была здоровая молодая женщина примерно твоего возраста. Она подходила.

Катю снова затошнило. Она закашлялась. Это не болезнь возвращалась, это самое её существо переворачивалось наизнанку. Вадим подошел к ней, придержал волосы, и достал из черной сумки-саквояжа, что была при нём, большой платок.

— Ну-ну, не стоит так нервно реагировать. Она бы тебя жалеть не стала, поверь мне, — ласково сказал он, вытирая всё, что испачкалось. Без малейшей брезгливости, он отнёс испачканный платок в мусорное ведро, ополоснул руки в кухонной раковине, и вновь вернулся в большую комнату на первом этаже.

Катя села на пол и обхватила себя руками, пытаясь избавиться от вездесущего холода. Вадим взял с любимого её бабушкой кресла тёплый красный плед, и укрыл ей плечи. Она глухо пробормотала:

— Ты убил свою бывшую девушку, и так просто говоришь мне об этом?!

Вадим посмотрел на нее. Губы улыбались, а глаза оставались холодными, словно сталь. Прямо под их цвет. Последнее время он часто так улыбался. Ей — реже, но и ей тоже. Как она вообще могла пойти на это? А Вадим сел на кухонный стул, глубоко вздохнул, словно говоря, что она дурочка и не понимает, как правильно себя вести. И предельно спокойным, ровным тоном ответил:

— Ты — мой якорь, Катя. Я не могу тебе лгать, даже если очень захочу. Так что, если ты не хочешь знать ответы на какие-то вопросы — просто не задавай их. Это будет самым разумным для тебя решением.

Катя еще сильнее обхватила плечи руками, наверняка оставляя синяки, с такой силой она цеплялась сама за себя. Она медленно закачалась туда-сюда, как в детстве, когда мама пропала без вести, и они остались с бабушкой вдвоём. Запах крови стал сильнее, и через некоторое время Катя осознала, что вцепилась в собственную кожу ногтями.

Вадим покачал головой и укоризненно произнёс:

— Так дело не пойдёт. Ты себя покалечишь. Ну же, милая, просто подумай немного. Лариса с удовольствием перемывала тебе косточки, завидовала, что тебе легко даётся учеба. Она бы ни слезинки не пролила, если бы с тобой что-то случилось. Поверь мне, я теперь читаю в сердцах людей, как никогда не мог при жизни. Смерть освободила меня. Открыла глаза.

Катя не слушала. Она продолжала качаться туда-сюда. Ей хотелось закрыть уши и больше не слышать его голоса. Но тоненький голосок в глубине сердца тихо шептал:

«Пока она была незнакомым человеком, было проще? Жизнь незнакомки не считается, на ней можно спокойно строить своё счастье, правда?»

Бабушка наверняка сказала бы, что это совесть. Но бабушки больше не было. И Ларисы, которая мечтала завести троих детей и купить домик у моря — тоже не было. Да, она и правда с удовольствием говорила гадости про Катю, да и не только про неё. Сдавала тех, кто использовал «шпоры», если эти люди ей не нравились. Пару раз откровенно кидала приятельниц на деньги, а потом их же и обвиняла во лжи. Вредила и пакостила. Устроила… а, впрочем, что об этом вспоминать.

Лариса не была святой, отнюдь. Только очень красивой и с препоганейшим характером. Но разве это было поводом её убивать? К тому же… Катя вытерла слёзы, и резко остановилась, чуть не упав лицом в пол. Вадим всё это время терпеливо ждал её ответа, и она, наконец, смогла его сформулировать:

— Ты ведь спал с ней. Целовал её губы, гладил волосы, обнимал при встрече. А потом хладнокровно уничтожил, — заметила она тихо. — Она наверняка и пошла за тобой только потому, что в глубине души надеялась, что ты жив. Лариса плакала, когда ты погиб, Вадим!

И тут он в голос расхохотался. На удивление искренне, почти как при жизни. Или как тогда — когда она еще только-только начала выздоравливать. Он смеялся, запрокинув голову к потолку, и Катя невольно запрокинула голову тоже, рассматривая мелкие трещины на белоснежном полотне. Отсмеявшись, Вадим сказал:

— Я подъехал к ней на новенькой «BMW», и выглядел как жирный старпер хорошо за сорок. А эта шлюха с удовольствием прыгнула в тачку. Я усыпил её и заставил очнуться, только с началом ритуала. Ты — наивное, светлое дитя, и всех судишь по себе. Если Лариска и рыдала когда-то, то разве что от шока. Людям это свойственно: пугаться, когда на волосок от них проходит Смерть. Хватит, Катя. Я ничего от тебя не скрывал. Ты знала, что кто-то умрёт. Она или любая другая — так ли много разницы?

Потом он посмотрел на заплаканное Катино лицо, подошел ближе, и, снова став Вадимом-при-жизни, нежно обнял. И прошептал на ухо:

— Мой договор больше никак тебя не затронет. Если тебя это так расстраивает, я не трону больше наших общих знакомых. Пойдём. Я взял для нас домик получше, хватит возвращаться в бабушкину развалюху. Эти стены лишь бередят душевные раны. Ты почти всегда здесь плачешь.

Катя покачала головой, и её тёплые слёзы впитались в невесть откуда взявшуюся фланелевую рубашку. Она практически привыкла, что здесь, вблизи болот Вадим был едва ли не всемогущим. И все же тихо спросила:

— Что ты такое, Вадим? Что ты такое?

Он снова безмятежно улыбнулся, и нежно погладил её по щеке:

— Я — тот, кого тебе никогда не придётся оплакивать. Тот, кто не оставит тебя. Тот, кто не даст провалиться в бездну отчаяния и боли. Не бойся меня, Катюша. Я не сделаю тебе ничего плохого никогда, слышишь? Пойдём отсюда. Ты вспоминаешь покойную и тебе становится плохо. Разве я не прав? Помни, я не способен тебе солгать.

— Ты врал мне в начале, — вяло отмахнулась Катя. — Чем ты это объяснишь?

Сил не осталось. Ей вообще было сложно спорить с этим человеком. Да и с человеком ли? Можно ли так назвать вернувшегося с того света мертвеца? Дома у бабушки силы таяли не так стремительно, словно здесь и стены помогали, но все равно. Только что она металась, терзаемая ужасом, плакала и требовала, а вот уже просто сидит и по щекам сами собой катятся слёзы. Какая бы она ни была, Лариса этого не заслужила. За такое не убивают. А значит и сама Катя жизни своей не заслужила. Она давно должна была быть мертва, как и сам Вадим.

Тот же продолжил гладить её, теперь уже по плечам, по волосам. Словно ласкал любовницу, хотя, конечно, в бабушкином доме между ними ничего быть не могло. Оставались у Кати хоть какие-то принципы, самые последние ограничения, диктуемые её пониманием добра и зла. Она в них нынче не то, чтобы вписывалась, но хоть на сколько-то…

— Тогда мы еще не были связаны. Поэтому тогда — мог, а теперь не могу, — спокойно пояснил он. — Пойдём со мной. Если хочешь, я расскажу тебе обо всем в машине.

Катя вяло кивнула. Вадим помог ей встать и отряхнул её джинсы от пыли. Еще раз обтёр ей губы платком, и, когда она покачнулась, посмотрел на нее встревоженно, а потом и вовсе взял на руки. Катя бросила взгляд на дом, в котором выросла, перед тем как он вынес её за порог. Иконы, всегда висевшие у бабушкиного обеденного стола, висели изображением к стене. Ей снова стало холодно, и оттого, что Вадим прижимал её к себе, было только холоднее. Словно он сам по себе забирал у неё жизнь.

А как только Вадим вынес её не только из дома, но и со двора, ей вдруг вновь стало тепло. Только голова стала как будто ватной. Мысли ворочались тяжело, но тело… Катя чувствовала себя здоровой, как ни странно. И горло перестало першить. Только слёзы продолжали течь, но она как будто и не могла сформулировать, почему так. Отчего она плачет? Лариса бы её не пожалела, это правда. И вряд ли стала бы плакать по ней. Только сердце ныло, словно пытаясь достучаться до своей хозяйки.

Вадим поставил её рядом с собой, поправил волосы и погладил по щеке. Он взял её за руку и повел к своему черному мерседесу, припаркованному ближе к центру. Катя вяло подумала: машина для их краев совсем нетипичная, а никто не пялится, и вопросов не задает. Она моргнула, и ей показалось, что это и не машина вовсе — а странное существо, лишь похожее на автомобиль очертаниями. Сплетенное из корней и веток, оно смотрело глазами-фарами, и взгляд этот показался Кате плотоядным. Словно оно хотело крови? Но потом она снова посмотрела на машину, и наваждение исчезло.

Почему-то дома у бабушки или рядом становилось совсем плохо. Как будто болезнь возвращалась. Тьма, холод, и болотный смрад начинали укутывать Катю здесь, и она чувствовала себя так, словно от души потихоньку отщипывают маленькие кусочки, как она отщипывала от хлеба, чтобы бросить его уткам у озера. Только Катя не понимала, кто здесь «утка». Ведь не покойная же бабушка? Она всегда желала ей только добра. И даже если бы могла как-то дать знать о себе на этом свете, постаралась бы помочь.

Мутная вата в сознании стала почти осязаемой. Катя чувствовала себя уродливой куклой, которую набили этой самой ватой, и выставили перед гостями, похвастаться, как хорошо получилось. А Вадим, тем временем, осторожно усадил её на переднее сиденье автомобиля, пристегнул ремень и погрозил машине пальцем. Катя вновь увидела всё не так, как оно было на самом деле. Словно это не авто с мягким салоном, а разверстая пасть странного древесного существа, и два его языка-лианы складываются в подобия кресел, оплетая Катю лианами со всех сторон. Захотелось вырваться, и она дернулась, но поймала на себе обеспокоенный взгляд любимого. Катя потерла глаза и все вернулось на круги своя. Всего лишь машина. И пахло в салоне кожей, а вовсе не болотной тиной и гниющей плотью, как ей показалось.

Вадим тихо заметил:

— Вот видишь, Катя. Тебе плохо здесь. Не стоит ворошить мертвых, если они решили уйти и не возвращаться, это никому не приносило пользы. Я отвезу тебя домой. В твой настоящий дом.

Кате снова повеяло холодом, когда она бросила взгляд на стремительно удаляющийся бабушкин дом. И вдруг подумала: а почему он перевернул иконы? Зачем? Но сказала не это:

— Ты мертв, а я — почти мертва. Не нам говорить о том, стоит ли ворошить мертвых, — она чуть улыбнулась и повернулась к нему. Ватная муть снова сделала краски мира тусклее, и она продолжила говорить совсем не о том, о чем собиралась:

— Ты обещал рассказать.

То, с чего она начала, он просто проигнорировал.

— Я помню, — любимый ласково улыбнулся и слегка погладил по волосам, на мгновение отвлекаясь от дороги. — Всё дело в том, что пока ты не согласилась на сделку, мы не были связаны. Чтобы это начало работать правильно, я должен был что-то для тебя сделать. Что-то по-настоящему ценное. Такое, ради чего ты согласилась бы пойти мне навстречу. Мы… — он замялся и посмотрел на свои руки. — Стоит начать сначала, пожалуй. Я ведь не рассказывал тебе, как вернулся?

Катя молча покачала головой. Не рассказывал. Да она и не спрашивала, если уж на то пошло. Хотя бы себе она могла признаться: просто не хотела знать, кого он ради этого убил. От этой мысли снова повеяло холодом. Вадим внимательно посмотрел на неё, остановил машину, вышел, и с другой стороны поправил плед, в котором она так и была укутана. А потом отодвинул волосы и расстегнул цепочку у нее на шее. Крестик. Тело пронзила боль, такая сильная, какой не было даже во время болезни. Он погладил её по волосам и прошептал:

— Потерпи немного. Это тебе не нужно. Где был твой бог, когда ты умирала от рака?

Еще некоторое время он продолжал гладить е ё волосы, шею, плечи, так и стоя рядом с машиной посреди дороги. А потом боль вдруг исчезла. И как будто лопнула какая-то струна внутри самой Кати. Туман развеялся и она, наконец, улыбнулась. Когда ей последнее время вообще было так легко? Кажется, что никогда. Легкость вообще была не про нее. Жить нужно по совести, а кому она в жизни помогала, эта совесть?

Любимый снова сел на своё место, и Катя перевела взгляд на него. Он обещал что-то интересное о себе рассказать. Значит, он теперь ей больше доверяет, правда? Что-то для него изменилось в ней. Катя больше не куталась в плед. Зачем, лето на дворе, и так довольно тепло. Вадим ласково ей улыбнулся, поправил очки и сказал:

— Да, начнем сначала. Я не болел, как ты, это вышло случайно и на самом деле нелепо…

***

Вадим попал в аварию. Он решил поездить по старым дорогам, погулять по заброшенным деревням и посмотреть, что там и как. Хотелось отдохнуть от одногруппников и приятелей, которые как раз не хотели никуда «в такую холодрыгу». Точнее, хотели, но в бар или на дискотеку, посмотреть на хорошеньких девок, потанцевать, выпить пива. А ему в этот раз ничего такого не хотелось. Напротив. Его как магнитом тянуло в глушь под Петербургом, и чем заброшеннее, тем лучше. Отец на эту идею хохотнул, пожал плечами и бросил:

— Что, неужто гены прабабки проснулись и потянуло в родные болота?

— Гены прабабки? — не понял он. — Па, ты что, опять в гараже бахнул стопарик, пока мама не видит?

— Да я стекл как трезвышко! — фыркнул отец. — И трезв как стеклышко. И вообще чист, словно слеза младенца, хоть прямо сейчас на гаишника дыши во всю грудь. Слухи про бабку твоей матушки ходили во времена нашей молодости, что она — внучка ведьмы болотной, и сама на болота уйдет, честной люд в жиже топить. Глупости это всё, конечно, суеверия, но вроде как её какую-то совсем древнюю родственницу даже сожгли, подозревая в том же самом. Это при том, что на Руси ведьм жечь не принято было, наоборот, скорее, дураков самосжигающихся из огня тащили. Но вот Феклу удостоили честью. Или Ефросинью? Или Прасковью? Черт его знает, как её звали, у мамы спроси, её родственница. Но жила она как раз в той глухомани, куда тебя потянуло. Вот и говорю, гены прабабки взыграли, не иначе.

— Звучит как какой-то сказочный бред, — поморщился Вадим. — Не, пап, я просто один хотел побыть. А мать мне все мозги сожрёт, если я не скажу, куда поехал. Вот, тебе говорю.

— Чтоб не отговаривала? — понимающе усмехнулся отец.

— Шаришь, — вздохнул сын. — Ну, я поехал?

— Давай. Но допоздна не шатайся, там места дикие, застрять можно. И если вдруг чего — звони, подъеду.

Вадим кивнул и с отцовского «благословения» сел в машину. Пока вокруг были обжитые места, он ловил себя на мысли, что люди его раздражают. Всё как-то мелко, шумно, суетливо. И никакого счастья — одна мишура. Вот что толку от того, что ты выпьешь пива вечером в баре? Похмелье, потраченные деньги и никакой пользы от собственной жизни. Ни себе, ни кому-либо ещё.

Он и сам не знал, почему в голове крутятся такие мысли. Обычно Вадима вполне устраивал простой и веселый отдых с друзьями. Некстати подумалось, что и Катя наверняка согласилась бы — нет в пьяных обжиманиях никакого веселья, так, способ убить время с особой жесткостью. Но вместо Кати была Лара, а её всё устраивало. Лариса его сегодня тоже раздражала. Даже звонить ей не стал: если узнает, куда он поехал, будет как мать. Выжрет весь мозг за то, что он дурью какой-то мается, а мог бы сходить с ней потанцевать и не только.

На самом деле, Лариса ему и как любовница уже надоела. Слишком капризная, жадная до внимания и избалованная. На секунду он представил, что было бы, если бы на её месте была Скворцова. Надоело бы ему также быстро? Но если он начнет встречаться с такой мышью, его засмеют все друзья. Перестанут звать с собой, будут глумиться. Разве оно того стоит? Вадим пытался себе это представить и понимал, что нет, оно того не стоит. Скворцова — просто симпатичная девчонка в бабушкином тряпье, и ничего больше. Она вряд ли так уж сильно отличается от Ларки, просто он сам себе её запретил, вот и тянет.

Так Вадим думал, пока просто ехал в сторону деревень, периодически останавливаясь просто погулять. Первым делом он поехал в деревню Луги. Ехать прилично, аж два часа от культурной столицы, но его упорно тянуло в необитаемую глухомань, и он не стал сопротивляться этому странному желанию. Там он бродил не меньше часа, вслух рассуждая о том, что хоть эта поездка и не имела никакого смысла, а всё же что-то ему принесла. Какую-то гармонию с собой.

В наушниках звучала музыка, Вадим был уверен, что ему ничего и никто не помешает — других желающих погулять по заброшенным местам не было в это время, так что можно было побыть в на удивление живой тишине, и вдохнуть полной грудью свежий воздух. Пройтись по изрядно заросшим старым тропкам, попробовать представить, кто жил в ныне необитаемых домах. И всё, казалось, было хорошо.

А потом Вадим решил вернуться. И начисто заблудился, оказавшись в незнакомой болотистой местности, где и дороги-то толком не было, да и троп, хоть бы и заросших, тоже. Связь не работала, так что позвонить отцу Вадим не мог. Небо потемнело, хотя вряд ли на дворе было хотя бы три часа дня — он уехал рано. И хотя должен был идти снег, да и вокруг должно было быть снежно и скользко, в этом месте время как будто смеялось само над собой.

Моросил противный мелкий дождик, пахло болотной гнилью и слякотью, а колёса авто то и дело норовили застрять в мокрой, а не промерзлой как возле Лугов, земли. Вадим ожидал, что будет утопать в снегу, а не в мутной жиже. Телефон не только не ловил связь, но и разрядился довольно быстро, и Вадим остался совсем один, в глуши и без связи. Но не запаниковал, а попробовал прикинуть, откуда он приехал, чтобы выбраться хотя бы на просёлочную дорогу.

Иногда машина норовила застрять в болотной жиже, иногда его подмывало начать орать матом и звать на помощь, но всё вроде шло неплохо. Загадочные болота, которых и на карте-то не было, потихоньку заканчивались, небо светлело, он так ни разу и не застрял по-крупному, так что пешком идти не пришлось. Но когда он, наконец, выбрался на проселочную дорогу и вышел из машины, чтобы покурить перед новым, более понятным этапом поездки домой, сзади внезапно выскочило чужое авто, красное и удивительно не уместное здесь.

Вадим стоял вроде бы на самой обочине, но от резкого и совершенно внезапного сильнейшего толчка в спину просто-напросто вылетел на середину дороги, разбив лицо о землю. Он не погиб сразу, но сразу понял, что это конец. Этот удар сломал ему несколько ребер, и какое-то из них проткнуло легкие, так что он кашлял кровью и выл от боли, практически не соображая. Самая осмысленная его мысль звучала очень просто: «Это ж надо было так нелепо сдохнуть…»

Но жить Вадим хотел. И видимо именно это желание почувствовала местная болотная нечисть, потому что, когда сознание уже почти угасло, он вдруг почувствовал себя практически здоровым, как до аварии. Обрел невиданную ясность ума, и невиданное же спокойствие. И услышал:

— Ты хочешь выжить? Я могу тебе помочь, но ты должен дать мне кое-что взамен…

Голос был странным, совсем нечеловеческим. Вроде бы женским, но звучал он как будто из-под воды, глухо и в то же время громко. Откуда-то издали, и одновременно как будто из глотки самого Вадима, хотя он, конечно, после таких травм попросту не мог разговаривать, даже если бы очень этого захотел. Он не понимал, что у него есть такого, чтобы его согласились воскресить. Вряд ли эта штука принимает оплату в баксах или евро, верно?

Голос в его голове скрипуче расхохотался, напоминая скрип несмазанных петель у старых полностью металлических детских качелей. Несмотря на то, что Вадим был окружен целым океаном боли, «волны» как будто отступили, и сейчас он вполне соображал. Звук смеха странной галлюцинации резал по ушам и вызывал боль, похожую на зубную, отдельное течение в этом океане.

— Цветная бумага, которую людишки напитали ценностью — такой же прах, как и ты, мальчик. Нет, платой за жизнь может быть только другая жизнь. Платой за силу, что вернет тебя — только служение. Ты готов заслужить право выжить? — ему почудились хищные нотки в голосе. Тварь чуяла кровь, его кровь…

— А что будет, если я откажусь? — спросил он, и океан боли омыл его сознание с новой силой, напоминая о том, что он по сути при смерти.

Существо снова скрипуче рассмеялось:

— Ну, во-первых, ты сдохнешь. Но не сразу. Не так, как сдох бы где-то в другом месте, за пределами моих владений. Мы голодны, знаешь? Никто не верит в нас, никто не боится, никто не отдает свои души и знания… но за неимением лучшего сочное молоденькое мясцо вполне подойдёт! Я гарантирую, милый, сочный юноша, ты будешь умирать так долго, как не жил на этом свете… сначала я выпью твои глаза! Хлюп — и нету, вкуссссное… Во-вторых, ты запомнишь каждое мгновение и унесешь это знание с собой за грань, куда бы тебя дальше ни занесло. Говорят, в аду просто повторяют за мной, если приходят от меня такие, как ты, — оно резко захихикало, напоминая одновременно гиену из мультфильма Диснея, пожарную сирену и каркающую ворону. От этой какофонии у него, казалось, буквально пошла кровь из ушей. По крайней мере, Вадим чувствовал влагу.

— В былые-то времена ко мне без оберегов да символов веры не хаживали, а теперь вы всссё забыли, и если кто и носит кресты или звезды — то разве что ради украшения. И твердых убеждений у вас не бывает, мои хорошие… чаще бы навещали бабушку, она не была бы так голодна! Ну так что, готов ты меня покормить, а, мальчик? Ах, впрочем, что я спрашиваю — ты меня и так покормишь, плотью ли, служением ли… готов ли ты кормить меня сытно, или предпочтешь сдохнуть, а? Родная кровь всяко вкуснее чужой, только мало-мало крови… Нужно больше!

Вадим не видел перед собой ни существа, ни машины. Он мог только чувствовать боль и слышать мерзкий голос. Но когда оно договорило, по нему как будто что-то поползло, забиваясь прямо в глазницы, копошась сотнями крохотных лапок. Он чувствовал, что еще немного и его и правда начнут жрать эти крохотные твари, которые были чем угодно, но только не нормальными, обыденными насекомыми. И даже для предсмертных глюков этот кошмар был пугающе реальным, практически осязаемым. Да и не было у него никогда такой яркой и такой извращенной фантазии! Вадим хотел закричать, но из опухшего горла не вырвалось ни звука. Однако существо как будто и так услышало его крик: