Жена по договору: Захваченные тьмой

Никлас

— Так будет лучше, сынок, — со слезами на глазах говорила женщина. Говорила, и улыбалась так, что от этой улыбки сами собой наворачивались слёзы. — Твой отец взял на душу большой грех, и некому искупить его, кроме тебя. Стефан не справился, он пал ещё дальше во грехе…

Ей вторит благожелательный старец в бело-золотом одеянии:

— Даланна нуждается в раскаянии своего короля. Не плачьте, дитя моё, вы поступили как истинная прихожанка. Тёмная сторона Двулучной не взяла над вами верх, вы оказались сильнее…

Кто все эти люди? Почему они говорят эти слова? О чём они говорят? И главное, кто он такой, и почему ответ на этот вопрос важен… нет, ничего уже неважно. Нет никакой воли, никакой надежды, человек неспособен противостоять Тьме. Это же всегда было очевидно, разве нет?..

Он слышит голос, которого не было. Голос не наяву, голос где-то ещё, но этот голос такой сильный, такой яркий!

— У тебя назревает бунт, — говорила прекрасная тень молодой женщины.

— У нас, моя дорогая. Теперь ты — королева этого огромного сумасшедшего дома… — отвечает ей голос, который он должен забыть. Должен забыть, что такое «я», и почему оно вообще когда-либо было важным.

Нет никакого «я», он жалок, он человек. Грядёт Он, и люди потеряют даже имена. Так и должно быть, разве нет? Почему эти тени мешают уйти туда, куда ему следует? Он всего лишь открытая книга, летящая в пустоте, нет ничего, кроме пустоты. Пустоте дано править, потому что из пустоты родился мир, и ему пора вернуться в её объятия.

— С возвращением, прекрасная драконочка, — снова голос, который нужно забыть. Голос, говорящий с женщиной. Что с этой женщиной не так, почему она имеет значение? Почему этот голос хочется услышать? И кто хочет его услышать?

— Никлас, если твоя душа где-то рядом, прошу тебя, отзовись. Я люблю тебя, мой король, я не позволю тебе погибнуть, но ты должен бороться, — тихая молитва, колокольным звоном отдаётся по пустоте.

Солёные слёзы. Где они? Она не должна плакать. Кто она? Почему она говорит имя, которого нет, это имя исчезло, его нет, оно стёрто…

Нет. Это он. Никлас. Его так зовут. И Найлара плачет где-то далеко. Не так, как плачет его мать, совершившая… что она совершила? Он должен вспомнить. Он Никлас. Он…

Толща воды и тьмы не отпускает его. Голос той, пожилой женщины, дрожит, но произносит:

— Я сделала всё, что могла. Мой сын здесь, он смотрит на вас, и готов пройти очищение. Монастырь Святой Бригитты поможет ему понять, что он должен либо привести свою драконицу к истинной вере по-настоящему, либо перестать играть в этот брак. Над Даланной простёрта длань Светлейшего, и мы не отвернёмся от бога. Я не позволю поступить так с моей страной, сынок.

— Мама, тебя угрожали убить, если я не приеду, — снова голос… его голос. Голос Никласа, короля какой-то страны. Кажется, Даланны.

— Я приняла бы мученическую смерть, если бы того требовала моя вера, — отрезает женщина.

И он понимает. У него нет матери. Все эти годы никакой матери у него не было. Но, как ни странно, это осознание помогает забрать у пустоты ещё кусочек. Его зовут Никлас. Он — король Даланны. И в этой стране его ждёт королева… которую встретит Он. Чудовище. Монстр.

Нет. Нет. Он не поможет в этом монстру. Нет. Никлас чувствует, как будто сделал вдох. Но он не может дышать, ведь у него больше нет тела.

***

Вспышка-воспоминание. У него не было тела, и не было воли, и всё же Никлас помнил. Ярко, до рези в несуществующих глазах, словно эта сцена была вырезана в самой его душе кровавыми всполохами и глубокими шрамами.

Резные ворота в монастырь Святой Бригитты распахнулись сами собой, словно бы от ветра. Его здесь ждали, и не скрывали этого, даже применяя магию ради большей эффектности. В спину упирались чужие враждебные взгляды, и, хотя сам Никлас никого не видел, он отлично понимал: десятки луков взведены, и, если он что-то сделает не так, десятки стрел полетят ему в спину. Чего лучники не знали, так это про защитные артефакты, но не так уж и много они дадут времени.

Несомненно, дарэ Асмунд скажет, что это не магия, а воля Светлейшего. И не лучники, а просто ветер. Он будет играть до конца, — так думал Никлас в тот момент. Король двинулся дальше, во двор храма, и собирался постучаться в тяжелую дубовую дверь, отделяющую обитателей монастыря от всего мирского. Но и в этот раз ему открыли. Не привратник, как он ждал.

Женщина. В бело-золотой робе, по которой, как по наряду негодной невесты, шла поверх золотой черная и красная вышивка. Та, что встретила его, отдала свою душу и судьбу Светлейшему, но став одной из невест бога оставила в миру мужа и детей. Лицо женщины было скрыто под платком, он видел лишь глаза. И всё же Ник прекрасно понял, кто это.

— Мама? Ты в порядке? — спросил он обеспокоенно.

Та не ответила ни слова, лишь кивнула на внутреннее убранство монастыря. И в самом деле, как он мог забыть. Ушедшая от мира женщина не имеет права говорить с мужчинами, иначе как по дозволению настоятеля или лата выше рангом. Даже если этот мужчина — её собственный сын. Укол в сердце, и тяжесть в душе, и даже предчувствие беды, что грызло всё его существо — Никлас всё проигнорировал, и вошёл за матерью.

Пусть она верит старому интригану, это его мама. Бывшая королева Даланны, в конце концов. Сейчас они поговорят, Асмунд выбьет какие-то уступки, вероятно, оставит мать в статусе монахини, но всё так или иначе решится. Верил ли он в это на самом деле?.. Нет, но отступать было поздно. У Никласа даже не дрожали руки, хотя чувство чужого взгляда, прожигающего спину, не пропало и после того, как он переступил порог монастыря. Разве это не лучники? Впрочем, поздно.

Едва они вошли в удивительно аскетичный коридор храма, как деревянная дверь с грохотом захлопнулась, оставляя горечь на языке. Кролик попался в силок, больше охотнику нет нужды выжидать. Никлас услышал голос охотника — Асмунда, разумеется:

— Вам повезло, Ваше Высочество, я прибыл совсем недавно.

— Величество, — холодно одёрнул его Никлас.

Асмунд ничего не ответил. Он повернулся к женщине, и ласково произнёс:

— Дозволяю тебе говорить с этим мужчиной, дочь моя. Можешь показать лицо.

Но всё же было не совсем так? Мать вышла ещё к воротам, они не отворялись сами собой? Память рябит, словно сломанное магическое зеркало. Нилас не может понять, какое воспоминание истинное. В них совпадает многое. Мама, что его встретила. Лучники. Чувство взгляда в спину. Но почему их несколько, что его путает? Этого Никлас не знает. Он знает лишь, что разговор в самом деле был. Как цивилизованные люди, они, конечно же, начали с разговоров.

У него не могло быть и воли тоже, но усилием воли Никлас заставил то, что от него осталось, сосредоточиться. Память важна. Мать, что его предала, тоже важна. И он должен вспомнить, как было на самом деле, и что именно сотворила женщина, которая родила его тело. Он — Никлас. Никлас Алгайский. Никлас Олдарик Стефан Ингвар Ормарр фир Даланна де ла Алгарис, если обращаться к старому титулу. Он принадлежит к роду Алга, основавшему когда-то первую человеческую империю, Алгарис. Это важно. Он не знает, почему, но сейчас это — важно.

Тот разговор проступил снова. Предательство, которого он не ждал, хоть и понимал, что отправляется прямиком в ловушку. Никлас ожидал плен, убийство, что угодно — но только не то, что случилось на самом деле. И не потому, что не мог этого представить. Нет. Просто он верил своей матери, любил её, сочувствовал её боли от потери дочери. Да и по сестре тосковал. Но что она сделала? Почему он называет её предательницей? Ведь не просто же так!

Память возвращалась медленно, неохотно, и снова напоминала плохую связь через зеркало. Никлас не был уверен, откуда у него именно такое сравнение — не так уж и много раз он успел использовать подобную связь. Или много? Здесь, где бы это «здесь» ни было, как будто не оказалось ни времени, ни пространства. Он был одновременно нигде и везде, всегда и никогда — и не мог осознать это до конца. Обычный смертный, пусть десятикратно король, эта мощь давила и вынуждала сдаться. Зачем ему память? Зачем ему имя? Лучше отдать всё это тому, кто распорядится им лучшим образом.

Найлара улыбалась, и от этой улыбки дрожало несуществующее сердце. Зацепившись за её образ, Никлас вновь заставил себя вспомнить, что происходило в проклятом монастыре Святой Бригитты.

— Дозволяю тебе говорить с этим мужчиной, дочь моя. Можешь показать лицо, — прозвучали благожелательные слова Асмунда, и мать медленно стянула платок со своих волос.

С того момента, как они виделись последний раз, серебра в них прибавилось — хоть времени и прошло совсем немного. Вместо привычных тонко поджатых губ он видел неловкую и почему-то печальную улыбку, которую мать пыталась скрыть, старательно отводя взгляд, и рассматривая свои ноги. Но её глаза блестели — словно от непролитых слёз. Тогда ему ничего не казалось, когда он смотрел на неё. Он просто не предполагал, что это значит.

Мама подошла ближе, и скорбным, похоронным тоном сказала:

— Мне жаль, но так будет лучше. Твой отец взял на душу большой грех, и некому искупить его, кроме тебя. Стефан не справился, он пал ещё дальше во грехе, — и стальная хватка родной матери сомкнулась на его плече. Руки были в перчатках, бело-золотых, как и её одеяние. — У Даланны лишь одна надежда, и это ты. К словам ты не прислушался, — она горестно всхлипнула, и Асмунд отвёл её чуть в сторону.

Совершенно очевидно, что на неё наложили чары — и от её прикосновения он потерял возможность двигаться, замер, не в силах даже открыть рта. Мать подняла лицо, и он увидел, что глаза её полны слёз, которые текут по лицу, а она даже не пытается их утереть. Он попробовал дёрнуться, хоть что-то сказать — но чем бы её ни снабдил Асмунд, это что-то надёжно держало Никласа. Сознание отстраненно отметило: скорее всего, перчатки — мощный артефакт. Асмунд не хотел никакого сопротивления, и вывел к нему ту, от кого он никогда не подумал бы ждать подвоха.

Ник не видел матери, да и своего врага тоже. Но он слышал, как тот утешающе шепчет:

— Даланна нуждается в раскаянии своего короля. Не плачьте, дитя моё, вы поступили как истинная прихожанка. Тёмная сторона Двулучной не взяла над вами верх, вы оказались сильнее. Главное — дойти до конца. И с ним всё будет хорошо. Просто мы должны молиться за него, правильно молиться. Когда ваш сын выйдет из обители Святой Бригитты, Даланна будет гордиться им. Главное, чтобы вы дошли до конца.

Затем пропал и слух тоже, а парой мгновений позже, двое крепких мужчин в белых с золотом одеждах потащили его куда-то под монастырь. То ли в подвал, то ли в застенки. Никлас подозревал последнее, и не ошибся. Зрение не отнялось, в отличие от всего остального, и он прекрасно видел внутренние коридоры монатыря, и винтовую лестницу, опускающуюся глубоко под землю. Он не был уверен, что за пределами церковной верхушки и самого монастыря кто-то вообще знал про этот спуск.

Монахи волокли его, не слишком считаясь с синяками и ссадинами, но боли он не чувствовал тоже. Чем бы ни были асмундовы перчаточки, против магов они помогали надёжно. Как артефактор, Никлас подозревал, неодарённого такое прикосновение и вовсе убило бы. Интересно, нужно ли, чтобы носящий отправлял импульс своей волей? Насколько низко мать пала, сколь сильно для неё оказалась вера важнее родного сына?

Глаза жгло, потому что моргать он тоже не мог, но это было меньшим из неудобств. Никлас ждал, пытаясь понять, что же такое задумал Асмунд. И для чего ему мать, кроме того, что никого другого он бы к себе так близко не подпустил. Наконец, его бросили на холодный каменный пол, прямиком за решетку. Рядом виднелся каменный алтарь, и принадлежал он отнюдь не Светлейшему.

Кроме того, взгляд Ника зацепился за корешки книг, рядком стоявших внутри стеллажа у противоположной от алтаря стены. Там же был стол, несколько кресел, и, очевидно, предназначалось всё это отнюдь не для пленника. Тома, на которые он обратил внимание, были пухлы, и печатный станок из Драконьей Империи их никогда не касался. Нет, эти книги переписывали от руки. И хотя кожаная обложка сама по себе ничего не значила, но от стеллажа веяло силой. Тёмной, первозданной, и… голодной. До любого, кто возьмёт эти книги в руки.

Тогда Никлас мог лишь предполагать. Сейчас, вися в Пустоте, и цепляясь за собственную память, как за деревянный обломок в море посреди шторма, он чётко осознавал: переплёты этих книг сделаны из кожи разумных существ. Не только из человеческой, драконья шкура там тоже присутствовала. И даже с точки зрения действительно верующего церковного иерарха, эти фолианты подлежали немедленному сожжению. Но Асмунд хранил их. И был уверен, что способен совладать с ритуалами, там описанными.

Пока он отстраненно пялился на жуткий стеллаж, двое мужчин в робах монахов начали невозмутимо срывать с него одежду, нимало не смущаясь тому, что он парализован и не может шевельнуть даже пальцем. Если бы Никлас мог, он бы удовлетворённо улыбнулся. Это он тоже предусмотрел, хотя и не ожидал, что обыск будет проходить так.

Едва только один из братьев принялся стягивать с него сапоги, а другой — сдирать камзол, безжалостно портя дорогую вещь, как оба вскрикнули. Кинжал, который он убрал в сапог, не стоило трогать посторонним. Стряхнув сапог с его ноги, и взяв артефакт в руки, почтенный брат сначала обнаружил, что оружие распороло ему руку до кости. А потом — что он никак не может остановить кровь, и льётся она намного быстрее, чем должна бы. Он упал в лужу крови, даже не успев позвать на помощь.

Второму повезло ещё меньше — в него воткнулась зачарованная булавка. И вместо подручного Асмунда рядом с Никласом с громким грохотом упала глыба льда. Если бы его просто связали и обыскивали, всё это помогло бы выиграть время. А так — лишь вызвало некоторое мрачное, тёмное удовлетворение. Никлас не жалел их. Они сами выбрали служить тому, кто держит у себя тёмные книги и читает из них ритуалы, а значит сами выбрали свою смерть. Жалел он лишь об одном: этих двоих хватятся быстро, а освободиться от последствий ласкового материнского прикосновения он не может. Даже не чувствует собственный дар.

И ведь рассчитывал же, что магия будет заблокирована! И даже на обыск рассчитывал, правда, совсем не так, как он в итоге случился. Всё можно предусмотреть, представить, предугадать. Всё. Кроме предательства.

Хотя Никлас не мог говорить, да и не слышал ни звука, он всё равно дрожал бы от холода, если бы не те перчатки. В подземелье сквозило, значит, каменное оно скорее всего целиком, и имеет больше одного выхода на свет. Никлас запоминал эти обрывки информации, и ждал. Он привык ждать, будучи сначала наследным принцем, затем королём, и терпеть тоже привык.

Сколько прошло времени, понять было сложно, но Ник не успел всерьёз устать от ожидания. В его темницу вошли ещё двое, не слишком отличающихся от первых, братьев-монахов. Никлас мог бы начать запоминать их черты лица, чтобы знать, кого он убил, но — не хотел. Люди, служащие Асмунду, при том, что они понимают, чем их «пастырь» занимается, не достойны того, чтобы хоть кто-то помнил их лица. А они понимали, потому что, увидев трупы товарищей, даже не побледнели. И один другому бросил:

— Джаг всегда был идиотом. Кто же обыскивает неверного без защиты, да ещё так небрежно.

— И кто доложит Его Святейшеству? — мрачно поинтересовался второй. — Наш пастырь сделал всё, чтобы драконья шавка никого не покалечила, а теперь у нас два трупа.

— Я доложу. Не думаю, что Святейшество будет сильно скорбеть. Он предупреждал, что нужно быть аккуратнее, и что просто так неверные не сдаются? Предупреждал. А кто не услышал и к сведению не принял, тот сам и виноват. Сходи за защитой, и обыщи его. Только ради всего святого, не пинай и морду холёную не тронь! Мало ли, чем он обвешался. Сначала надо всё снять, потом уже.

Ник слышал в этих словах речь не святых братьев, а обычных наёмников. Притом достаточно бесприципных, но и опытных тоже. Может быть эти наёмники работают на Асмунда давно, и даже искренне уверены в том, что они — святые братья, но суть не задавишь, а по ней как были бандитами, так и остались. Всё интереснее и интереснее становилась для Никласа Светлейшая вера, да только поделиться своими соображениями он ни с кем не мог. И продолжал наблюдать.

На наблюдении воспоминание снова зарябило, оборвалось, выбрасывая в пустоту. Однако, Ник уже куда лучше осознавал и себя, и своё прекрасное положение. Только не мог вспомнить, что же тогда произошло. Мать сама отдала его в руки Асмунду, оказавшись не невинной овечкой, а пустынным шакалом. Прекрасное осознание, и боль — отличный якорь, чтобы помнить и цепляться за собственное «я», когда больше не за что.

Но выцепить причину своего состояния сейчас Ник никак не мог. Словно ничто вокруг сопротивлялось. Он почти слышал сладкий шёпот:

— Но ведь если даже самые близкие ударили в спину, то что тебя должно держать в мире? Отдай память, она тебе не нужна, там, где есть забвение, нет ни боли, ни слёз. Счастье в забвении, в забвении покой. Разве ты не хочешь быть счастлив?

Шепот бархатистый, нежный, но не женский и не мужской. И за этими словами Никлас чувствовал яд и горечь, которые ждут его на самом деле. Его не прельщал никакой покой, ему нужна была буря. Буря, которая раскидает латов Асмунда, как щепки, оставшиеся от когда-то крепкого леса. Более того, он сам хотел бы стать если не этой бурей, то её частью.

И кроме того, самая близкая, женщина, что выбрала его, в спину не била. Найлара не сразу смогла увидеть его за образом типичного даланнца, который торчал у неё перед мысленным взором, но, когда смогла — приняла безоговорочно. И Никлас совершенно не сомневался в том, что его жена ни капли не осудила бы смерть тех двоих. Скорее пожалела бы, что следующей парочке монахов повезло больше. Он видел её драконью форму слишком мало, но зрелище величественной хищницы с золотистой чешуей наполняло его гордостью и надеждой.

А эти чувства были вовсе не тем, что нравилось голосу из пустоты. Казалось, тот, кому голос принадлежит, вообще не рассчитывал, что у Никласа будет якорь. Он надеялся выбить волю к сопротивлению. Что ж, пусть надеется дальше. Ник снова сосредоточился на своей памяти, прогоняя голос. Один только образ его драконочки помогал вспомнить, кто он, и чего хочет, отчего тьма вокруг колыхалась. Но душа Никласа устремилась в глубины памяти.

Наблюдение кончилось. Святые братья-наёмники были куда более аккуратны, и один из них, тот, что не хотел разговаривать с Асмундом, куда-то удрал, а вернулся в толстых перчатках, и завешенный амулетами, как резко разбогатевшая мещанка без капли вкуса. Никлас понятия не имел, насколько сильные безделушки на «брате», но надеялся, что его артефакты окажутся сильнее.

Третья попытка раздеть Никласа прошла лучше. «Брат» успешно избежал нескольких артефактных булавок, стянул сапоги, и даже штаны и панталоны, однако его подвело желание снять даже драгоценности. Кольца с парализованных рук стащить не так-то просто, и «брат» попытался перепилить металл инструментом, которого у достопочтенного обитателя монастыря вообще не должно быть. За что и поплатился — артефакт ударил его огненной вспышкой прямо в лицо, не опалив при этом руки хозяина.

Этот орал громко, истошно, и запах его палёной кожи наверняка снился бы Никласу в кошмарах, вернись он домой в собственном теле. Однако, даже если Ник очень захотел бы, он не нашёл бы в себе никакой жалости к этому человеку. Да, предпочёл бы убить чище, например, повесить за преступления против Даланны и её короля. Но слишком уж очевидно было, что над ним готовятся проводить некий тёмный ритуал, который ему не понравится.

Вот и «брату» не понравилось действие артефакта. Они квиты. Кто там следующий? К сожалению, следующим явился сам сиятельный святой отец, и здесь он уже не носил излюбленной маски благожелательного и доброго старца. Голубые глаза Асмунда казались стальными, а губы кривила неприязненная усмешка. Взглянув на своего пока ещё живого «брата», он презрительно бросил, обращаясь к тем, кто мгновение спустя вышли из-за его спины:

— Приберите это, недоумки.

Те покорно бросились уносить ещё живого товарища. Спасать «брата», кажется, никто даже не собирался, и Никласа передёрнуло от бессмысленной жестокости. Хоть бы добили, прежде чем уносить, если лечить не собираются. Это ему «брат» — враг, но Асмунду он служил, и, судя по всему, служил верно.

Святейшество, видно, догадавшись о том, какие мысли бродят в голове у пленника, принялся рассуждать вслух:

— Найти хорошего исполнителя — целая история, а, Высочество? Не сомневаюсь, ты тоже с этим сталкивался. Множество раз говорил им не пытаться обыскивать магов, пока их побрякушки не обезвредили знающие люди. Но им очень хочется прикарманить что-нибудь артефактное себе, и сбыть на черном рынке, разжившись золотишком. Полагаю, три трупа подряд вылечат их от этой болезни достаточно надолго, чтобы мне больше не пришлось заострять на этом внимание. Ты преподал им очень неплохой урок, можешь собой гордиться.

Никлас и правда сталкивался с чужой некомпетентностью, только к своим людям относился не в пример лучше, и вместо гордости испытывал острое желание плюнуть в лицо бородатой мрази. Сказать или даже дать понять взглядом, что он думает об Асмунде, Ник не мог, только чувствовал жжение в глазах и злость, но тому ответы и не были нужны.

— Сейчас тебя обыщут более профессионально, удалят всё лишнее, и поместят на алтарь, — деловито продолжил он. — А затем появится твоя матушка, и мой специалист, и мы приступим. И знаешь, что, Высочество? Когда мы ритуал завершим, у тебя больше не получится мне мешать. Очень уж хорошо получалось, твоя Даланна стремительно утекала из рук… ну, что ж, было ваше — стало наше. И с драконшей твоей тоже разберёмся, не сомневайся. Драконёнка к делу пристроим, будет как шёлковый, когда вырастет.

Если бы Никлас не был зачарован, он побледнел бы. Драконёнка. Значит, Най беременна! И не сказала ему. Или не знала? Но тогда почему, откуда Асмунд об этом знает вообще, если не знали даже они?!

Асмунд, впрочем, не собирался раскрывать свои секреты и выкладывать все планы, как в плохой пьесе. Он скорее стремился поиздеваться ещё и так, говоря с Никласом так, словно тот уже в курсе всех его мерзких планов, и интриг, которые он провернул. Правда, даже так он выбалтывал ценные сведения: в частности, подтвердил, что его шпионы проникли в ближайшее окружение Най. Хотелось бы ещё узнать, кто и как, но это старый интриган благоразумно держал при себе. Хотя говорить продолжал.

— Не сомневаюсь, тебе твоя зверушка ни слова не сказала. Ещё бы, тогда её ручной королёк не отправился бы спасать мою дорогую Рагду, — Первосвященник ухмыльнулся.

До Никласа, наконец, дошло. В реальности он ни слова не слышал, когда Асмунд рассуждал. Он был оглушён тогда! Этими же чарами, которые и держали его неподвижным. Но сейчас, вспоминая тот день, он слышал каждое слово, и не сомневался, что слышит всё сказанное верно. Как такое возможно, Никласу было неведомо, но осознание новой странности собственных воспоминаний выбило его из них. В реальности он тогда понятия не имел, отчего Асмунд так гнусно ухмыляется, и почему чувствует сильнейший гнев и желание его уничтожить на месте.

Теперь понимал. И чувства его ничуть не изменились. Это всё, конечно, подтверждало теорию чувствительности души, которую ему выложил Релан, изрядно напившись в его присутствии, ещё в ипостаси наёмника, когда сам был Ник был всего лишь наследным принцем, а основные проблемы страны решал, как мог, его отец. Только… ещё и окончательно утверждало Никласа в мысли, что он теперь — душа без тела. А как вернуться? И куда, демоны побери, Асмунд его тело применил?!

Глава 2

Найлара

Он не так двигался, не так улыбался, и даже пах иначе. А уж поступал так, как настоящий Никлас не повёл бы себя никогда в жизни, насколько я успела его узнать. А главное, кроме меня и Дьярви этого, как будто, почти никто не видел. Более того. Первое, что он сделал, едва отдохнув с дороги, это вызвал к себе мою гвардию, притом, когда за ними пошла я, двое стражников, теперь охранявших кабинет Никласа постоянно, преградили мне путь: