Гимназистка Лиза. …когда любовь коварней морфина
- -
- 100%
- +
– Скажи, моя дорогая, как у тебя дела? Как тебе гимназия? Как преподаватели и дисциплины? – спросил Мистер Паттерсон, сидя на кухне вместе с Лизой и Фрау фон Шварц.
Гимназистка не стала жаловаться отцу. Потупив взгляд, она соврала, ведь врать в этой гимназии до того просто, что можно даже не отводить глаза в сторону:
– Мне очень нравится. Предметы великолепны! Не так давно на философии мы проходили Платона. Я узнала очень многое для себя, например, то, как в своих трудах он уподобляет разумную часть души – пастырю стада, а волевую или яростную часть души – сопутствующим пастырю собакам, помогающим ему управляться со стадом, в то время как неразумную, страстную часть души он называет стадом, добродетель которого – подчиняться пастырю и собакам, – с интересом рассказывала Лиза своему отцу. Но вряд ли ему это было интересно. – Порой я ощущаю все три части внутри себя, а порой не могу разобраться и отделить разум от эмоций и поэтому плохо сплю ночами…
– Такое бывает! – перебила ее Хельга. – Вначале на первом курсе – многие гимназистки испытывают переизбыток информации, – затем она обратилась к Стэнли. – Мы учим их заново видеть этот мир, впитывать его каждой порой своей кожи. Они рождаются заново, испытывая не физическую боль младенца при рождении, а боль душевную, еще более томительную и глубокую. Это звучит жестоко, но это единственный путь осознать себя в этом мире, – пояснила она и бросила неодобрительный взгляд в сторону Элизабет. – Вы можете не переживать… у нас совершенно все под контролем.
Все четверо отпили свежий, сваренный на медленном огне кофе и на минуту замолчали.
– Фрау Хельга права! – кивнула Гимназистка. – У нас очень много предметов. Вчера на занятиях по этикету мы изучали светские манеры, учились поддерживать любой, даже самый неинтересный разговор и тренировались слушать и проявлять уважение к своему собеседнику. Это было очень тяжело, но интересно. Еще никогда люди не казались мне столь глубокими созданиями со своими собственными переживаниями и мыслями. Я думала, что мы все думаем примерно об одном, никогда не обманываем друг друга и всегда соблюдаем золотые правила нравственности. Папа, я поняла, что это не так!
Не дослушав, в беседу вступила мать.
– Элизабет, совсем скоро мы улетаем на Запад. Возможно, мы проживем там один или два года, поэтому не сможем видеться с тобой. Папе нужно расширять свой бизнес, а Запад сегодня – это самая лучшая площадка для завтра, – говорила она. – Но мы будем писать тебе письма.
– Хорошо, – грустно произнесла Лиза. Ее настроение заметно ухудшилось. Теперь она чувствовала себя в одиночестве среди стада собак, которые раскрыли свои пасти и бродят вокруг нее без пастыря, норовя в любой момент слететь с цепи, забрызгивая пеной бешенства все вокруг, и разорвать девичью плоть клыками.
Еще больше она боялась себя, ведь совсем недавно заметила за собой нечто удивительно странное, на что я хочу, мой благосклонный читатель, обратить ваше пристальное внимание и рассказать во всех подробностях.
Каждую пятницу старшекурсницам разрешалось съездить домой в город на выходные, поэтому Лиза оставалась в комнате одна и могла позволить себе допоздна просидеть за книгами, которые с каждым занятием по философии становились все скучнее и понятнее. Ближе к двум ночи Лиза выключала свет, ложилась на спину, закрывала глаза и подолгу думала обо всем прочитанном. Когда же девичье сознание погружалось в царствие Морфея, она начинала чувствовать чьи-то жутко холодные пальцы на своем лбу, которые, скользя, мягко надавливали на веки, заставляя глаза перестать вращаться во сне. Пальцы замирали, но уже через мгновение скользили по щекам к губам. Элизабет начинала тяжело дышать, не столь от возбуждения или страха, сколько от неизвестности. Она боялась открыть глаза и осознать, что это вовсе не сон, что таинственный гость или гостья из параллельного мира есть не плод ее воображения, а нечто существующее наяву. А между тем… холодные пальцы… Ах, эти холодные пальцы все скользили и скользили дальше, то возвращаясь на лоб, то опускаясь ниже по шее, лаская и щекоча нервы, что жуть как возбуждало Гимназистку. Ей хотелось навечно замереть в этих животных ощущениях, столь незнакомых ей, но она боялась узнать правду, встретиться лицом к лицу с видением. «Скучен и беден мир тех, кто не нашел порока для себя, кто еще не был на дне своего сердца и ни разу не предался греху», – доносилось с разных сторон комнаты.
По пятницам его пальцы замирали на ямочке внизу шеи, а одеяло странным образом падало на пол, от чего Лиза оставалась только в одной сорочке и белых трусиках. С каждым вздохом ее телу становилось холодно, по юной коже ползли тысячи мурашек, а где-то внутри души, скрытый от чужих глаз, вулкан выплевывал раскаленную лаву страсти, сжигая на своем пути мораль и всю сознательно напыщенную святость.
Ей, как и любой женщине на Земле, хотелось любви, но прикоснуться к ней она боялась, испытывая скрытую тревогу. Невозможность воплощения своих желаний наводила на нее скуку, которая ближе к вечеру сменялась меланхолией и апатией. Она не раз, в понедельник и во вторник, в среду и четверг, признавалась себе, что ждет лишь пятницы, чтобы в очередной раз закрыть глаза и, нервно вздрагивая кончиками пальцев, дождаться гостя.
– Сколько бы ни было в тебе весны, рано или поздно ты найдешь свою осень, словно из тысячи вин, сухих и полусладких, встретишь что-то незабываемое и совершенно другое. И не бойся… и не бойся моего возвращения в скрежете окон и мерцании вольфрамовых ламп. Я еще вернусь к тебе, Лиза… – шептал ей незнакомый голос. – Я еще вернусь… вернусь… вернусь… Запомни эти слова! И Лиза засыпала спокойным и безмятежным сном, в котором все было гораздо чище и лучше, чем в реальности. Ни переживаний, ни страхов, ни осыпающихся, как листья в октябре, мечтаний. Все, что тревожило и беспокоило, в мгновение, исчезало как дым. Уходя, Таинственный Гость аккуратно и стараясь не шуметь, складывал рабочие тетради Гимназистки в ее тумбочку.
Об этих видениях Гимназистка не говорила никому, и уж тем более своим родителям, считая с ранних пор, что они совершенно не понимают ее.
Это действительно было так!
Мать и отец извечно решали только проблемы своих взаимоотношений, подкупая дочь дорогими подарками, вместо банального внимания, заботы и теплоты. Об еще одной пятнице она так и не поведала им на субботней встрече, утопив переживания в подсознании и рассказав только о дисциплинах в гимназии. Она попыталась косвенно намекнуть на то, что не может найти здесь подруг, с которыми можно было бы обсудить проблемы в свои 18 лет, но ни Стэнли, ни Оливия не обратили на это должного родительского внимания.
– Помни, что мы очень тебя любим! – сказал ей отец и дал в подарок маленький флакончик французских духов. – Мы напишем, как будем на Западе…
– Элизабет, – обратилась к дочери мать. – Веди себя как подобает леди и поменьше увлекайся философией. Этот пережиток древности может свести с ума неподготовленного! Постарайся больше времени уделять чему-нибудь другому. Изучай этикет и французский язык. Не вздумай учиться русскому, он портит всякое произношение, моя дорогая! – абсолютно ничего не понимая в лингвистике, дала напутственное слово мать.
Автомобиль мистера и миссис Паттерсон скрылся за горизонтом, а Лиза, опечаленная родительским непониманием, вечером в комнате написала в свой дневник: «Ни любовь, ни искусство, ни наука не могут быть изучены без любви к мудрости, то есть философии, как ночь не может быть полноценна без темноты, а ветер – без холода и простуды. Невыносимо больно от того, что это понимает все меньше людей. Но это мелочь по сравнению с тем, сколь малое количество понимает меня – ту, которой ближе прохладный ветер и тишина…»
– Неужели так интересно писать свои мысли для никого и в никуда? – обратилась к ней Анна, койка которой стояла параллельно кровати Лизы в другом углу.
Замешкавшись, Гимназистка ответила:
– Я пишу то, что чувствую, а порой мысли не помещаются в моем сознании и мне нужно обязательно вытеснить их на бумагу. Если я этого не сделаю, то, верно, сойду с ума раньше, чем окажусь в лечебнице. И все же это не графомания и не тоска… что-то другое… совершенно неопределенное и скрытое от моего ума…
– Может быть, тебе стоит выехать в город, отдохнуть, прогуляться, подышать свежим воздухом, выпить вина и впервые почувствовать себя женщиной, а не блеклой дурнушкой с двумя срамными косами? – засмеявшись, спросила Анна.
Про возможность выехать в город Элизабет никто ничего не сообщал, а в силу своей скромности она и не думала задать вопрос Классной Даме первой, поэтому ничего не ответила, а лишь поставила многоточие в своем дневнике, закрыла и убрала в тумбочку.
– Почему ты мне не ответила? Тебе нечего сказать?! – настойчиво произнесла Анна, встав с кровати и вплотную подойдя к девушке. Она смотрела на нее сверху вниз, взглядом, каким убийца смотрит на свою жертву, а Лиза не понимала причину такой ненависти к ней.
Совсем неожиданно, кто-то с силой вздернул Гимназистку за волосы. Девушка хотела было закричать, но второй рукой ей заткнули рот.
– Что ты прячешь от нас в своем дневнике?! – бубнила себе под нос Анна, смотря на то, как София с силой удерживает хрупкую девочку и до боли натягивает ее косы. – Сейчас мы посмотрим, какие секреты и какой бред ты хранишь на страницах своей никчемной «Библии дурочки».
Увы, им не удалось этого сделать. Дверь неожиданно распахнулась. На пороге комнаты №69 показался Профессор Беррингтон, который немедленно подбежал, скрутил руки обидчице и вырвал жертву из ее лап.
– Вы в своем уме? Что здесь происходит? – разводя руками в разные стороны, кричал Эдгар. – Я повторяю свой вопрос: «Что здесь происходит?» Немедленно отвечать, иначе я позову Коменданта, и она поставит вас на ночь на колени!
Девушка молчала. Половина лица была скрыта в тени, половина будто бы улыбалась, отчего Беррингтон чуть было не пришел в ярость, но, глубоко вздохнув, сказал лишь:
– Лиза, пойдем со мной! Завтра я позабочусь, чтобы тебе выделили отдельную комнату…
Гимназистка, взяв дневник из тумбочки и надев тапочки, в одной пижаме, послушно пошла за Профессором, чувствуя на себе жестокий взгляд Софии и Анны, которых, конечно же, боялась.
Когда они вместе, тихо и стараясь не шуметь, поднимались по лестнице на третий этаж – в комнату Беррингтона, дверь Хельги слегка приотворилась. Женщина проследила за ними до самой двери и, услышав щелчок задвижки с другой стороны, выругалась шепотом: «Эта маленькая шлюшка еще взвоет!»
Комната Эдгара была не такой уж и большой, какую представляла себе Гимназистка. Напротив двери стоял лакированный письменный стол, на нем ночник, коробочка с письменными принадлежностями, стопка бумаг и шахматы, сделанные не из чего-нибудь, а из слоновой кости. У ее отца были примерно такие же, только более вытянутые в высоту фигурки пешек и совершенно другие фигуры шахматных офицеров. Если смотреть от двери, то слева от стола стоял высокий книжный шкаф, под завязку забитый книгами разной толщины. Большие – книги великих античных и средневековых умов, чуть тоньше – книги со сборниками стихов и совсем тонкие – неизвестные методические пособия и учебники. Справа от стола была тумбочка, каждый ящик которой был закрыт на замок. На самой тумбе стоял массивный железный сейф. Казалось, что он вот-вот проломит ее и свалится на пол. Справа от двери был разложен небольшой диван с незаправленной постелью. Должно быть, Профессор спал в тот момент, как услышал крики на втором этаже.
– Лиза, присаживайся! – указал ей Беррингтон на стул напротив письменного стола. – Чтобы успокоиться я дам тебе немного «волшебного зелья», способного отвести мрак даже в самый непогожий день. Не спрашивай, из чего он соткан, просто прими это как подарок от твоего благословенного учителя, дорогая, – обратился он к девушке.
Элизабет послушно села на стул, смотря по сторонам и чувствуя себя неловко в спальной одежде.
На стенах комнаты Беррингтона висели черно-белые картины, на прибитых полках стояли полусожженные свечи разной высоты и толщины, на письменном столе она увидела дневник в кожаной корочке.
– Вы тоже ведете личный дневник? – не удержавшись, спросила Лиза.
– О, да! Это моя маленькая слабость, – улыбнулся Профессор, наливая из бутылки в фужер себе и Лизе крепкую 15-градусную настойку из вина и опиума, добавляя в нее еще несколько капель спирта. – Я начал вести дневник с 14 лет, когда понял, что мысли в моей голове уже давно не помещаются и через кровь идут по направлению к сердцу, насилуя и издеваясь над ним. Я понял, что думать и рассуждать, хранить все мысли в своей голове есть высшее зло. За это можно поплатиться – сойти с ума. Выражать их письменно, будь то в стихах или прозе, лично для меня это удобная форма борьбы со своими собственными переживаниями.
Эдгар подошел сзади девушки и незаметно, закрыв глаза, понюхал ее волосы, уловив соблазнительный аромат невинности и чести… затем вернулся обратно и, как ни в чем не бывало, сел напротив Гимназистки, протянув ей фужер из тонкого стекла. Ему хотелось, чтобы она выпила это «волшебное зелье», словно самая сухая пустыня хотела вздохнуть проливным дождем хотя бы раз.
– Позвольте, я договорю, а после этого мы с вами выпьем?! – предложил он.
– Конечно-конечно, мне очень интересно, – мило улыбнулась девушка, держа в руке фужер с напитком цвета багровой крови.
– Ты удивлена тем, что я предложил тебе в этом фужере? Ах, при свете этих совершенно не романтических лампочек цвет зелья совершенно безвкусен… – Профессор встал и зажег несколько свечей, поставив их на свой письменный стол по краям на запад и восток. – Только так оттенок начинает пылать магией, затрагивая все наши чувства… Мы смотрим на бокал и слышим цвет; мы прислушиваемся к вкусу и видим его оттенок, мы прикасаемся к нему нашими губами и языком – начинаем чувствовать, как он обнимает нас…
Лиза посмотрела в фужер. И правда… и правда… Как он прав! Совершенно монотонный цвет винного напитка стал лосниться от каждого луча теплого света свечей. Казалось, что огонь оживил напиток ровно настолько, насколько вода способна оживить умирающего от жажды странника. Девушка слегка наклонила вытянутый фужер, и «волшебное зелье» самым чудесным образом последовало к нужным рецепторам языка, потом отклонила от себя… и снова… и снова… и снова… как невозможно пчеле оторваться от меда, как невозможно не целовать губы любимого человека, так и нереально не выпить все до конца.
– Не правда ли, чудесно?! Лиза, не правда ли, это лучшая формула вина для тебя и меня? – улыбнулся Беррингтон, смотря на то, как в глазах юной Элизабет полыхает пламя горящих свечей.
– Да, это просто волшебно! – кивком головы, согласилась Гимназистка, искренне и воодушевленно, словно впервые в жизни прикоснулась к чему-то запретному.
Эдгар помолчал около минуты и все же решился вернуться в самое начало разговора.
– Я вижу, что и ты ведешь свой дневник, Лиза. Ты записываешь в него свои мысли или чувства? – спросил он.
– Не знаю. Порой мне кажется, что я не могу отделить одно от другого… порой мне кажется, что, начиная думать логически, я непременно попадаю в бурю эмоций внутри себя.
– Cogitations poenam nemo patitur или никто не несет наказания за одни только мысли. Мне очень знакомо твое чувство! – перебил ее Профессор. – Именно поэтому я сказал, что думать и рассуждать есть высшее зло на свете. Как только ты погружаешься в мысли и пытаешься разложить эту жизнь по полочкам, ты становишься самым одиноким на свете человеком… как только ты задумываешься о любви, то моментально ее теряешь, а вместе с ней теряешь и самого себя, более не находя ничего более прекрасного в жизни, – философски рассуждал он, сделав любимую вставку на латыни. – В 14 лет мне стало это понятно, до боли в мозгу очевидно, и всякий раз, когда я что-то не мог осознать, я просто открывал чернильницу, доставал белый лист бумаги и старался записать все как можно детальнее. Чем сильнее было переживание, тем больше текста…
Гимназистка кивала, соглашаясь с каждым словом сидящего перед ней мужчины. Она бы с удовольствием слушала его часами, но желание вновь испробовать «волшебное зелье» брало верх, и мокрые ладони были прямым доказательством этому. Но Эдгар все продолжал и продолжал:
– Я вижу, что отношения между тобой и другими гимназистками совсем не задались. А знаешь почему? – спросил Беррингтон, подлив ей еще немного вкусного сладко-горького напитка.
– Почему? – ответно спросила Лиза, не отрывая взгляда от удивительно красивой жидкости в фужере.
– Потому что ты хранишь секреты в себе, – слегка прищурив левый глаз, быстро и четко, ответил Профессор. – Ты хранишь в себе очень много секретов. Я это заметил с первых дней твоего пребывания в гимназии. Ты холодна с матерью и так притворно любима отцом; тебе достались серебряные украшения, которые я откладывал только на самый крайний случай, всегда запасаясь золотом впрок, но ненавидя его всем сердцем; ты ведешь дневник, хотя все девушки в стенах этого трехэтажного дома привыкли общаться друг с другом, делясь секретами и превращая их в дешевые сплетни, оскверняя все глаголы и существительные – все факты – яркими лживыми прилагательными. Я могу продолжать еще очень долго! Но не это главное, Лиза! Главное, что ты не похожа на них, как небо не похоже на землю, как черно-белая картина не похожа на цветные безвкусные мазки. А ты и есть черно-белая картина, которая внешне припорошена легкой меланхолией, но в глубинах твоих глаз живет животная страсть, сидящая вот уже 18 лет на цепи.
От этих слов девушка вздрогнула. Такое ощущение, что этот мужчина читал ее дневник. Да-да, ведь в 17 лет она написала подобные слова: «В глубине моих глаз живет одна лишь тьма…». Ей стало страшно, да ей и было не по себе только от одной мысли, что Профессор Беррингтон и ее отец Стэнли были необычайно похожи. Нет-нет, внешнего сходства было мало, но это такая мелочь. Элизабет только за 15 минут нашла целое множество аналогий и сходств. Оба любят шахматы, оба говорят запутанно, сложно и непонятно, оба любят психологию и философию, и даже голосе с легкой хрипотцой могут вместе звучать в унисон. Лизе всегда было важно слышать больше, чем видеть. В разговоре с едва знакомым человеком девушка просто закрывала свои глаза и вслушивалась в льющуюся от собеседника мелодию, словно хотела музицировать наяву. И сейчас, ах, сейчас! Насколько чарующим, глубоким, мудрым и заботливым слышался ей мужчина напротив. «Слышала… слышала… я уже не раз слышала этот прекрасный голос!», – кричала она внутри себя, не отводя взгляда от аккуратно расставленных шахмат с выдвинутой белой пешкой D2-D4. Все в кабинете Эдгара говорило о его щепетильности и врожденной педантичности. К примеру, книги, расставленные в алфавитном порядке строго по томам, шахматы, каждая фигурка которых стояла точно на середине черной или белой клетки и многое другое. И Лизе это не могло не нравиться, даже если не обращать внимания на отличный внешний вид Профессора: его аккуратную стрижку, выглаженный костюм-тройку, ниспадающую из нагрудного кармана золотую цепочку от часов и отличное для его возраста телосложение.
От мыслей, что время прыгнуло в новые сутки, властвует над душами спящих в полночь, а она находится тет-а-тет со взрослым мужчиной, девушка почувствовала огненный водопад в своей груди, волна от которого устремлялась вниз, заставляя трястись и неметь ноги.
– Я вижу, тебя привлекли шахматы? – улыбнувшись, сказал Беррингтон.
– Да. Мой отец очень любит шахматы, в молодости он не раз выступал на соревнованиях и побеждал. Свою главную победу на чемпионате страны он посвятил моей маме, которая тогда была беременна мной на восьмом месяце, – ответил Гимназистка. – Поэтому, я не могу не любить шахматы, хоть и совсем не умею в них играть.
– В шахматы не играют! – серьезно заявил Эдгар, взял фигурку ферзя с доски, поднес ее поближе и, покручивая, начал рассказ. —Mei fatum in manus или моя судьба – в моих руках. Это емкое высказывание подходит не только к шахматам, но и к нашей с вами жизни. Только взгляните на эту доску – сразу же поймете, что создавали ее по образу и подобию людских судеб. Одним – вечно быть пешками, другим дают право считать, что они много значат, бегая по диагонали или по прямым, третьим – создали иллюзию власти, ограниченную одним шагом, четвертых – самых лучших, которых искренне любят, боятся потерять, но из-за страха и глупости теряют быстрее пешек. Не правда ли, Лиза, это похоже на жизнь? Я не жду от тебя ответа, ибо это и есть истина. Взгляни, моя прекрасная Гимназистка, на эти 64 клетки – 32 их них черные, 32 из них белые… взгляни, моя юная ученица, на эти 32 фигуры, из которых опять же половина черная, а половина белая. Они стоят напротив друг друга, то есть друг против друга, но каждая из них готова сложить свой меч за игрока, как и мы с вами готовы умирать ради единственной цели. Любовь? Власть? Страсть? У каждого свое…
Беррингтон поставил ферзя на место.
– …кажется, что все просто, но за этой простотой скрываются миллионы комбинаций, часть из которых заведет игрока в могилу, а часть подарит триумф победы. Ах, наступит завтра, и эта же выигрышная комбинация уже не сработает, заставив слепого короля сдаться из-за более хитроумного плана соперника. Но все это всего лишь рассуждения и мысли, быть может, и притянутые за уши… да, быть может, создатель шахмат вообще не думал об этом, просто создавая развлечения для себя и своих богатых и влиятельных друзей.
– Очень интересно. Я никогда не думала об этом, – искренне призналась Лиза.
– Как говорят классики, «причину всех причин, всех бед и неудач знает только куритель опиума», – с важным видом высказался Профессор, задвинув пешку обратно. – Неизвестно, когда начнется новая партия, когда жизнь поставит шах, а смерть – мат. Увы-увы… Ах, что-то я совсем навел на вас тоску октября. Давайте же, дальше пить «волшебное зелье» и, быть может, тогда нам станет все гораздо яснее.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.