Вера без любви

Глава 1. Заключенная

Последние недели Великого поста тянулись бесконечно. Замерли в темных каменных сводах звуки, наполнявшие дом. Делегация кардинала Рокаберти отбыла еще месяц назад, а новых гостей ждать приходилось не раньше Вознесения. Замерла и погода: весна притаилась в начавших было таять снегах, снова отдавая власть холодным ветрам и непогоде. Мартовский холод куда страшнее зимнего – нет сил терпеть его, особенно когда вместо мясной похлебки на ужин снова печеные овощи.

Ранние подъемы и долгие утренние службы выматывают не хуже поста, но и это не самое страшное. В дни великого покаяния добрые жители Бургоса как никогда старательны в доносах. Отец Араносо сразу после завтрака заперся с Филиппом в кабинете, чтобы разобрать накопившиеся бумаги. Мне, на эту неделю отданному в молитвенное послушание и работу по дому, оставалось только гадать, какие замысловатые дела попадутся брату на этот раз. И заняться одним из расследований Филиппа, на которое у него сейчас не хватало времени.

– Ты много раз присутствовал на допросах, Виктор. Ты знаешь, как вести процедуру, – напутствовал меня отец Араносо, когда я поднялся в кабинет за походным ящичком с чернилами и бумагой. – Помолись и ступай.

В прошлый раз я заглядывал в темницы с отцом Араносо еще по осени, и тогда они не произвели на меня столь удручающее впечатление: светло-желтые стены из крепкого камня создавали блистательный ансамбль с золотом деревьев. Стояла сухая ясная погода, и казалось, что сама жизнь в ее сытости и довольстве купалась в лучах осеннего солнца. Сейчас же я пришел один, с надежно припрятанным в кармане плаща письмом для начальника стражи.

Низкие своды подземных тоннелей напоминали тучи, обложившие небо до самого горизонта и обещавшие очередную снежную бурю. По стенам кое-где сочилась вода, а островки мха в ложбинах камня подсказывали, что сырость здесь живет уже много лет.

Из-за плотных дверей с зарешеченными окнами проникали приглушенные звуки. В одной камере заключенный спал, громко храпя, из другой доносилось пение псалмов. Судя по всему, голос принадлежал старухе, а кашель, прерывавший ее моление несколько раз за минуту, не оставлял сомнений, что конец ее заключения близок.

Меня провели в конец коридора, где за рядом пустых камер пряталась еще одна. Здесь, в самой дальней части темницы обычно держали насильников или убийц. Но я уже знал, что мне придется иметь дело с ведьмой.

Начальник стражи осенил себя крестным знамением и завозился с замком. Спустя несколько секунд дверь поддалась, натужно скрипнули петли, и полоса неяркого света, едва отличимая от сумерек коридора, вырвалась изнутри.

– Прошу, сеньор. Постучите три раза, как закончите. Я буду неподалеку.

Я кивнул стражнику и решительно шагнул внутрь.

Я не наивный мальчишка, полагающий, что у настоящей ведьмы должны быть бородавки и скрюченная шея, а изо рта вырываться языки пламени. Это все оставьте детям, верящим в сказки. Мне не раз доводилось видеть ведьм на процессах, которые вел отец Араносо. Эти женщины и впрямь выглядели устрашающе: нечесаные волосы в колтунах, переломанные пальцы, безумный взгляд, гуляющий по залу. “Любой человек, связавшийся с дьяволом, теряет человеческий облик” – любил повторять наш духовный отец. И я готовился увидеть падшую женщину, больную в своей ереси. Да что там, даже колдунью из тех баек, что любила рассказывать старая Марта. Но никак не ее.

У дальней стены, где солнечные лучи хоть немного пробивались сквозь частую решетку, сидела девушка. Она не была безобразной, нет. Ее образ, словно сошедший с полотен сеньора Мурильо, излучал мягкий свет и благочестие. Пленница торопливо поднялась, едва увидев меня, и склонила голову в приветственном жесте. На мгновение мне показалось, что она ждала меня – именно меня – из дальнего странствия. Как мать, готовая обнять свое дитя, как жена, тоскующая по мужу, открылась навстречу мне. И вот теперь я дома.

Я на мгновение замешкался, но тут же постарался скрыть свое смущение за будничным тоном.

– Мое имя Виктор, я послушник при кафедральном Бургосском соборе и личный слуга архиепископа Бургосского. Я пришел, чтобы провести допрос… сеньорита.

В попытках скрыть дрогнувший голос, я принялся шарить по карманам в поисках огнива и свечи. В неровном свете пляшущего свечного пламени я разглядел заключенную чуть лучше. Простое платье из грубого сукна с аккуратно подшитыми рукавами перехвачено плетеным поясом. Плечи покрывала пуховая шаль; ее когда-то мягкая шерсть скаталась и отсырела, но все равно казалась теплой.

– Я готова.

Девушка опустилась на край грубо сколоченной скамьи, я сел рядом и неловко завертелся в поисках хоть какого-то подобия стола. Обстановка камеры была столь скудной, что даже жестяной кувшин с водой стоял на полу. Помнится, когда я сопровождал отца Араносо, стражники вносили в камеру дубовое кресло с широкими подлокотниками, на которых прелат мог спокойно разложить записи. Мне его не предложили, видимо, по статусу не положено.

Я вытащил из ящичка стопку бумаг – конспекты Филиппа и чистые листы. Нужно записать все, что скажет заключенная. В конце концов, именно ее признание станет решающим в судебном деле. Я пристроил бумаги на коленях, свеча заняла позицию между мной и пленницей.

Стоило мне поднять голову, как я встретился с мягким взглядом ее ореховых глаз.

– Ваше имя… сеньорита, – я снова запоздало вспомнил инструкции Филиппа и то, с каким спокойным достоинством всегда держится отец Араносо. Кажется, они никогда не использовали столь вежливое обращение к заключенным. Но им вряд ли попадались столь необычные подозреваемые, а полубезумную бабу язык не повернется назвать сеньорой.

– Бьянка, святой отец. Бьянка Вальверде, племянница достопочтенного Хайме Арандо.

Я должен был указать девушке на ошибку в обращении, но не смог подобрать слов. Какой же из меня святой отец, право слово? Но я так боялся потеряться в разговоре с ней, что решил действовать строго по конспекту.

– Что же, Бьянка, отвечайте на вопросы без лжи и утайки. Вы знаете, почему оказались здесь?

– Да, святой отец. Архиепископу Бургосскому пришло письмо с доносом на меня.

– И в чем уличает вас этот донос?

– В ереси, колдовстве и сговоре с диаволом. Но он весь до последнего слова ложь!

– Вы отрицаете бесовскую связь?

– Отрицаю!

– Вы отрицаете, что возводили хулу на Господа нашего?

– Отрицаю!

– Вы отрицаете, что возводили хулу на его святейшество, на архиепископа и священство?

– Этого не отрицаю… – взгляд девушки потух, но голос по-прежнему звучал твердо. – И более того, от слов своих не отказываюсь.

– Мне отрадно, что вы не закоренели в грехе и готовы хоть в чем-то признать свою вину. Но чтобы суд церковный смог спасти вашу бессмертную душу, вы должны правдиво отвечать на все вопросы. Ибо ложь страшный грех и сердце наше утяжеляет.

– Я не скрываю от вас правды, святой отец. Я крепка в вере и не исповедую иной. Мне, как и любому католику, противна мысль о колдовских чарах. Но вера моя в наместников Бога на земле зачахла. Я видела их грехи, их разгул в дни скорби простых людей, их обман. Они хуже любого колдуна, который наводит порчу на соседа.

– Замолчите! – я почувствовал, как кровь отлила от лица, стоило мне услышать ее речи. – Замолчите! Что вы можете знать о святых отцах нашей Церкви! Как вы можете равнять их с колдунами! Ересь!

– Я не обвиняю их в ведовстве, я лишь говорю о вреде, который они причиняют мирянам. Они не гнушаются ложью, занимаются подпольной торговлей. Нарушают данные ими обеты и заповеди Божьи, но при этом призывают народ к покаянию и нестяжанию. А знаете ли вы, сколько детей в городе умерло от голода этой зимой, пока они объедались?

Еще никогда мне не приходилось слышать столь отчаянные слова, брошенные против священства. Ярость заструилась у меня под кожей подобно огненным змеям, и я позволил справедливому порыву вырваться наружу.

– Я прошу вас замолчать! Вам не совратить меня своей ложью!

– Но я не лгу вам, Виктор! Выслушайте меня!

Ее мольба окатила мой разум холодной водой. Она обратилась ко мне по имени, как будто мы давно с ней знакомы и ведем беседу как давние приятели, только не в сыром подземелье, а в уютной гостиной купца Арандо. Нам вот-вот подадут горячий чай, она разольет его по чашкам, и сделает аккуратный глоток. «Выслушайте меня, Виктор! У меня родилась отличная идея!» Я подскочил с лавки и перекрестился, смахивая ведьминское наваждение.

Мне больше не нужно вести записи, заполнить бумаги я могу позже, тем более уже не важно, какие ответы она даст. Но я обязан следовать протоколу.

– Веруете ли вы в Иисуса Христа, Единственного Его Сына, Господа нашего, рождённого Девой Марией, страдавшего и погребённого, воскресшего из мёртвых и восседающего одесную Отца?

– Верую.

Может ли камень быть нежнее бархата, а мед горьким, как цикорий? Необъяснимая твердость духа в хрупком женском теле ошеломляла меня и сбивала с мысли.

– Веруете ли вы в Святого Духа, святую Вселенскую Церковь, общение святых, прощение грехов, воскресение тела и жизнь вечную?

На меня по-прежнему был устремлен этот пронзительный взгляд светлых ореховых глаз.

– Верую…

Три стука, и за массивной дверью зазвенели ключи. Начальник стражи выпустил меня, и я поспешил покинуть унылые стены, пока никто не начал задавать мне неловких вопросов. Я уверен, что охрана слышала мои возгласы, но объясняться с ними за свою горячность я не готов. Держать ответ мне только перед отцом Араносо.

Глава 2. Подслушанный разговор

Мое сознание разрывалось надвое. В нем велась война – суровая, огненная, святая. Все, что я знал, во что верил и что свято чтил вступило в схватку с моим естеством. Мой разум твердил, что женщина, сидевшая сегодня подле меня, опасна, сердце же отвечало, что не может столь нежное создание с ангельским ликом отвернуться от Господа.

Но все же… То, что я испытал в камере, слишком походило на колдовство. Я вновь и вновь прокручивал события, каждое действие друг за другом, но не мог припомнить, в какой момент ведьма овладела моим разумом.

– Вспоминай хорошенько, она не касалась тебя? Чтоб пусто было этой охране! Я им устрою! Они обязаны создавать условия для допроса, неважно, кто ведет его – младший секретарь архиепископа или сам верховный инквизитор! – Филипп разбушевался, когда я рассказал ему о допросе и своих сомнениях. – Нельзя близко подходить к ведьмам, будто не знаешь! Сам хорош!

– Будет тебе, успокойся, – ворчливо отозвалась кухарка Марта, разливая по тарелкам горячую похлебку. – Видишь же, он сам не свой! А ведь перед отцом Араносо еще ответ держать. Дай ему в себя прийти. В следующий раз я ему святой водички с собой дам. Говорят, как лицо ей умоешь, сразу любой ведьминский сглаз спадает. Вот, что помогает! А не крики твои.

– Отцу Араносо про это не рассказывай, – уже более спокойным голосом продолжил Филипп, разламывая кусок хлеба. – Ты ему бумаги покажи, общее положение дел представь. Так и так, ведьма упорствует, еще допросы нужны. И не падай духом, никто с первого раза не справлялся. Тут опыт нужен. Да я тебя еще поучу, ты сейчас ешь.

После сырых казематов в тепле кухни было особенно уютно. И даже надоевшая до смерти картофельная похлебка казалась невероятно вкусной. Невольно я вернулся мыслями к заключенной: ей вряд ли от души нальют такой похлебки, да и свежего хлеба еретикам и колдунам не видать. Помню, поговаривали, что от него они сил колдовских набираются, так что в тюрьмы только сухари да плесень привозят.

Филипп торопливо доел ужин и протер тарелку корочкой хлеба. Ему не терпелось покончить с делами в кабинете отца Араносо. Доносов слишком много, и если отложить сегодняшние дела на завтра, то велик риск утонуть в потоке бумажной работы. Кроме того, в его обязанности входило подготовить все для завтрашней утренней службы в домашней капелле – разложить книги, найти нужные псалмы, проверить масло в лампадах.

Мне же спешить некуда, поэтому я гонял морковку по дну тарелки, не желая покидать приветливое тепло кухни. Если я еще немного задержусь, добрая Марта плеснет мне в кружку горячего отвара из сушеных груш и расскажет очередную байку, услышанную в городе. Или историю про глупого трактирщика, подравшегося с пьяным мельником прямо на торговой площади в минувшее воскресенье. Кухарка была моим окном в шумную жизнь Бургоса, шедшую своим чередом, пока я штудировал книги и гнул спину над бесконечными протоколами, которые мне доверяли переписывать начисто за Филиппом.

– Расскажи про ведьму, Виктор, – Марта придвинула табуретку к очагу и приготовилась слушать. – Ты сказал, что она из знатных? Дочка купца?

– Племянница.

– Видишь, как оно бывает… И положение в обществе ее не спасло от дьявольской сделки. Казалось бы, есть денежки, живи да радуйся. Что ее понесло… Ни работы черной не знает, ни голода.

– Она священство ругала. Слова такие, что даже в мыслях повторять грешно. Говорит, им все равно на простой люд. Мол, в роскоши живут, а миряне голодают.

– А я вот что скажу тебе: молодежь из знати нынче пошла странная. Выучатся в своих университетах, а потом смуту сеют. Простые люди всегда жили тяжко, на кусок хлеба кровью и потом зарабатывали. Но было все, и дом, и скотина. За это Господа благодарить надо и отцов святых, молятся они за нас. А как же, им о небесном думать, а нам земное для них обустраивать. Что, она тоже университетка?

– Да не спросил, не подумал даже. Она с таким жаром доказывала мне, что, знаешь, Марта… Я почти ей поверил, – шепотом закончил я.

– Ох грехи наши, грехи тяжкие! – Марта мелко закретилась. – Не говори никому такое, сынок. Одно дело старухе на кухне сказать – я уж тебя не выдам. А скажешь Филиппу, а то и отцу Араносо – в ереси обвинят. И не разберутся, что ты не подумав ляпнул. Ведьма околдовала тебя, не иначе. Ох, молод ты еще допросы вести, духом не окреп. Хотя кто я, чтобы решение отца нашего святого обсуждать. Он вернее знает, что для тебя полезно. И о карьере твоей печется, так что ты уж не подведи. А я тебе в следующий раз ниточку на запястье повяжу, шерстяную. Она тоже от сглаза оберегает. А теперь ступай к отцу Араносо, ступай, он, поди, ждет тебя давно.

Я поблагодарил Марту за ужин и отправился наверх, в кабинет отца Араносо. Дом уже готовился ко сну – в его коридорах было мирно и тихо. По закрытым ставням постукивал дождь; завтра с утра не останется и следа от последних островков снега за пригорками и у северной стены дома, куда почти не заглядывает солнце. А если снег сошел – это верный признак, что весна теперь утвердится.

Погрузившись в свои мысли, я не заметил, как дошел до двери, ведущей в рабочий кабинет отца Араносо. Я уже занес руку, чтобы постучать, как до меня донеслись обрывки тихой беседы. Голос принадлежал отцу Харлену – толстому монаху, который иногда приезжал по делам в наш дом. Наверное, я пропустил, когда прибыл его экипаж. Хотя Марта меня не предупредила, что дома гости.

– …дело несложное, важно только твое согласие.

– И сколько из этого мне причитается?

Я с удивлением узнал голос Филиппа. Что мой брат делает наедине с гостем, да еще и общается так запросто?

– Примерно пятая часть. Сам понимаешь, многое осядет в карманах гвардейцев.

– Виктор! – голос отца Араносо почти оглушил меня. – Ты пришел доложить о допросе?

– Да, святой отец… Простите. Я думал, вы у себя, хотел постучать. Но…

– Оставим Филиппа заниматься делами, пройдем в приемную.

Отец Араносо зашагал прочь от кабинета. Он точно знает, что Филипп там не один. С его позволения мой брат принимает гостя, а значит, отец Араносо точно в курсе их общих дел.

В приемной было на удивление тепло, хотя камин погасили еще днем. Отец Араносо захватил свечу из коридора, чтобы зажечь свет в комнате. Глядя, как он неторопливо ступает по мягкому ковру, переходя от одного светильника к другому, я размышлял. То, что я невольно услышал под дверью кабинета, не отпускало. У Филиппа секреты от меня, а наш отец покрывает его.

– Виктор, ты хотел показать мне бумаги?

Я опомнился, когда отец Араносо уже расположился на диване и выжидательно смотрел на меня.

Я спохватился и передал архиепископу листы допроса. Только сейчас я заметил, что не внес ответы заключенной на последние стандартные вопросы. Отец Араносо пробежался взглядом по бумагам, будто не заметив, что добрая часть ответов отсутствует.

– Хорошо. Виктор. Когда планируешь следующий визит в тюрьму?

Я не поверил своим ушам: я провалил свой первый допрос, выскочил из камеры словно из клетки дикого зверя, а он и слова не сказал! И более того, хочет, чтобы я продолжал вести дело.

– В понедельник, отец Араносо. Назавтра вы велели привести в порядок все дела по дому, а по воскресеньям допросы не ведутся.

– Пойдешь во вторник, в понедельник освежи в памяти руководство праведного Бернара. Завтра жду тебя в своем кабинете. Столы и впрямь заросли бумагами, разберешься. А сейчас спать.

– Хорошо, отец Араносо. Доброй ночи.

Из приемной я направился прямиком в свою комнату, не задерживаясь у дверей кабинета. Меня разрывало от любопытства и смутной тревоги. В какие дела согласился ввязаться Филипп? Но подслушивать опасно, отец Араносо наверняка сейчас выйдет из приемной, и если он снова увидит меня, подозрительно болтающегося у дверей кабинета, мне несдобровать. Все равно я узнаю обо всем позже, от Филиппа.

Таинственный разговор в кабинете почти выбил из памяти сегодняшний допрос. Правда, засыпая в кровати под стук дождя за окном, я мысленно поблагодарил Господа, что тот даровал мне кров и теплую постель. То ли дело несчастная девушка, запутавшаяся в колдовстве и паутине собственных ложных помыслов. В ее камере сейчас должно быть сыро и холодно, и только пламенная молитва согреет ее.

Глава 3. Сомнения

Всю субботу я провел рука об руку с Филиппом, разбирая письма, доносы и протоколы, стекавшиеся к нам от других служителей Инквизиции. Отец Араносо как архиепископ обязан просматривать все дела, и только после этого им давали ход. Конечно, местное священство имело право принимать собственные решения, но приговоры выносились на общем судебном заседании. А главной судебной комиссии всей Кастилии был отец Араносо.

Он нашей с Филиппом расторопности зависело, успеем ли мы расквитаться с делами до Пасхи. А после отец Араносо обещал нам неделю отдыха. Он договорился с местным купцом, чтобы тот взял нас с собой в Сан-Себастьян. Мы посмотрим на море, вдохнем суеты портового города и вернемся к делам с новыми силами. Ведь уже летом Филиппу исполнится двадцать один год и покинет наш дом – он примет постриг в священники. Правда, служить останется в соборе Санта-Мария, это непременное условие для всех, кто много лет служил отцу Араносо – он заботится об овцах своего стада. Возможно, спустя еще несколько лет, Филипп примет управление монастырем где-то в провинции, а там, глядишь, дослужится до аббата.

Такая же головокружительная карьера ждет и меня, но я на три года младше Филиппа, и мне только предстоит научиться многому, что уже умеет мой брат. Поэтому я покорно взялся за “Наставления инквизиторам” Бернара Ги и посвятил им весь понедельник.

Чтение давалось нелегко. Рассуждения преподобного Бернара были пространными, язык – тяжеловесным. А уж когда я добрался до главы с поучениями о том, как строить допрос, и вовсе расстроился. Я совершил массу ошибок, поэтому мои успехи были столь ничтожны. Нельзя давать обвиняемому в ереси хоть малую толику ощущения превосходства над инквизитором. Стоит только ослабить поводья, как ты уже несешься в колеснице под управлением еретика, и дело твое пропащее.

“Я никогда не исповедовал другой веры, кроме истинной христианской” – я пробежался глазами по строчкам. Да, на такие уловки и ложь идут те, кто желает смутить допрашивающего. Бьянка сказала, что крепка в вере, и не исповедует иной с таким жаром, что я даже не подумал, что она может лгать. Но это может быть уловкой, и вера ее – вера в бесовское.

Но Бланка была прямолинейна, не отказалась от своих слов о духовенстве, хотя понимала, что за них последует наказание. Она не колебалась ни секунды, отвечая “Верую” на догматы Святой Церкви, и я сердцем чувствовал, что сейчас в ее словах нет лжи, только пламенное горение веры.

Милое дитя, чудный цветок за мгновение до своего расцвета. Зачем же Бог создавал столь совершенную красоту, если она может впасть в страшный грех колдовства? Но только одно то, что она женщина, уже делает ее скверной и склонной ко греху… Так говорится в “Молоте ведьм”. Но разве грех не оставил бы изъянов на ее теле, которые нельзя не заметить и использовать как доказательство вины?

Огонь, полыхающий в моем сознании после допроса, зажегся вновь. Я коснулся креста на шее – сейчас ее чары бессильны, но сомнения продолжают точить мой разум, подобно червям.

Полный тяжелых мыслей, я понял, что не смогу держать их в себе. Мне нужно с кем-то поделиться. Но разговор с Филиппом не задался – уже который день он избегает общения на личные темы, и только то, что касается работы, вызывает у него интерес. За субботу он не произнес и двух десятков слов. Хотя что его винить – мы до поздней ночи разбирали бумаги, свечей пожгли без счета. Но воскресенье после службы всегда было нашим временем, временем на общение, но он предпочел запереться в своей комнате и вышел только к ужину. Он словно чувствовал, что я хочу у него что-то спросить, и избегал этого. Мог ли он знать, что я услышал обрывки его тайной беседы? Не думаю. Отец Араносо вряд ли бы рассказал ему, что поймал меня у дверей, за которыми шло обсуждение его дел с ночным гостем. И про обещание подготовить меня к новому допросу он словно забыл. Хотя он мог и не знать, что следующий мой визит в тюрьму назначен так скоро.

Я спустился на кухню, где Марта замачивала столовые тряпки. Из-под ее ловких рук они выходили едва ли не белоснежными, а чистоту она очень ценила. В кадке с теплой водой пузырились скатерти и салфетки. Не хлеб печет – значит, разговаривать с ней можно. Тут правило строгое, Марта каждый раз напоминала: «Нельзя к хлебу с дурными мыслями подходить. Или что неприятное вспоминать. Поэтому пока тесто месится да в печь кладется, чтоб духу вашего здесь не было!». Мальчишками мы с Филиппом могли нарушать это правило, когда хотелось похулиганить, но теперь стали уважать труд нашей кухарки, едва ли не заменившей нам мать.

– Что такое, Виктор? До обеда еще далеко, проголодался что ли? Вон в том шкафу можешь взять печенье.

– Нет, Марта, поговорить хотел.

– Говори, только я стирать буду. Некогда мне лясы точить, – кухарка принялась взбивать мыльную пену в кадке.

– У меня все ведьма эта из знатных никак из головы не идет. Что-то не так в ней.

– То, что она молода да красива? Этого добра полно, только вот что знатная – странно. Не ведут себя господа так. Это среди простых да бедных есть склонность к ворожбе.

У меня перед глазами промелькнули лица городских девушек, рыночных торговок и знатных сеньорит, что приезжали на праздники к отцу Араносо. Ни одна и близко не могла сравниться с образом моей заключенной. Да, красивы, но нет в них чего-то, не хватает…

– Красива-то ладно, разных видели. Но знаешь, глаза у нее такие… чистые. Сложно поверить, что она врет. И не может быть ангельского лица у той, что дьяволу отдалась добровольно.

– Неужто думаешь, оклеветали ее? Пусть так даже, но слова ее про святейших – ересь чистой воды. Ты сам говорил, ужас просто, душа не выдерживает. А вот если бы была умницей, покаялась перед отцами святыми на заседании, глядишь, и сняли бы с нее обвинения в ворожбе.

– Да что ты, Марта! Такие дела назад не воротишь.

Марта бросила стирку и стала стряхивать с рук белесую пену.

– Маленький ты был, не помнишь… Случай был, когда по решению отца Араносо оправдали колдунью. Ну да не колдуньей она оказалась, подружки на нее наговорили. Мол, купец заезжий к ней свататься стал, не взглянул на ее положение. А красивая была девушка! Вот как ты говоришь, лик ангельский. Но не личико ее оправдало, а то, что все обвинения отрицала. Долго процесс длился, помню, всю весну и все лето она в камере провела. Ее почти что приговорили к казни, да тут к отцу Араносо пришла одна из ее подруг. Плакала, на коленях стояла. Призналась в клевете. Стало быть, отпустили девицу. Да только ни красоты прежней у нее не осталось, ни нрава веселого. Говорят, умерла к первым холодам. Люди не поверили, что не колдунья она, сторонились. И жених бросил.

Я слушал Марту, но ее слова гудели словно издалека. Значит, эта девушка тоже безобразной станет. Не останется и следа от той красоты, которой я сейчас оправдываю ее. Не останется у меня поводов думать, что она невиновна. Слишком молод я и глуп, чтобы быть секретарем отца Араносо – столько дел для него переписал, столько книг прочел, а все равно повелся на женскую прелесть.