Битва «тридцатьчетверок». Танкисты Сталинграда

Пролог

С взлетной полосы аэродрома «Питомник» поднялся тяжело нагруженный транспортный самолет Ju-52. Все его три мотора ревели на самых высоких оборотах. В окруженный советскими войсками Сталинград «транспортники» Люфтваффе везли продовольствие, медикаменты, боеприпасы. А обратно забирали раненых и тех, кто получил официальное разрешение вылететь из этого ледяного ада.

От летчиков требовались смелость и сноровка, чтобы на перегруженном самолете подняться в небо по узкой и короткой полосе. Погода в приволжских степях была прескверной: снежные заряды, метели, ледяной ветер. К тому же путь взлетающим самолетам преграждали многочисленные воронки от арт-обстрелов русских и обломки машин менее удачливых коллег из Люфтваффе.

Через этот аэродром «Питомник», а также с авиабазы Гумрак осуществлялось снабжение Шестой армии фельдмаршала Паулюса по воздуху.

И вот очередной «транспортник» оторвал неубирающиеся шасси от укатанной полоски снега, чтобы приземлиться спустя несколько часов полета где-нибудь в Новочеркасске, Ростове-на-Дону или в Сталино [1].

– Flug auff! Aufstiege. – Взлетаем! Набираем высоту.

В салоне самолета пилотам аплодировали даже раненые. Кто-то из полуобмороженных пассажиров на радостях затянул «Лили Марлен». Он отчаянно хрипел простуженным горлом и нещадно фальшивил, но песню поддержали:

Однако воздушные стрелки в куполообразной верхней установке и по бортам кабины не разделяли всеобщего ликования.

Всю трассу транспортников от Сталинграда отмечали на земле обломки сбитых немецких самолетов. Чего только не было в этих грудах искореженного «крылатого металла»?! Покореженные останки «Хейнкелей-111», которые использовались теперь не как бомбардировщики, а как транспортные самолеты. Почтовые «Юнкерсы-86», транспортные Ю-52, сверхтяжелые четырехмоторные FW-200 «Кондор».

А вот переоборудованные в «транспортники» «Урал-бомберы» – «Хейнкели-177» сгорели на авиабазе в Днепропетровске безо всякого участия русских летчиков или зенитчиков. Просто они еще раз подтвердили свою сомнительную репутацию «летающего фейерверка», из-за которой доработка этих летающих монстров затянулась в Люфтваффе на несколько лет.

Беспощадные «сталинские соколы» делали все, чтобы приумножить это «крылатое кладбище». Воздушный бой в таких случаях был молниеносным: заход на цель – атака! Отворот – и снова заход. Краснозвездные «ястребки» били по двигателям, дырявили гофрированные крылья и фюзеляжи, прошивали кабины и пилотов Люфтваффе внутри.

К перехватам немецких «транспортников» привлекали даже штурмовики «Ил-2»! Неторопливые, по сравнению с истребителями, «Eizern Gustaw» – «Железные Густавы», как называли их немцы, расстреливали неповоротливые «Ю-52» и «Хейнкели-111» из пушек и пулеметов. А то и могли реактивными снарядами «поджарить». И тогда точно – быстрая и яркая смерть!

Так что стрелки нервно водили стволами пулеметов, ожидая скорой и неминуемой атаки.

Раньше их прикрывали «Мессершмитты-109», но сейчас «Ягдгешвадеры» сильно поредели, прикрывать транспортные машины стало просто некому. Да и лично рейхсмаршал Люфтваффе Герман Геринг берег своих «орлов». А на обычных «пилотяг», на горбу которых и держалась слава «непобедимой германской воздушной мощи», командованию было плевать с верхушки Рейхстага.

Но смерть для фашистских оккупантов пришла не с хмурых свинцовых небес, а из снежной пелены внизу. Раскаленные плети пронзили ледяные вихри и прошили «летающий автобус Люфтваффе». Крупнокалиберные пули прошивали легкий гофрированный дюраль и кромсали тела «счастливчиков», которые думали, что смогут покинуть ледяной ад осажденного Сталинграда.

– Ich bin traf! – Я подбит!

Куски свинца со стальными сердечниками ударили по крыльям и двигателям. Экипаж от смерти спас только носовой мотор, который принял на себя очередную «порцию» раскаленного русского свинца. Во все стороны полетели оторванные цилиндры, искореженные лопасти воздушного винта, какие-то детали из выпотрошенного нутра механизма.

– Zum Teufel! – К черту!

Грузная «тетушка Ю» клюнула разбитым носом и, неуклюже заваливаясь на крыло, пошла к земле. Падение продолжалось недолго. Удар и жуткая встряска перемешали в салоне «тетушки Ю» живых с теми, для кого этот ад уже закончился.

Искореженный самолет пробороздил снежные заносы и остановился. Когда осели снежные облака, показались угловатые серые силуэты. Танки русских. Это были не знаменитые «тридцатьчетверки», а кое-что поменьше, но от этого – не менее смертоносное. Спаренные стволы крупнокалиберных пулеметов красноречиво уставились в лобовые стекла кабины искореженного немецкого транспортника. Экипажу и уцелевшим «пассажирам» оставалось только сдаться…

Немецкий «транспортник» был не первым в списке побед экипажа русского легкого танка. Несколько таких зенитных машин воевали в Сталинграде с конца августа 1942 года. Они не только сбивали «Мессершмиттов» и «лаптежников» с «Хейнкелями», но и участвовали в яростных уличных боях. Легкие и маневренные, они всегда оказывались там, где нужнее всего была их огневая мощь, броня и натиск.

Глава 1

Nach Volga!

Колонна пыльной стальной змеей вилась по равнине между Доном и Волгой. День и ночь степь оглашалась ревом моторов и лязгом стальных траков гусениц. Подразделения Шестой армии вермахта под началом молодого и амбициозного генерала Панцерваффе Фридриха Паулюса двигались неумолимо, с каждым часом приближаясь к своей цели – Сталинграду. Армады «Панцеров», сотни грузовиков, повозок на конной тяге.

Чертова дюжина дивизий, из них – две танковые, итальянские и румынские союзнические подразделения, всего около 27 000 штыков. Пятьсот танков, самоходные орудия, полевая артиллерия – три тысячи орудий и минометов. Войска прикрывали 1200 самолетов 4-го Воздушного флота Люфтваффе под командованием Вольфрама фон Рихтгофена, а также итальянские и венгерские летчики.

Перед началом этого наступления Гитлер сказал Паулюсу: «С такими силами вы можете штурмовать небеса!»

Ну, небеса – небесами, а для того, чтобы сломить сопротивление упрямых русских у их последнего рубежа обороны, нужно было гораздо больше. Если рассечь важную водную артерию, коей являлась полноводная Волга, то одновременно можно было и разрушить пути снабжения, и выйти к нефтеносным месторождениям Каспия. Да и сам факт, что город был назван именем Сталина, приковывал внимание высшего командования вермахта и его Сухопутных сил [3].

Колонны вермахта двигались стремительно, словно наступали не на Сталинград, а как два года назад – на Париж. Тогда пуалю [4] откатились назад всего за пару месяцев. И это притом, что у самой большой страны демократической Европы армия поначалу втрое превосходила вермахт. И что? Долго ли они сопротивлялись со своей призрачной верой в идеалы демократии и объединения всех наций?…

Так думал и молодой обершутце [5] моторизованной дивизии Фридрих Вайсманн.

Он был из недавнего набора, всего семнадцать лет. В отличие от своих более старших сверстников, он уже взрослел во время правления мудрого Адольфа Гитлера. Парнишка рос сообразительным, сильным и смелым, а школа и Гитлерюгенд укрепляли и развивали эти качества. Для них, молодых, было все: спортивные секции и яхтклубы, боксерские ринги и планерные кружки, тиры и летние лагеря полевой подготовки. И все это – совершенно бесплатно. Деньги сейчас значили меньше, чем раньше. Сейчас на первый план выходила молодость – именно ею и расплачивались юные немцы, причем делали это добровольно: уж слишком красиво разливал речи «романтик Третьего рейха» – Йозеф Геббельс. [6]

И вот теперь – второй после сорок первого года Drang nach Osten. Самое интересное, что ни рядовые солдаты вермахта, ни Верховное командование не считали провал наступления под Москвой серьезной катастрофой. Отступление от столицы считалось только лишь «выравниванием линии фронта». Очевидно, что это было не только пустым бахвальством. А всему виной – провал наступления подо Ржевом и Вязьмой. Там русские понесли огромные потери зимой и весной 1942 года. Благодаря глубоко эшелонированной и грамотной обороне силы германских войск на данном участке фронта не просто удерживали русских, а попросту – истребляли их, заваливая подступы горами трупов.

Не зря командующий 9-й армией вермахта генерал Вальтер Модель в немецком Генштабе заслужил вполне оправданное прозвище Meister die Affenzive – Мастер отступления.

Первоначальное наступление Шестой армии Фридриха Паулюса было настолько успешным, что Гитлер вмешался вновь, приказав 4-й танковой армии присоединиться к группе армий «Юг». В результате этого образовался огромный затор, когда 4-й и 6-й армиям потребовалось в зоне действий несколько дорог. Обе армии намертво застряли, причем задержка оказалась довольно долгой и замедлила наступление немцев на одну неделю. С замедленным наступлением Гитлер поменял свое мнение и переназначил цель 4-й танковой армии обратно на Сталинградское направление.

Вот такой была «великая мудрость фюрера»!..

Победоносное шествие колонн мотомеханизированных частей Шестой армии вермахта прекратилось весьма неожиданно. У какой-то безымянной высоты, всего лишь точке на оперативных картах, путь победителям «всея Европы» преградил заслон красноармейцев.

Батарея из трех 76-миллиметровых противотанковых орудий ударила внезапно, словно бы из ниоткуда – эти русские весьма неплохо замаскировались. Чрезмерное высокомерие стоило гитлеровцам сразу двух подбитых танков и полутора десятков трупов пехотинцев. Яростно палящих из винтовок и пулеметов русских вместе с их пушками сровняли с землей вызванные по рации «Юнкерсы-87».

Семнадцатилетнему Фридриху Вайсманну повезло – он остался лежать среди тех полутора десятков. Осколок русского снаряда отрикошетил от крупповской брони среднего командирского танка Pz.Kpfw IV Ausf F1 B.W и попал в голову молодого пехотинца. И проломил височную кость – быстрая и легкая смерть от мгновенного кровоизлияния в мозг.

Молодой немец уже не испытает страха и ярости перед русскими автоматчиками в жестоких и кровопролитных уличных боях. Он уже не будет замерзать насмерть в развалинах города, не будет вываривать лошадиные копыта и разгрызать последний заледенелый сухарь. И видеть при этом, как контейнеры с едой, сброшенные на парашютах с транспортных трехмоторных «Юнкерсов-52», ветром относит на русские позиции… Он не будет вжиматься в мерзлую землю на дне окопа под завывания «Сталинских оргáнов» [7].

Более того, Фридрих Вайсманн умер в счастливом неведении об истинных масштабах грядущей трагедии. Он, солдат непобедимого Третьего рейха, не узнал предательства собственного командования, которое в канун Нового года, 1943-го, заказало панихиду по живым солдатам вермахта, продолжавшим стойко, несмотря на все ужасы окружения, оборонять свои позиции. Даже гитлеровские солдаты – оккупанты, не заслужили предательства собственного командования. В русском плену с ними обращались гораздо более уважительно, чем на боевых позициях.

Фридрих Вайсманн лег в сталинградскую землю, под простой березовый крест, с надетой на него каской. А домой, в Баварию отправился казенный конверт с печатями вермахта. Внутри – половинка посмертного медальона и сухое, пересыпанное канцеляритом, извещение о смерти.

Глава 2

Город на Волге

После госпиталя гвардии старшину Стеценко в действующие войска не отпустили. Не раз горевший в танке гвардеец негодовал: как же так – в то время, когда мы несем огромные потери, его заставляют отсиживаться в тылу! Да я самому товарищу Сталину напишу, черти вы эдакие!!!

– Никому писать не надо, товарищ гвардии старшина, – строго ответил ему в «задушевной беседе» представитель Особого отдела с капитанскими «шпалами» на петлицах. – Неужто вы думаете, что товарищ Сталин будет читать то, что написал хоть и гвардеец, но все же простой солдат.

– Вот именно потому, что гвардеец и простой солдат, – ответил спокойно Степан Никифорович и даже приосанился чуток. – Права у вас такого нету на меня. Воюю на передовой, с техникой на «ты», а не то что некоторые: все за столом и за пишмашинкой. Нешто еще и девку-секретутку заводят…

– Старшина, ты полегче-то на поворотах! – особист повысил голос ровно настолько, чтобы сидящий перед ним танкист понял: в штабе тоже не дураки сидят.

– Виноват, товарищ капитан, – Степан Никифорович понял.

– Вы участвовали в воздушно-десантной операции под Ржевом и Вязьмой прошлой зимой?

– А вот этого я тебе, милок, не скажу, хоть тут меня «шлепни»…

– Вижу, военную тайну хранить умеете, – чуть улыбнулся контрразведчик с петлицами капитана. – Значит, не ошиблись в вас. Коммунист?

– С 1940 года, еще с белофиннами воевали…

– Получите сопроводительные документы и убывайте по месту назначения.

– Есть!

Паровоз пыхтел и плевался паром, дым вился над составом, перестукивали на стыках колеса.

В теплушках собрался самый разный фронтовой народ: легкораненые ехали в отпуска, кого-то переводили на новое место службы, кто-то направлялся в тыл за новой техникой или на курсы младших командиров.

Гвардии старшина Стеценко ехал вместе с танкистами как раз по такому делу. В теплушке играла разухабистая гармошка, танкист с обожженным лицом разливал добытый на полустанке самогон.

– Ну, будем, славяне!

Степан Никифорович кивнул и загрыз ядреный «первач» черным хлебом с луком.

– Ух! Аж слезу шибет!..

Потянулись прерванные нехитрым возлиянием обычные дорожные разговоры. В основном они крутились вокруг планов в тылу, специфических новостей и домыслов с фронта – кто, где служил – и пересудов насчет дальнейшего хода военных действий. Настроение пассажиров было неоднозначным: с одной стороны, ехали в тыл и можно было хоть на некоторое время вырваться из огненной круговерти боев. А с другой – все разговоры вертелись вокруг этой проклятой войны. Всего год прошел, а о мирной жизни вспоминали как о чем-то нереальном. А некоторые и вообще предпочитали о мирной жизни и не говорить вовсе: у многих родные погибли под бомбами или остались на оккупированных гитлеровцами территориях. Кто-то был в эвакуации.

Тем более что нынешнее положение дел не слишком располагало строить радужные планы. Немцы вместе со своими прихвостнями рвались к Волге. Очередное контрнаступление на Харьков провалилось. Наши войска завязли на подступах к Вязьме и Ржеву – там шли ожесточенные бои. В героическом Севастополе матросы и солдаты под обстрелом чудовищной «Доры» сдерживали наступление генерала Эриха фон Манштейна.

– Доколе еще отступать будем? – пробасил танкист с рыжими усами. – Я этих сукиных детей под Сталино бил на «Климе Ворошилове».

– Ничего, вот соберет товарищ Сталин стальной кулак дивизий и ударит по гадам!

– А я так скажу… – поднял голову Степан Никифорович. – Начинать с себя надо! А то привыкли, понимаешь, драпать!.. Так и до самого Урала пятками сверкать можно…

– Ну, ты загнул, паря! До самого Урала!

– Ничего подобного. Я под Москвой воевал прошлой зимой и отлично помню, что люди сами себе сказали: «Хватит отступать! Пора начистить мордасы этим фрицам, готам, манштейнам с гудерианами!» И начистили!

– А потом что? Когда колы на Ржев пишлы? – отозвался с дощатых нар невысокий щуплый танкист.

По его обожженным рукам Степан Никифорович Стеценко безошибочно определил заряжающего. При выстреле тому нужно как можно быстрее подхватить из открывшегося казенника пушки дымящуюся гильзу и выбросить ее через люк, чтоб не было излишнего задымления. А то и угореть можно от пороховых газов, которые появляются при интенсивной стрельбе. При этом даже в перчатках можно было довольно сильно обжечь руку о раскаленную латунь гильзы.

– Ничего… – буркнул Стеценко. – Там мы тоже делали все, что могли. И даже сверх того – фрицам так дали просраться, что!..

– Что?

– Я подписку давал. Так что все остальное – военная тайна!

Разговор прекратился как-то сам собой. После спиртного стук колес действовал убаюкивающе.

Но гвардии старшине спать что-то расхотелось. И он подсел поближе к раскрытой настежь двери теплушки. Вокруг цвела весна, апрель взбил бело-розовую кипень садов, оттенил ее нежно-изумрудной молодой листвой.

Но в сердце Степана Никифоровича Стеценко заледенел метелями проклятый февраль. Ржев и Вязьма – ох, не скоро вспомнят о «блестящей» операции маршала Жукова, угробившего уйму народа всего в нескольких десятках километров от отвоеванной декабрьским контрнаступлением столицы нашей Родины. Там и сейчас шли ожесточенные бои – за деревни, от которых остались только полдесятка обугленных печных труб, за каждый холм, лощину, ручеек… Но с другой стороны – ведь за свою-то землю воюем! За свои разрушенные села, холмы и перелески! Немец воюет лучше – вот у него учиться нужно. Ну, а на войне двоек не ставят – здесь аттестат зрелости пишут кровью. Да и к чему обвинять собственных генералов? Враг у нас один – гитлеровский проклятый фашизм! Вот с него и надо спрашивать. И он, паскуда, нам за все ответит!

Так думал гвардии старшина Стеценко, сидя в теплушке. А мимо проносилась цветущая степь: изумрудно-зеленый ковер с россыпями разноцветных полевых цветов. Больше всего здесь было полевых маков, алые цветы контрастно выделялись на сочной зелени. Скоро алых маков в этой степи прибавится…

Сердце старого воина внезапно болезненно сжалось. Тут им и стоять насмерть!

– Воздух! Воздух! Немецкие самолеты!

Эшелон дернулся сцепками – это машинист наподдал пару паровозному котлу. Но от самолетов громоздкий состав уйти не мог. И как назло – на небе лишь редкие облака, а солнце сияет нещадно…

Вначале пришел тонкий вой, который превратился в оглушающий рев. На бреющем, у самой земли, пронеслись две крылатые тени. Пара «Эмилей» – истребителей «Мессершмитт» Bf-109E – пронеслись по обе стороны от советского санитарно-эвакуационного поезда – от хвоста к голове. Безжалостные огненные плети хлестнули по вагонам, в которых были сотни тяжелораненых. Потоки 20-миллиметровых снарядов крошили дощатые стенки теплушек, осколки безжалостно секли наших бойцов. Раненых бойцов. На крышах вагонов были белые полотнища с красными крестами – но именно по ним стреляли гитлеровские пилоты.

Гвардии старшина стиснул зубы так, что скулы побелели. Суки! Какие же это все-таки твари – расстреливать беззащитных людей!

А пара вытянутых, хищных силуэтов с угловатыми, как бы обрубленными крыльями взмыла к безжалостному палящему солнцу.

Пара «Мессершмиттов» Bf-109E, «Эмилей», как называли его в войсках, прикрывали тройку пикирующих бомбардировщиков. Это был враг гораздо более страшный и гораздо более смертоносный.

«Штуки» все еще летали по старинке, тройками, им так было проще атаковать наземные цели. Рев авиационных моторов сменился оглушающим воем. Все три «Юнкерса-87» выстроились цепочкой и выполнили доворот на цель.

Перевернувшись через крыло, они один за другим срывались в крутое пикирование. Свист рассекаемого воздуха, адский рев мотора и вой аэродинамических сирен огласили окрестности.

Санитарный эшелон был практически беззащитен. Все же это не зенитный бронепоезд с автоматическими пушками и крупнокалиберными пулеметами на бронеплощадках. На эвакопоезде была установлена всего лишь пара счетверенных «Максимов» и всего один-единственный крупнокалиберный пулемет «ДШК». Они стали стрелять, но где им угнаться за крылатой смертью?…

Головной «Юнкерс» Ju-87B был уже в восьмистах метрах над землей, когда пилот дернул рукоятку сброса бомб. Подвешенная под фюзеляжем двухсотпятидесятикилограммовая фугаска скользнула по специальным направляющим, выводящим ее за границы вращения воздушного винта, и скользнула вниз. На краткий миг и самолет, и бомба замерли в нижней точке пикирования. А потом бомбардировщик с черными крестами на фюзеляже и крыльях задрал нос, «переломив» траекторию, а фугасная авиабомба устремилась на цель. В кабине «штуки» летчик изо всех сил навалился на ручку управления самолетом и тянул ее на себя, борясь с разом навалившейся перегрузкой. На самом деле это был просто инстинкт: пилот старался поскорее уйти от земли. И совершал при этом просто бесполезные попытки. При вводе в пикирование самолета был включен автомат пикирования. И он сам, без помощи пилота выводил машину из пикирования. Но инстинкт был слеп, и он велел спасаться. Несмотря на вмешательство автоматики, самолет просел где-то еще на добрых две сотни метров, прежде чем стал набирать высоту.

Фугасная авиабомба SC/SD-250 ударила прямо в середину поезда – фонтан мощного взрыва разорвал вереницу вагонов. Германская птица апокалипсиса для того и создавалась – для точных бомбежек с почти отвесного пикирования. Два или три вагона просто перестали существовать – вместе с медперсоналом и ранеными. Остальные взрывной волной срывало с рельсов, швыряло один на другой. В наполненном гарью и дымом воздухе летали обломки и окровавленные ошметки человеческих тел.

Еще две тяжелые, четвертьтонные, бомбы вдребезги разнесли паровоз.

Степану Никифоровичу повезло: он сидел возле раскрытой двери, и взрывной волной его просто выбросило из теплушки. А в следующий миг вагон подбросило и поставило почти вертикально. От страшного удара теплушка практически полностью развалилась, людей переломанными куклами расшвыряло в стороны.

Гвардии старшина Стеценко упал и скатился по насыпи. А вокруг продолжали грохотать взрывы.

Кроме одной тяжелой осколочно-фугасной бомбы на центральном подфюзеляжном бомбодержателе ETC-500 под крыльями «Юнкерса-87» находились и еще четыре пятидесятикилограммовые авиабомбы SC-50. Или два десятка мелких десятикилограммовых бомб SC-10. И весь этот смертоносный стальной град обрушивался сейчас с пылающих небес на беззащитный советский эвакопоезд. Даже гвардии старшине Стеценко, прошедшему зимний ад ржевской мясорубки, стало не по себе.

Казалось, низко стелющийся над землей «лаптежник» несется прямо на него, консоли крыльев озаряются вспышками… Пули взбивают фонтанчики щебня с железнодорожной насыпи, с визгом рикошетят от стальных рельс, рассыпая искры.

«Юнкерс» Ju-87B кроме бомб был вооружен еще и пулеметами. Два 7,92-миллиметровых пулемета MG-17 находились в консолях крыла и один подвижный пулемет, тоже винтовочного калибра, MG-15 располагался на турельной установке Linsenlafette-Z10d.

Гвардии старшина Степан Никифорович Стеценко лежал навзничь, распластанный на земле. Все тело – как один огромный ушиб, голова разламывается – контузило. В глазах дымчатая, кровавая пелена, и сквозь нее – рев двигателя летящего над самой землей пикировщика с черными паучьими крестами на крыльях и нелепо растопыренными стойками шасси с обтекателями-«лаптями»…

Черная тень с широкими крыльями заслонила солнце, слепо глядящее из-за завесы дыма и пыли. Рев мотора стал просто нестерпимым.

Но вот «восемьдесят седьмой» задрал нос кверху, выходя из пикирования. Надрывался на предельных оборотах мотор. А из кормовой кабины стрелок ударил по земле из турельного пулемета. Снова взвизгнули, раздирая воздух, пули, защелкали по насыпи. Мимо распластанного по земле гвардии старшины кто-то пробежал. Короткий вскрик, и тело валится рядом, пронзенное свинцовой смертью.

Степан Никифорович скосил глаза и встретился с мертвым взглядом девчушки-медсестры. Именно ее убил только что стервятник Геринга. Из полуоткрытого рта медленно вытекала струйка темной крови, на почти детском лице застыло выражение ужаса и отчаяния.

Гвардии старшина зарычал в небо. Суки!!! Злоба захлестнула его душу до краев, злоба и решимость подняли израненное тело с дымящейся земли. Стеценко выбросил кулак в приветствии испанских коммунистов, грозя «лаптежникам»: «Но пасаран!» – «Они не пройдут!»

Багровая мгла сомкнулась над гвардии старшиной.

В следующий раз он очнулся уже в эвакогоспитале, в самом Сталинграде. Отделался он на удивление легко – так, незначительная контузия. Кого этим сейчас, в огневом сорок втором, удивишь? В госпитале он пробыл недолго и отправился на предписанное место службы.

Им оказалось конструкторское бюро Сталинградского тракторного завода, отдел легких танков. Точнее – испытательная группа.

Завод потрясал воображение. Частокол труб дымил словно броненосная эскадра. Паровозы, пыхтя, тащили за собой вереницы тяжело груженных вагонов с углем, железной рудой в окатышах, металлоломом, гашеной известью. Навстречу, раздавая короткие гудки, окутанные паром и дымом локомотивы тянули составы с огненным чугуном и раскаленным шлаком. Расплавленная огненная масса колыхалась в чашах чугуновозных и шлаковозных ковшей. За высокой стеной виднелись длинные здания промышленных цехов.