- -
- 100%
- +
Засранка
– Учителей сейчас вообще ни во что не ставят, – русичка строго зыркнула поверх очков. – Я ведь когда-то такой же молоденькой была, наивно верила в свой авторитет. В девяностых тогда всем несладко жилось, но находились и кто понаглее, изворотливее прочих. Они-то, коммерсанты да бандиты, из грязи повылазили и давай права качать. Помню, учился у меня в классе сын одного такого. Ванечка. Ох, какой же паскудный малец, скажу я вам! Я только первую неделю в школе работала, а он уже успел набедокурить: Катеньке, отличнице нашей, косу ножиком срезал. Под корень. А у девочки коса добротная росла, в запястье толщиной, до самой попы доставала. Ей все завидовали, я и сама о таких волосах могла только мечтать. И вот вызываю я отца того Ванечки на беседу. По-хорошему объяснить хотела, мол, больше внимания надо пацаненку уделять, папаша. А то диким совсем растет. Да и с девочками, ну нельзя же так! И вот является боров такой, золотыми цепями обвешан, а от самого перегаром и потом за километр несет. Колхоз! Я перед ним и так, и эдак распинаюсь, как дура последняя, а он в меня пальцем грязным тычет и говорит: ты вообще кто? У меня две точки на рынке, а ты по жизни кто? Училка? Ну так учи и не выделывайся, а с сыном своим я сам разберусь. Так если бы разобрался, а то мне урода этого еще четыре года пришлось терпеть. Сколько я ревела тогда, страшно вспоминать. Понарожают подонков, а нам разгребай. Быдло.
– И то правда. У нас чуть что, сразу школа виновата. – Учительница физкультуры громко отхлебнула из кружки и повернулась к молодой коллеге. – Лена, чай остыл уже. Лена!
– Да не трогай ты её, – буркнула русичка, уткнувшись в журнал.
– Дык, а чего она? – не унималась физрук. – Подумаешь, фотография! Ну да, жопка голая видна, совсем кусочек. Хорошая жопка. Мне б такую – я бы вообще никогда не унывала!
Женщина громогласно рассмеялась, рассматривая изображение в телефоне.
– Совсем дура? Удали немедленно эту дикость! – процедила русичка.
– Как я ее удалю из интернета-то?
– Откуда я знаю? Не смотри тогда!
– Ладно-ладно. – Физрук убрала телефон и окунула очередную печеньку в чай.
Из коридора послышался нарастающий стук каблуков.
– Девочки, минута до звонка, кончай чаевничать, – поторопила завуч с порога учительской. – Давайте, быстренько, ну! Елена Николаевна, вы останьтесь.
Русичка вышла первой, прихватив с собой журнал. Физрук, распихивая печенье по карманам, остановилась в дверях и обернулась.
– Слышишь, Ленка? Я у ребят наших поспрашиваю. Слухи быстро расходятся, а парни трещат не хуже девчонок. Найдем мы твоих уродов, лично им руки поотрываю. Вот тебе зуб!
Когда в учительской остались двое, завуч подошла к сидящей в углу девушке. Лена обхватила руками плечи и не шевелилась. Мир вокруг утратил четкость, его размытые контуры напоминали картинку низкого качества. “Всё это иллюстрация, – думала она.
– Я листаю альбом своей жизни, но больше ей не принадлежу”.
– Елена Николаевна. Лена. Давай поговорим, – донеслось гулкое, будто сквозь невидимое стекло. – Ты как?
Молодая учительница сама удивлялась, почему ещё не расплакалась. Тяжесть в груди мешала дышать, придавила эмоции. Девушка чувствовала – стоит ей откликнуться, вернуть связь с действительностью, и плотина рухнет. Разрыдаться Лена не хотела. Она не готова. Не здесь.
– Я только что говорила с директором. Все на твоей стороне, – завуч продолжала мягким тоном, которого школа не слышала от строгой начальницы больше десяти лет. – Мы обязательно во всем разберемся и накажем виновных. Будь уверена.
– За что? – Лена сама не заметила, как спросила вслух. – За что… Так?
– Это школьники. Они жестоки… – Обычно от цокота острых каблучков завуча шарахались и взрослые, и дети. Но сейчас она ласково гладила голову девушки, прислонив к себе, словно фарфоровую. – Жаль, что тебе пришлось понять это слишком рано, милая, но такая уж наша участь – с этим работать. Ты должна собраться, слышишь? Никогда и никому не показывай свою боль, держи голову высоко. Тогда они забудут. Всё пройдет, но ты соберись.
Лена впитывала заботу, как иссушенный солнцем цветок впитывает живительную влагу. И не верила. Разве можно забыть такой позор?
– Зачем ты вообще пошла в тот туалет? Есть же учительский.
Объяснять не хотелось. Когда припрет так остро, до рези в кишках и дрожащих коленок, будешь рад любому санузлу.
– Мне кажется, я знаю, кто, – тихо сказала Лена.
Завуч наклонилась и заглянула ей в лицо:
– Ну так чего ты молчишь?
– Лиза Агеева из восьмого “А”. Она меня ненавидит.
Рука завуча замерла на мгновение. Женщина прошлась до заваленного документацией шкафа, достала из нижней шуфлядки початую бутыль. Коньяк отправился прямиком в чайную кружку.
– Пей. Пей, тебе говорю!
Лена послушно сделала большой глоток, теряя дыхание от ударившего в нутро жара.
– Давай пока не будем спешить с выводами, деточка, ладно? Ты ведь не видела ее лица?
– Нет.
– Так я и думала. Мы обязательно во всём разберемся, не переживай. А пока иди-ка ты домой. У тебя ведь последний урок на сегодня остался? Я подменю. Отоспись, поплачь, а завтра на трезвую голову решим, как действовать дальше. И помни, что я говорила. Ну давай, иди.
Перед тем, как заставить себя подняться, Лена сделала ещё один большой глоток.
***
Следующим утром Елена Николаевна пришла в школу собранной и готовой ко всему. Выплаканные в подушку глаза, пустая упаковка успокоительного, беззвучные метания по коммунальной комнате: все это осталось во вчерашнем дне. Лишь тяжесть в груди никуда не исчезла, сдавливала легкие беспощадным напоминанием.
Но куда беспощадней оказались смешки, будто плевки летящие со всех сторон. Каждая сочащаяся ядом улыбка ученика, каждый сочувственный взгляд коллеги заставляли учительницу вздрагивать.
Когда разговор заходил о призвании, Лена без заминки отвечала: делиться знаниями. Первый год в школе дался молодой учительнице нелегко: сразу четыре параллели, старшие классы, сложный предмет. Трудности меркли в сравнении с чувством, когда девушке удавалось пролить свет науки в податливые мозги школьников. Лена с маниакальным старанием делала из скучной школьной программы интересный и запоминающийся материал. От каждого зажженного в детских глазах огонька любопытства хотелось хлопать в ладоши.
А теперь её ладони вспотели от осознания: все, ради кого она так старалась – предатели.
Один щелчок телефона, просунутого под туалетной перегородкой, превратился в клеймо. Фотография с подтирающей зад учительницей разошлась по школе быстрее вируса.
– Да я по этой фотке такую пасту на Лурк написал… – даже обычно скромный отличник Слава без стеснения распинался на весь коридор перед одноклассником. Елены Николаевны они даже не заметили.
– Ленка, привет! – окликнула девушку учительница физкультуры. – Вот ты где, я уже звонить собиралась. Подожди-ка.
Лена терпеливо позволила женщине отдышаться, подъем на четвертый этаж дался ей с трудом.
– Короче, я у старшеклассников своих спрашивала. Это точно не выпускные классы. Во-первых, там нет настолько отмороженных, да и проблемы за месяц до экзаменов никому не нужны. На каком этаже, говоришь, в туалет ходила?
– На втором.
– Вот. Вчера в это время там были восьмые и девятые, я по расписанию смотрела. Ищи среди пездюков.
– Спасибо, Зоя.
– Что делать думаешь?
– Я сегодня пойду писать заявление. В полицию, – объявила Лена спустя пять минут в кабинете директора.
Женщина в кресле задумчиво почесала подбородок длинными когтями цвета баклажан.
– И на кого писать будешь, позволь узнать?
– На Агееву Лизу.
Директор с завучем переглянулись.
– Почему ты так уверена?
Лена строго следовала правилу не выделять любимчиков, быть справедливой, но требовательной. Потому с привыкшей к всеобщему обожанию Лизой у молодой учительницы химии не задалось с первых дней. Стоило ученице потерять последнюю надежду на халяву, она стала дерзить. Лена перечисляла в голове все едкие комментарии, отпущенные в её адрес: и о своих широких бедрах, и о дешевой одежде, которую можно позволить на скромную зарплату учительницы. Обычно ей удавалось перевести выпад в шутку или попросту пропустить мимо ушей, но это ещё больше раззадоривало наглую девчонку.
– Я запомнила телефон. Лиза часто хвасталась айфоном последней модели. И она единственная, кого я видела в школе с селфи-палкой. А ещё вчера у восьмого “А” все уроки были на втором…
Директор фыркнула:
– У них всех сейчас айфоны. И палки эти. Это не доказательство.
– Лена, послушай. Не надо торопи… – завуч подошла к девушке и хотела приобнять ее за плечи.
– Нет! Я решила, – учительница отстранилась.
– Елена Николаевна, – встряла директор. – Сама подумай. Ну напишешь ты это заявление, а примут ли его? А если и примут, что дальше? Не знаешь нашу полицию будто. Ни к чему школе такая огласка. Да и внятных доказательств у тебя нет. Не хочется просто так на девочку наговаривать.
А ещё не хочется обвинять дочь серьезного человека, мецената, благодаря которому в школе уже трижды делали качественный ремонт, а сама директор ездит на юга два раза в год.
– В общем, Елена Николаевна, – директор напряженно подбирала слова, отчего лицо ее налилось краской в тон накрашенным губам. – Ты девушка хорошая, но ситуация страшная. Сама понимаешь. Пострадал авторитет школы. Авторитет преподавателя, что хуже! Моральный облик… А если в министерстве узнают? Страшно подумать. Извини, конечно, но с такой репутацией… Даже не знаю, что делать.
Женщина осушила стакан воды и перевела дыхание.
– Пиши по собственному, Лена. Можешь доработать этот месяц до конца учебного года, но больше мы тебе контракт не продляем. Извини.
Начальство внимательно следило за реакцией девушки, ожидая чего угодно: слез, удивления, даже истерики.
Лена молча пожала плечами и вышла из кабинета. Почувствовала, как прибавилось к грузу за ребрами.
***
– Я не могу. – Лена отдернула пальцы от дверной ручки, будто обожглась. Кабинет химии, её кабинет, казалось, превратился в ловушку.
– Ты справишься. – Завуч мягко подтолкнула девушку к двери. – Если будешь держать себя уверенно, они и не вспомнят.
Как назло, первый урок у восьмого “А”.
– Я обещала помочь, но сама видишь, как некрасиво получилось. Хочу, чтобы ты знала, мне жаль. Но подумай о заявлении, зачем…
Не дослушав, Лена толкнула дверь.
В классе разом воцарилась непривычная тишина. Учительница подошла к доске, чувствуя на себе взгляд двадцати пар глаз.
– Елена Николаевна, я вам лайк поставила! – Лиза невинно хлопала ресницами с первой парты.
Никто не засмеялся. Даже не шелохнулся. Их выдавали лишь улыбки, сокрытые в глубине зрачков. Лена больше не узнавала их.
В груди стало тесно. Не сказав ни слова, девушка вылетела из кабинета. Хищный смех догнал её через закрытую дверь.
Лена открыла окно и высунулась по пояс, жадно вдохнула весеннюю прохладу. Боковое зрение выхватило фигуру, норовящую проскользнуть мимо.
– Артем? Подойди ко мне.
Опоздун сокрушенно вздохнул и подошел ближе.
– Опять курил за стадионом и опаздываешь?
Парень сжал губы и уперся взглядом в пол. Врать этот простой, тихий мальчик из бедной семьи не умел. Говорил, что думает, или предпочитал отмалчиваться. Одноклассники не гнобили его только потому, что широкие плечи школьника позволяли гнуть подковы.
– Не буду тебя ругать. Дай сигарету, пожалуйста, – попросила Лена и в ответ на ошарашенный взгляд добавила: – Если не жалко.
Парень дрожащими руками протянул мятую пачку и зажигалку. Горький дым помог прояснить голову не хуже свежего воздуха. Курить через открытое окно в десяти шагах от кабинета директора… а что уже терять? О работе учительницей можно забыть навсегда, в этом Лена была уверена.
– Елена Николаевна, а я задачу сделал. Ту, со звездочкой. Спросите меня сегодня?
Лена подавилась дымом. Точные науки давались Артему с трудом. Как, впрочем, и все остальные. Заразить парня любовью к химии потребовало титанических усилий, но однажды они принесли свои плоды. Артем исписал ни одну тетрадь, сжимая от злости кулаки, пытаясь одолеть очередную формулу. Он брал упрямством то, что остальным давалось играючи, а Лена всячески помогала и поощряла его стремления. И вот, решенная задачка для олимпиадников.
Девушка почувствовала, как внутри задрожало. Еще немного, и рухнет громада, второй день мешающая дышать. Совсем чуть-чуть.
– Конечно. Пойдем в класс.
Ей дали довести урок, будто ничего и не случилось.
– Можно выйти? – Лиза подняла руку за пять минут до звонка.
– Перепиши задание с доски и можешь идти.
Старшеклассница фыркнула и демонстративно сложила общую для всех предметов тетрадь в сумку. Лиза встала и собиралась уйти без разрешения, но Лена остановила ее. Неожиданно для себя, учительница крепко сжала хрупкое запястье девушки.
– Больно, пустите!
– Я же сказала, сядь на место и перепиши задание.
– Мне в туалет надо, – школьница оскалилась. – Ну хочешь, со мной пойдем. Спустимся на второй этаж, сделаем еще парочку селфи.
Лиза помахала айфоном перед лицом учительницы и рассмеялась.
Вновь смешки-плевки со всех сторон, но Лена их не заметила. Лишь пристально смотрела на телефон в руках девушки и думала, что по фотографии невозможно определить, в каком туалете её сделали.
В груди невыносимо болело, а потом сорвалось, груз устремился вниз, навстречу непроглядной пропасти, увлекая за собой и Лену.
Засранка пытается вырваться, эта тощая сучка в узких шортах, прикрывающих половину задницы. Шутила над ее бедрами, а у самой силенок, как у цыпленка.
Схватить за волосы, припечатать наглой рожей о лабораторный стол. Слышать звон стекла, не обращать внимания на летящие под ноги осколки, на крики, вообще ни на что не обращать внимания. Бить снова. Лицом. Сильнее! Слышать чавканье и хруст. По столу что-то рассыпалось, это зубы смешались со стеклом.
– Сделай селфи! Давай! Сделай селфи!
Ее оттащил Артем, но Лена так и не разжала руки. В кулаке остался липкий от крови клок волос.
Лиза больше не кричала, только с хрипом втягивала воздух, лежа на спине. Она медленно поворачивала голову, будто пытаясь что-то рассмотреть торчащими из глазниц осколками.
Вокруг суетились, что-то спрашивали, снимали на телефон. Потом другие лица, еще больше вопросов, серые стены, твердая кушетка. Лена отвечала механически, без интереса. Она вновь смотрела иллюстрации собственной жизни, не принимая в ней участия.
Внутри наконец-то было пусто и легко.
Спустя несколько месяцев, в зале суда Лене предоставили последнее слово. Бывшая учительница облизнула пересохшие губы, в глаза её вернулась осознанность.
– В целом, я люблю детей. Люблю учить их чему-то новому. Мы используем столько сил, чтобы передать другим наши знания. Часто впустую. Но этот урок… Мой последний урок. Вы все его запомните.
2019
Бабья доля
У Павла Андреевича все валилось из рук. Он то носился по комнате, поминутно вытирая платком вспотевший лоб, то зарывался в гардеробную перебирать наряды. До встречи с важным гостем осталось совсем ничего, нужно выглядеть должным образом, но как именно и какой образ будет “должным”, растерянный поэт представлял плохо.
– Вот этот вроде подойдет, – наконец остановился он, примерив очередной сюртук. Погладил мягкую ткань. – Но черные или золотые?
Елизавета Васильевна еще раз проверила прическу: каштановые волосы плотно стянуты черепаховым гребнем под таким углом, чтобы диковинные узоры виднелись на просвет, и один вьющийся локон будто невзначай спадает на белоснежный лоб. Улыбнулась отражению в зеркале.
– Разве так важно? – повернулась она к мужу. – Я думала, у нас приятельский ужин.
– Приятелями нас звать рано, но я смею рассчитывать на то в дальнейшем. Если сам Барышев вхож в наш дом… Можешь только помыслить, какие перспективы?
Лиза не разделяла обожаний супруга. Книги Барышева казались ей хоть и сносно написанными, но искусственными. Не нравилось и то, как маэстро поучает читателя, выдает прописные истины за откровения, прячет пустое за тяжелыми формами и вычурными образами. Но Паше, ее милому Паше, слышать того совершенно не следовало.
– Душа моя, пуговицы! Черные или в золоте? – Растерянный поэт сел на кровать. – Золото, да, определенно. Нужно немедля перешить. Аксинья!
– Полно тебе, оставь девушку, – одернула его супруга. – Она и так весь день на ногах, к ужину готовит. С черными хорошо.
Павел Андреевич с некоторым колебанием согласился.
– Кстати, как она тебе? – спросила Елизавета.
– Кто?
– Аксинья. Как работница.
– Хорошо. Претензий не имею. – Павел Андреевич держал в руках по трости, примеряясь то к одной, то к другой. – А что?
– Я тут намедни заглянула в домовую книгу, – Лиза старалась говорить как можно более отстраненно. – Оказывается, мы жалуем ей по восемь рублей.
– Ну да.
– Но Архип получает десять рублей. Хотя всего-то метет наш двор да редким случаем занимается починкой в доме. К тому же он пропойца!
– Согласен, пьет не в меру.
– Но десять рублей, Паша! Против восьми-то. Скажешь, у Аксиньи меньше хлопот? Она и за продуктами сходит, и сготовит ко времени, и дом в чистоте, а еще обстирывает нас…
– Это привычная плата по городу, – Павел и бровью не повел.
– Привычная! – Лиза всплеснула руками. – У папеньки, храни Господь его здравие, на фабрике женщины не хуже мужчин справляются, но получают меньше. И в нашем доме меня такая несправедливость терзает.
– Говоришь прямо, как эти… ну как их? – поэт пощелкал пальцами, вспоминая слово. – Равноправки, да!
– Разве оттого в моих речах меньше правды?
Павел Андреевич подошел ближе, поцеловал жену в лоб.
– После, родная, давай после. Оставь мне вопросы финансов.
***
Гости прибыли, как положено, с опозданием.
– Петр Сергеевич! Весьма, весьма рад! – Павел Андреевич раскланялся перед Барышевым. – Знакомьтесь, Елизавета Васильевна, моя жена.
– Очаровательно. – Глазки писателя скользнули по наряду хозяйки. Он дышал часто, как борзая после охоты, а его рыхлые щеки слегка дрожали при каждом движении. – Завидую, Павел Андреич, ей-Богу, завидую.
Он облобызал ее руку чуть выше, чем следовало, и чуть дольше, чем хотелось бы. Лиза мягко высвободила запястье из влажных пальцев и глубже вздохнула.
– Рада знакомству. Представите нам свою спутницу?
Сухенькая женщина, тихо стоявшая за спиной мужа, вздрогнула, будто удивившись, что о ней вспомнили. Бледная, как гипсовая фигура, и одетая во все бледное, она терялась на фоне стены.
– Это жена моя, – бросил Барышев, не оборачиваясь, и отдал Павлу Андреевичу свой цилиндр. – Пристройте, дружочек. И просушить надо бы, на улице морось.
– Я прикажу! А пока извольте осмотреть дом. Скромненько, конечно, но чем Бог послал.
Поэт увлек гостя за собой. За ними безмолвной тенью шмыгнула молчаливая жена Барышева.
– А это гордость моя и отрада! – говорил Павел Андреевич, показывая шкафы из красного дерева. – Я эту библиотеку собирать еще в студенческие годы начал. Тут и наши мастера, и европейские. Ваши книги, конечно же, вот они здесь!
– Дорогой, а чем нас порадует ужин? – спросил Барышев и зевнул.
***
– Литература – это всегда о наболевшем, – говорил он часом позже, ковыряясь в зубах вилочкой для оливок. – Хорошая проза, она о судьбах людских, и никак иначе. А наболевшего у людей, сами понимаете, куры не клевали.
– А поэзия, поэзия как же? – Павел Андреевич заглядывал мэтру в рот, боясь упустить хоть слово.
– Так вы ж поэт, голубчик, вам лучше знать! – хохотнул писатель, отчего стул под ним скрипнул. – О душе, думается мне. О чувствах и о душе.
– Вот как вы верно излагаете! Как же зрите в суть!
– Опыт, голубчик. Опыт!
Губы Барышева блестели, будто смазанные салом, а глазки бегали по столу, и, когда останавливались, пухлая рука тянулась, чтобы закинуть в рот очередное угощение. Елизавета Васильевна отвернулась.
Жена писателя, которую тот сухо представил перед трапезой, едва обмолвилась парой фраз за ужин и почти ничего не съела.
– Как вам жаркое? – спрашивала Лиза в попытке разговорить женщину.
– Благодарю, хорошо.
Хозяйка решила не сдаваться, поймать хотя бы взгляд серых глаз.
– Слышала, намедни вы с супругом посетили Европу? Удачно ли прошла поездка?
– Спасибо, удачно.
Лиза хотела было отругать себя – что за хозяйка такая, которая не может гостя развеселить? Но, по правде, в тот момент ее заботило иное.
Аксинья весь вечер была сама не своя. Едва завидев гостей, побелела кожей, а следом краской залилась, будто вся кровь в одночасье к лицу прилила. Когда блюда подносила, прятала голову в плечи и норовила поскорее выбежать из столовой.
Никогда ранее не замечалось за ней такой рассеянности: то подливой на скатерть капнет, то приборы перепутает.
Мужчины за беседой внимания на прислугу не обращали, а вот жена писателя, казалось, признала девушку. Замерла на миг, глаза распахнувши, и больше головы не поднимала. Сидела, в тарелку уткнувшись да вилкой для вида ковыряясь.
Лиза ждала конца ужина, словно на разогретом стуле сидячи.
– А пройдемте в мой кабинет, – предложил Павел Андреевич. – Аксинья! Будь добра подать кофе! У меня припрятан коньячок по такому случаю чудесной выдержки. Кавказский! А?
– Предпочитаю французский, – крякнул Барышев и нехотя поднялся.
– Мне нездоровится, – тихо сказала его жена. – Мы можем поехать домой?
Писатель закатил глаза.
– Бабы, – пробубнил он. – Моя супруга действительно нездорова. Прошу простить.
– Аксинья! Не надо кофе. Я провожу вас до экипажа, Петр Сергеевич. Папироску, папироску-то раскурим напоследок? Ах, до чего же жалко…
Когда гости уехали, Павел Андреевич еще долго не мог унять возбуждения. Метался по комнате, рисуя в фантазиях картины своей будущей выгоды от удачного знакомства.
– Заручиться покровительством Барышева – и можно двери издательства ногой открывать! Вот тогда-то заживем! – говорил он, пригубив коньяку. – Нет, насколько же разумный человек, этот Петр Сергеевич. Как мыслит он в литературе! Старую школу сразу видно, молодняку неровня.
Лиза улыбалась. Радость мужа грела душу, но в голове намертво засели мысли о поведении прислуги.
– Ложись без меня, родная, – сказал Павел Андреевич. – Я сегодня поработаю у себя. Вдохновенье, знаешь ли, нельзя упускать!
Дождавшись, когда супруг уйдет в кабинет, Лиза отправилась на кухню. Раньше прислуга спала здесь же, в тесной каморке по соседству с водосточными трубами. Но жена поэта настояла, и домработнице выделили комнатушку у чердака, сухую, чистую и даже с кроватью.
Аксинья рыдала бесшумно, глотала звуки вместе со слезами. Она не заметила Лизу, склонившись над бадьей, и, когда тонкие пальцы коснулись мелко подрагивающего плеча, чуть не вывернула грязную посуду на пол.
– Напугали вы меня, барыня!
Елизавета Васильевна всмотрелась в заплаканное лицо.
– Какое горе с вами приключилось, милая?
Аксинья не ответила, потупила взор.
– Сегодня мне показалось, что вы признали наших гостей.
– Как не признать, – всхлипнула прислуга. – Много годов тому я работала у господ Барышевых.
– Вот как? Уж не связано ли ваше расстройство с этим обстоятельством?
Аксинья зажмурилась, но слезы все равно находили себе дорогу, оставляли мокрые следы на раскрасневшихся щеках. Руки в серых хлопьях мыльной пены сжимали тарелку с такой силой, что тонкий фарфор чуть было не треснул.