Сказки о феях и эльфах

Печатается с разрешения автора.

The Book of Little Folk, Faery Stories and Poems from Around the World Collected, retold, and illustrated by Lauren Mills

Copyright 1997 by Lauren Mills

© Лукашкина Маша, пер. с англ. яз., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

От переводчика

Жила-была девочка, и звали её Лорен. В день, когда ей исполнилось восемь, она загадала желание: всю жизнь оставаться восьмилетней, – уж очень ей не хотелось, повзрослев, покинуть сказочный мир, где обитают феи, эльфы и гномы. И одна из фей наколдовала, чтобы этот мир остался с Лорен навсегда.

И по сию пору писательница, художница и иллюстратор книг Лорен Миллс продолжает играть со своими любимыми игрушками: феями, эльфами и гномами. Они и сейчас живут с ней бок о бок в доме – в чуланах и шкафах, на полу и полках, столах и подоконниках. Об этой коллекции крошечных волшебных существ известно лишь близким Лорен и её друзьям. А вот сказку о бескрылой фее Фие, которую она вместе с мужем сочинила и нарисовала для своей маленькой дочки, знают и любят люди в самых разных уголках нашей планеты.

Расстояние сказкам не помеха. А иначе как объяснить, что начало старинной мексиканской сказки о мальчугане, появившемся на свет из змеиного яйца, похоже на начало давнишней легенды об Иссумбоси – крошечном японском воине ростом с палец?..

И почему маленькие эльфы из ирландской сказки о горбуне Лусморе ведут себя так же, как и гавайские карлики-менехуны, которые не только подсмеиваются над людьми, но и помогают им, когда это необходимо?

Книга, которую вы держите в руках, – тоже своего рода коллекция, но не игрушек, а сказок о феях и гномах, собранных и проиллюстрированных самой Лорен. Среди этих сказок и индейская, и индийская, и шведская, и африканская, и многие другие, в том числе русская «Василиса Прекрасная».

Все сказки, кроме последней, Лорен Миллс пересказала по-своему, решив дополнить получившуюся книгу стихами о маленьких сказочных существах. Стихи эти были написаны замечательными поэтами, среди которых Уильям Шекспир, Альфред Теннисон и Роберт Луис Стивенсон.

…Перевести их на русский язык было задачей увлекательной и радостной!

Маша Лукашкина

Сказочный хлеб

Гном

Лилинау

Сказка североамериканских индейцев племени оджибве

Говорят, что когда-то, не так уж и давно, на восточном побережье Великих озёр, в краю песчаных дюн жили лукавые феи, которых называли длинным именем «пиквиджи́нинес». Люди племени оджи́бве видели отпечатки их ножек на песке – и каждый был размером со ступню маленького ребёнка. Слышали люди и весёлый шепоток в дальнем лесу, оттого и прозвали этот лес «мани́то вок», что означает «лес призраков».

Возможно, там, в высоких соснах, попросту гудели пчёлы, – однако мало кто сомневался, что это голоса фей. И если у кого-то из рыбаков пропадало весло, и когда у кого-то из охотников, заночевавших в лесу, утром оказывалось пёрышко в волосах, а то и прореха в одежде, – всем в голову приходило одно: это шалость фей. И в шорохе листьев охотнику и рыбаку непременно слышалось чьё-то хихиканье.

Была у вождя племени оджибве маленькая дочь – задумчивая Лилина́у. Девочка любила гулять по песчаным дюнам одна.

«Что, если феям вздумается утащить не только рыбачье весло, но и человеческое дитя, так, забавы ради?» – беспокоились отец и мать Лилинау. Однако их неразумная дочь забиралась во время прогулок и туда, куда даже мужчины-воины предпочитали не ходить.

Однажды Лилинау увидала на песке следы чьих-то крошечных ножек. Приложив босую ногу к одному из них, она обнаружила, что он в точности такой же, как её собственный. Лилинау радостно засмеялась и пошла, ступая след в след, и дошла до самого леса призраков.

Весь день племя беспокоилось о девочке – где она?.. Лишь к ночи возвратилась Лилинау и рассказала отцу с матерью, что феи взяли её за руки и увели в самое сердце леса… И что никогда ещё ей не было так хорошо, как было сегодня, когда она вместе со всеми пела, танцевала и вкушала неведомые яства.

Страх овладел родителями… Они строго-настрого запретили дочери и близко подходить к лесу призраков! Лилинау послушалась, однако вскоре у родных появилась новая причина для беспокойства: Лилинау перестала расти, да и вела она себя всё более и более странно: сидя на земле, болтала с белками или бобрами, отдавала пряди своих волос птицам, строящим гнёзда, помогала пчёлкам собирать нектар, шептала что-то цветам. Лилинау столько знала о растениях, насекомых или о звёздах, что ей могли бы позавидовать и знахари, а вот со сверстниками девочка не играла. Стоило ей завести разговор о счастливой стране, где она побывала – и где нет ни войн, ни горя, ни смерти, – как дети прогоняли её.

Многие в племени смеялись над тем, что Лилинау не ест ничего, кроме фруктов, маиса и кореньев, даже тогда, когда охотники приносят из леса самую лакомую добычу – оленя! В эти дни гнев переполнял сердце девочки, и она говорила, что у зверей такое же право на жизнь, как и у всех, и что проливать чью-либо кровь преступно и неразумно… Разве на земле тесно? Разве не может каждый жить в гармонии с миром?.. Снова и снова вспоминала она о счастливой стране, где царят доброта и любовь, и о феях, которых она называла «посланницами любви».

Феи взяли Лилинау за руки и отвели в самое сердце леса…

Чем дальше, тем очевиднее становилось, что феи заколдовали Лилинау. А иначе почему она так и не выросла в девушку, а осталась маленькой и хрупкой, как дитя? Огромные чёрные глаза Лилинау, её изящная, как у феи, фигурка и грация оленёнка, сквозившая в каждом её движении и в каждом шаге, не могли не восхищать, но вместе с тем и тревожили взрослых.

Молодой охотник, пленённый красотой Лилинау, попросил её руки. И отец немедленно дал согласие. Захочет ли кто-нибудь ещё взять в жёны его дочь?.. Она была красива, но очень мала ростом, да и вела себя не по возрасту.

Мать Лилинау была рада предстоящей свадьбе. Она надеялась, что свадьба положит конец странностям дочери и разрушит чары фей. «Больше надеяться нам не на что», – говорила она мужу.

Начались приготовления к свадьбе. Девочку облачили в прекрасные свадебные одежды, которые были украшены ракушками и яркими птичьими пёрышками. На её голову надели венок из самых красивых цветов. Глядя на дочь, родители горделиво улыбались: никогда ещё край песчаных дюн не знал невесты краше, чем их Лилинау!

– Не откажи мне в последней просьбе, – обратилась Лилинау к отцу, глядя на него своими огромными ласковыми глазами.

– Проси что хочешь, – ответил тот.

– Я хочу в последний раз побывать в лесу призраков, – сказала Лилинау.

Почему отец согласился?.. Возможно, его околдовал взгляд дочери. Как бы там ни было, он разрешил ей пойти, сказав:

– Только ненадолго, родная, не заставляй нас ждать. Свадьба начнётся сразу же после твоего возвращения.

Лилинау обняла родителей – и объятия эти были нежнее, чем обычно. А потом побежала в лес. И сколько ни ждало её племя, всё было напрасно, Лилинау не вернулась.

Один из рыбаков рассказал потом, как в вечерних сумерках видел фей на опушке леса. С ними был и прекрасный высокий юноша с еловым венком на голове. Осыпав Лилинау дождём из хвоинок, он взял её за руку и увёл куда-то… В счастливую страну, так решили люди. И больше никто из тех, кто живёт на берегах Великих озёр, не видал Лилинау.

Горбун Лусмор и эльфы

Ирландская сказка

У подножия хмурой горы, которой ирландцы дали когда-то имя Га́лтимор, жил невысокий юноша с огромным горбом на спине. Этот горб делал его похожим на чахлое деревце, чьи ветки сплелись в одну и под огромной ношей согнулись до земли… Однако характер у юноши был лёгким, и шляпу его всегда украшал цветок или пучок травы – наперстянка или лусмо́р, – поэтому многие так и называли горбуна: Лусмор. Были и те, кого отталкивала его необычная внешность, и они не скупились на грубые прозвища, которые никак не вязались с его добротой и природной мягкостью. Сказать по правде, грубияны просто завидовали Лусмору, ведь в его руках обыкновенная трава или солома превращалась в прекрасные шляпы и корзинки, которые на рынке ценились дороже тех, что плели они сами. Каких только небылиц не сочиняли завистники о горбуне! Поговаривали даже, что он колдун и ведает, как варить из трав колдовское зелье.

Правда это или нет, а произошёл с Лусмором такой случай. Возвращался он однажды из соседнего городка, которому ирландцы дали когда-то имя Кахи́р. Идти быстро юноша не мог – ему мешал горб, – и с наступлением темноты присел отдохнуть у холма, который ирландцы издавна называют Нокгра́фтон. Грустно глядел юноша на луну, думая о том, как далёк путь до дома.

И вдруг откуда-то из глубины холма полилась песенка. Она звучала так дивно и возвышенно, что Лусмор мог бы слушать её вечно, хотя слов в песенке было немного, всего четыре, и слова эти то и дело повторялись:

Когда песенка отзвучала, Лусмор тут же придумал ей продолжение и спел его легко и правильно, как будто по нотам:

Спустя некоторое время песенка полилась снова. На этот раз Лусмор спел её от начала до конца вместе с невидимыми певцами. И снова, едва песенка оборвалась, он продолжил её словами о среде.

Эльфам – а это пели они! – очень понравилось такое продолжение. От их внимания не ускользнуло и то, как правильно и красиво юноша поёт. Они пошушукались и… с той же лёгкостью и быстротой, с какой дует ветерок, подхватили Лусмора и, закружив, увлекли куда-то в самую глубь холма.

Никогда ещё Лусмор не видал такого великолепия: многочисленные сказочные залы, последним из которых был огромный тронный. Оказавшись там, эльфы бережно опустили гостя на соломенный пол, не причинив ему ни малейшего вреда или неудобства и окружив таким вниманием и заботой, будто он был королём и правил всем миром.

Вскоре Лусмор услышал, как эльфы шепчутся о чём-то, и забеспокоился… Кто знает, что у эльфов на уме! Не замышляют ли они дурного?.. И тут один из эльфов, выйдя вперёд, почтительно к нему обратился:

Не успел эльф договорить, как горб скатился со спины юноши, и тот ощутил необыкновенную лёгкость, доселе ему неведомую. Осторожно приподнял Лусмор опущенную вниз голову, беспокоясь, не опрокинется ли он при этом на спину, но нет, такого не произошло! Он мог смотреть и вверх, и влево, и вправо, и даже поворачивать голову назад! От счастья юноша готов был сделать что-то невозможное, например, прыгнуть выше луны. Внезапно голова у него закружилась, и он опустился на пол, и закрыл глаза, и тут же уснул крепким сном.

Когда же юноша проснулся, то обнаружил, что сидит у подножия холма на том самом месте, где ночью слушал песенку, а рядом с ним щиплют травку коровы и овцы. Солнце поднималось всё выше, и Лусмор, прочитав молитву, осторожно повёл плечами, со страхом думая, а не приснилось ли ему чудесное избавление от горба, но нет! Горба как не бывало. Более того, на плечах у него была новая куртка. Да что там куртка, вся одежда на Лусморе была новой, и смотрелся он в ней настоящим щёголем, к тому же высокого роста.

Лусмор забеспокоился… Кто знает, что у эльфов на уме!

Нетрудно представить, с какой радостью побежал юноша к дому и как при этом пританцовывал! Никто из тех, кто встречался ему по пути, не узнавал в нём прежнего горбуна Лусмора, однако все очень скоро поверили, что это он и есть, поскольку внутри юноша остался таким же, как и был.

Слухи о его волшебном возвращении быстро стали распространяться по округе, от города к городу, и вот однажды пришли к нему двое: некая женщина и её сын по имени Джек Мэддин. Но хотя у Джека на спине был такой же горб, как когда-то у Лусмора, держался он со всеми заносчиво и грубо. И всё же Лусмор подробно ответил на все его вопросы о том, как эльфы избавили его от горба.

И Джек Мэддин тут же отправился в путь и к полуночи добрался до того самого холма, который ирландцы называют Нокграфтон, и сел у его подножия. Ждать ему пришлось недолго; откуда-то из глубины холма полилась песенка, на этот раз не только о понедельнике и вторнике, но и о среде, как спел её эльфам Лусмор:

В отличие от Лусмора, Джек не дал себе труда дослушать песенку. Он даже и не попытался перенять мелодию, нет! Джеку так не терпелось получить от эльфов желаемое, что он совсем не к месту дурным голосом завопил:

Джек добавил в песенку даже не один, а два дня недели, рассудив, что два слова лучше, чем одно, а значит, вместо одной новой куртки он получит от эльфов сразу две.

Однако не успел Джек допеть, как эльфы подхватили его и с грубостью, присущей урагану, увлекли в глубь холма и небрежно бросили на пол в одном из волшебных залов, порхая вокруг и восклицая: «Ты переврал нашу песенку!» Один из эльфов – по-видимому, главный – выступил вперёд и, указывая на Джека, произнёс:

Двадцать самых сильных эльфов притащили откуда-то горб, когда-то упавший со спины Лусмора, и закрепили его на спину Джеку, поверх его собственного горба. А потом вытолкали парня вон, и, когда на следующее утро мать пришла за ним, он едва мог двигаться. Медленно побрели они домой и всю дорогу молчали. Вскоре Джек умер и перед смертью сказал, что проклянёт всякого, кто осмелится спеть эльфам. Что же касается Лусмора, этот юноша женился и обзавёлся кучей ребятишек, которые часто приставали к нему с просьбой спеть песенку – особенно ту, что он пел с эльфами вместе.

Лепрекон[1]

Ханс Кристиан Андерсен

Дюймовочка

Датская сказка в переводе П. и А. Ганзен

Жила-была женщина; ей страх как хотелось иметь ребёночка, да где его взять? И вот она отправилась к одной старой колдунье и сказала ей:

– Мне так хочется иметь ребёночка; не скажешь ли ты, где мне его взять?

– Отчего же! – сказала колдунья. – Вот тебе ячменное зерно; это не простое зерно, не из тех, что растут у крестьян на полях или что бросают курам; посади-ка его в цветочный горшок – увидишь, что будет!

– Спасибо! – сказала женщина и дала колдунье двенадцать скиллингов; потом пошла домой, посадила ячменное зерно в цветочный горшок, и вдруг из него вырос большой чудесный цветок вроде тюльпана, но лепестки его были ещё плотно сжаты, точно у нераспустившегося бутона.

– Какой славный цветок! – сказала женщина и поцеловала красивые пёстрые лепестки.

Что-то щёлкнуло, и цветок распустился совсем. Это был точь-в-точь тюльпан, но в самой чашечке на зелёном стульчике сидела крошечная девочка, и за то, что она была такая нежная, маленькая, всего с дюйм ростом, её и прозвали Дюймовочкой.

Блестящая лакированная скорлупка грецкого ореха была её колыбелькой, голубые фиалки – матрацем, а лепесток розы – одеяльцем; в эту колыбельку её укладывали на ночь, а днём она играла на столе. На стол женщина поставила тарелку с водою, а на края тарелки положила венок из цветов; длинные стебли цветов купались в воде, у самого же края плавал большой лепесток тюльпана. На нём Дюймовочка могла переправляться с одной стороны тарелки на другую; вместо вёсел у неё были два белых конских волоса. Всё это было прелесть как мило! Дюймовочка умела и петь, и такого нежного, красивого голоска никто ещё не слыхивал!

Раз ночью, когда она лежала в своей колыбельке, через раскрытое окно пролезла большущая жаба, мокрая, безобразная! Она вспрыгнула прямо на стол, где спала под розовым лепесточком Дюймовочка.

– Вот и жена моему сынку! – сказала жаба, взяла ореховую скорлупу с девочкой и выпрыгнула через окно в сад.

Там протекала большая, широкая река; у самого берега было топко и вязко; здесь-то, в тине, и жила жаба с сыном. У! Какой он был тоже гадкий, противный! Точь-в-точь мамаша.

– Коакс, коакс, брекке-ке-кекс! – только и мог он сказать, когда увидал прелестную крошку в ореховой скорлупке.

– Тише ты! Она ещё проснётся, пожалуй, да убежит от нас, – сказала старуха жаба. – Она ведь легче лебединого пуха! Высадим-ка её посередине реки на широкий лист кувшинки – это ведь целый остров для такой крошки, оттуда она не сбежит, а мы пока разбёрем там, внизу, наше гнёздышко. Вам ведь в нём жить да поживать.

В реке росло множество кувшинок; их широкие зелёные листья плавали по поверхности воды. Самый большой лист был дальше всего от берега; к этому-то листу подплыла жаба и поставила туда ореховую скорлупу с девочкой.

– Вот мой сынок, твой будущий муж!

Вы славно заживёте с ним у нас в тине.

Бедная крошка проснулась рано утром, увидала, куда она попала, и горько заплакала: со всех сторон была вода, и ей никак нельзя было перебраться на сушу!

А старая жаба сидела внизу, в тине, и убирала своё жилище тростником и жёлтыми кувшинками – надо же было приукрасить всё для молодой невестки! Потом она поплыла со своим безобразным сынком к листу, где сидела Дюймовочка, чтобы взять прежде всего её хорошенькую кроватку и поставить в спальне невесты. Старая жаба очень низко присела в воде перед девочкой и сказала:

– Вот мой сынок, твой будущий муж! Вы славно заживёте с ним у нас в тине.

– Коакс, коакс, брекке-ке-кекс! – только и мог сказать сынок.

Они взяли хорошенькую кроватку и уплыли с ней, а девочка осталась одна-одинёшенька на зелёном листе и горько-горько плакала – ей вовсе не хотелось жить у гадкой жабы и выйти замуж за её противного сына. Маленькие рыбки, которые плавали под водой, верно, видели жабу с сынком и слышали, что она говорила, потому что все повысунули из воды головки, чтобы поглядеть на крошку невесту. А как они увидели её, им стало ужасно жалко, что такой миленькой девочке приходится идти жить к старой жабе в тину. Не бывать же этому! Рыбки столпились внизу, у стебля, на котором держался лист, и живо перегрызли его своими зубами; листок с девочкой поплыл по течению, дальше, дальше… Теперь уж жабе ни за что было не догнать крошку!

Дюймовочка плыла мимо разных прелестных местечек, и маленькие птички, которые сидели в кустах, увидав её, пели:

– Какая хорошенькая девочка!

А листок всё плыл да плыл, и вот Дюймовочка попала за границу.

Красивый белый мотылёк всё время порхал вокруг неё и наконец уселся на листок – уж очень ему понравилась Дюймовочка! А она ужасно радовалась: гадкая жаба не могла теперь догнать её, а вокруг всё было так красиво! Солнце так и горело золотом на воде! Дюймовочка сняла с себя пояс, одним концом обвязала мотылька, а другой привязала к своему листку, и листок поплыл ещё быстрее.

Мимо летел майский жук, увидал девочку, обхватил её за тонкую талию лапкой и унёс на дерево, а зелёный листок поплыл дальше, и с ним мотылёк – он ведь был привязан и не мог освободиться.

Ах, как перепугалась бедняжка, когда жук схватил её и полетел с ней на дерево! Особенно ей жаль было хорошенького мотылёчка, которого она привязала к листку: ему придётся теперь умереть с голоду, если не удастся освободиться. Но майскому жуку и горя было мало.

Он уселся с крошкой на самый большой зелёный лист, покормил её сладким цветочным соком и сказал, что она прелесть какая хорошенькая, хоть и совсем не похожа на майского жука.

Потом к ним пришли с визитом другие майские жуки, которые жили на том же дереве. Они оглядывали девочку с головы до ног, и жучки-барышни пожимали щупальцами и говорили:

– У неё только две ножки! Жалко смотреть!

– У неё нет усиков! Какая у неё тонкая талия! Фи! Она совсем как человек! Как некрасиво! – сказали в один голос все жуки женского пола.

А Дюймовочка была премиленькая! Майскому жуку, который принёс её, она тоже очень понравилась сначала, а тут вдруг и он нашёл, что она безобразна, и не захотел больше держать её у себя – пусть идёт, куда знает. Он слетел с нею с дерева и посадил на ромашку. Тут девочка принялась плакать о том, что она такая безобразная: даже майские жуки не захотели держать её у себя! А на самом-то деле она была прелестнейшим созданием в свете: нежная, ясная, точно лепесток розы.

Целое лето прожила Дюймовочка одна-одинёшенька в лесу. Она сплела себе колыбельку и подвесила её под большой лопушиный лист – там дождик не мог достать её. Ела крошка сладкую цветочную пыльцу, а пила росу, которую каждое утро находила на листочках. Так прошли лето и осень; но вот дело пошло к зиме, длинной холодной зиме. Все певуньи птички разлетелись – кусты и цветы увяли, большой лопушиный лист, под которым жила Дюймовочка, пожелтел, весь засох и свернулся в трубочку. Сама крошка мёрзла от холода: платьице её всё разорвалось, а она была такая маленькая, нежная – долго ли тут замёрзнуть! Пошёл снег, и каждая снежинка была для неё то же, что для нас целая лопата снега; мы ведь большие, а она была всего-то с дюйм! Она завернулась было в сухой лист, но он совсем не грел, и бедняжка сама дрожала как лист.

Возле леса, куда она попала, лежало большое поле; хлеб давно был убран, одни голые, сухие стебельки торчали из мёрзлой земли; для Дюймовочки это был целый лес. Ух! Как она дрожала от холода! И вот пришла бедняжка к дверям полевой мыши; дверью была маленькая дырочка, прикрытая сухими стебельками и былинками. Полевая мышь жила в тепле и довольстве: все амбары были битком набиты хлебными зёрнами; кухня и кладовая у неё были на загляденье! Дюймовочка стала у порога, как нищенка, и попросила подать ей кусочек ячменного зерна – она два дня ничего не ела!