Калейдоскоп прозаических миниатюр №3. Коллективный сборник

Зеленые глаза

Сад теплый, осенний, затянутый поблескивающей паутиной – засыпающие цветы, трепет последнего тепла.

Во всю протяженность спуска из сада под гору по прутьям решетки ветвится, струится побегами виноградная лоза. Я спускаюсь под нависшей тяжестью теплых зеленоватых гроздей. Виноград свисает в обрамлении желтеющих листьев.

И вот уже внизу, у порога горы, – сумеречный овраг. Цветы здесь белые, замершие, ждущие. Ручей – тихий, как осторожный зверь, быстро крадущийся меж камней, холодный как глаза зверя.

Пока я спускался, смотрел. Все увиденное становилось мною, и ручей и грозди, рожденные в позднее солнце и нисходящий, осенний путь.

Там, внизу, я ступил в нетронутую зеленую траву – и увидел тень…

У тени изумрудные глаза. Они глядят – весело, остро, дико.

Искристые глаза из тени наблюдают – способен ли я на удивление, на звук, на слово, на страх…

Когда я понял их выражение, я собрал к центру груди мое солнечное тепло и через зрачки, не отрываясь от обманчиво-спокойной зелени на меня глядящих глаз, выпустил силою потока лучи – в зеленый, чуткий мир. Зеленые, зрячие кружки сощурились, выгнулись овально. Невидимым лучом я сказал зеленым глазам:

– Твоя жизнь темная, она крадется меж скал. Взгляд твой приковывает, сила твоя опасна не носящему в груди света. Но солнцем в груди я понял твою углубленность зрачков, кошачий блеск и первобытную, радостно возбужденную кровь.

Я буду любоваться тобою, а ты – смотреть на то, что притягивает тебя во мне, что не позволяет одолеть порог силы твердой, невидимой, отделяющей сейчас – твою холодную улыбку от прыжка.

Во взаимоприятии сил – наш огонь. Мои глаза тоже искристы, – тело мое тоже гибко и опасно для тебя… Мирно встретились только глаза, только глаза, мимо смерти скользнула – их таинственная, как равновесие, встреча…

Я поднял руку над головою, – солнечный луч коснулся кончиков пальцев – и отразил в ладони – небо…

Большая, пушистая, зеленоглазая рысь, оглядываясь и улыбаясь острым оскалом, упруго вздрагивая хвостом, уходила, переступая сильными когтистыми лапами по древней зеленой траве, мягкой и сочной, как во времена, когда к Адаму приходили звери и прилетали птицы.

Последнее бегство

Она не знала, почему живет в этих ночах, отчего – страшно, почему – не заснуть.

Случайное пристанище бегства – нечто среднее меж полуразрушенной часовней и гротом. Здесь камни покрыты пылью. Камни роняют пыль, бегство роняет страх…

Первый страх испуганной птицей коснулся ее в тот день, когда стало казаться, что невидимая за плечами стена огня начинает движение, наступает, стоит только закрыть глаза. С тех пор пылающий под небо огненный вал преследует, гонит ее дальше и дальше…

И вот здесь, в случайном, робком меж скал убежище, она широко открыла глаза, шевельнулась ящерицей на камне. В бессонном пещерном холоде пыльный покой, обманчивый, как ночной свет.

Посмотрела из каменного пролома на звезды. От них – высоко, неярко, покорно. Снова прислушалась к себе, снова чуть не закрыла глаза – но опасение бегства остановило тяжелеющие в сон веки.

Вокруг – только ночь и тишина, их долгое тихое сомнение…

Она сидела в убежище тишины на камне пока, испугавшись ее покоя, не отлетел, не покинул последний страх…

На лице слабым отсветом потухающих стен задремала улыбка уходящая, бледная, как последняя заря.

Глаза ее так и остались открыты…

Женя Репнина

 Страшные полгода! После смерти папы мир нашей семьи обрушился. Военный, большой и сильный, – ну почему, почему именно он?! Папочка… 10 сентября

 Жить стало непросто. Мама трудится на двух работах, я учусь на дневном, а ещё платить за лекарства и сиделку для Кости – братик прикован к постели. Лекарства для Костика дорогие. 11 сентября

 Арнольд Ефимович – доцент профильной кафедры. Высокий, плотный, он напоминает мне отца. Вечером университет опустел, я оказалась последней на консультации. Он заварил чай, спросил, чем расстроена. Неожиданно рассказала ему всё: о Костике, как тяжело без папы, и разрыдалась. Он вытирал мне слёзы, обнял за плечи, потом запер дверь изнутри… Совсем потом он сказал серьёзно: «Прости, что так вышло, Женя… Я помогу». 18 сентября

В общем, у нас снова появились деньги на лекарства для Костика и на жизнь. Матери я сказала, что помогает бабушка Софья. Это папина мама, она живёт отдельно, они с мамой не разговаривают. Ей восьмой десяток, она гордится, что мы потомки рода Репниных.

 АЕ щедр, – наличие богатой жены играет роль, но в другом смысле не играет ровно никакой, потому что обычно он набрасывается на меня с жадностью. У них нет детей, и шикарный загородный дом. 11 октября

 Вечерами иногда хожу в кафе со Славой. Он хороший парень, нравится мне. Но как по—честному могу быть с ним близка после АЕ? 15 октября

 На выходе из университета возле тёмного «лексуса» увидела невысокую худую женщину с сигаретой в руке. Она пристально на меня смотрела. Девчонки сказали, это жена АЕ. 2 ноября

 Я не узнала АЕ: из него будто выпустили пар, плечи его ссутулились. Он подошёл ко мне в коридоре и коротко сказал, что нам придётся прекратить встречи. 3 ноября

4 ноября

На факультетском концерте танцевала, отдавшись танцу, как в последний раз. Слава смотрел на меня неотрывно. Потом вышли на сцену кланяться, огни рампы освещали нас, у меня горели щёки. Подруга показала фотки на смартфоне: улыбающаяся, в короткой юбочке, с налитыми ногами, – смотрюсь чудесно. Вдруг захотелось плакать. 18.30.

После концерта за кулисами АЕ повлёк меня куда-то, пока мы не оказались в подсобке. Обхватил меня, тяжело дыша, стал бормотать, что мы не простились по-настоящему. Прощальное танго – пошлое донельзя. Почему я уступила? Выйдя, столкнулась со Славой. Сколько же презрения было в его глазах! Кривя рот, он произнёс, заикаясь больше, чем обычно: «Н-ну, т-ты и с-стерва! А я, д-дурак, не верил им!» 20.17.

Мама встретила меня пощёчиной. «Ты спала с мужчиной за деньги?! Как ты могла! Жена твоего преподавателя всё рассказала». В своей комнате утробно выл, захлёбываясь в плаче, Костик. Я выбежала прочь.

Бабушка Софья, впустив меня, отошла к окну. Медленно, выговаривая каждое слово, отчеканила: «Никогда! Ты слышишь? Никогда впредь! Ты носишь фамилию Репниных!»

Брожу по городу. Тошно так, что легче умереть. Грязное клеймо будет преследовать меня? А как учиться дальше, со смешками сокурсников за спиной? Женя, ты проиграла не партию – целую жизнь! Ведь что от меня останется на этой земле? 21.15.

. Мама ещё не пришла со второй работы, Костик спит. Свой наградной пистолет папа оставил в сейфе. Ух, какой он тяжёлый! Прощай, Женя! Finita! Прощайте, мама и Костик, я люблю вас! Прощай, дорогая бабушка! Я – Репнина, и потому ухожу 22.17. Папа, ты…

Следователь – рослая девица с грубоватыми манерами закончила прослушивание аудиозаписей из смартфона: «Понятые, текст в протоколе соответствует? Распишитесь!»

Помолчав, добавила сожалеюще: «Парк безлюдный, поздно нашли её. Пуля прошла мимо сердца, сразу на скорую – могли бы и спасти девчонку».

Чудо

– Бряк! – толкнул язычок бронзовый бок колокольчика над дверью.

По ступенькам шмыгнули сапожки поверх смелого в мороз капрона.

Бряк!

Солидным шагом спустились вощеные мужские ботинки.

Бряк!

Посторонились лакированные каблучки от двух переминающихся у лестницы мальчуганов лет семи. Куцые пальтишки в клетку. Из рукавов висят серые резинки с худыми варежками. Все в катышках вязаные шапки. Грязная кашица снега под резиновыми не по погоде сапожками.

Бряк!

Два взгляда проводили перевязанную бумажной бечевкой коробку.

– Мамка пирожков обещала нажарить, – громко шмыгнул нос в веснушках. – С капустой.

– Что пирожки? Там взаправду лебеди. Они такие! Не веришь? – сбивчиво заговорил осипший голос. – Идем же, – ткнулся острый локоть в ребро под тонким пальтецом.

Две пары ног еще потоптались на месте, но все-таки поплелись гуськом по ступенькам. Боязно, но любопытство берет свое. Красные в цыпках пальцы потянулись к дверной ручке.

Бряк!

Подталкивая друг друга, мальчишки застряли в дверях.

Вместо привычного в домашней кухне духа прогорклого масла и кислой капусты ноздри защекотал запах праздника. На шум сопящих носов от прилавка кондитерской обернулся мужчина.

Глядя мимо него, две пары огорошенных глаз уставились на вертящуюся в центре витрину.

– Смотри! – дернув за сырой обшлаг, ткнула ручонка в сторону стеклянной полки.

Слева, раскинув крылья, выплыл лебедь. Снежное безе перьев. Хрупкой соломкой шея. Два лукавых глаза – драже.

Исчез. Языки облизнули пересохшие от впечатления губы. Недоуменный взгляд продавца сменила теплая улыбка.

Неловко споткнувшись, мальчуганы шагнули ближе. Плеснула новая стеклянная волна. На ее гребне – сахарная птица.

– Какой же он!

Проглочены остальные слова: лишние.

Уплыл.

Бряк!

На две застывшие у порога спины наткнулся новый покупатель.

Опомнившись, глянули наконец на кондитера и виновато потупились. Удрученно вздохнув, нехотя повернулись к выходу.

– Погодите-ка!

Продавец вышел из-за прилавка. Рука ловко поймала в стеклянной заводи воздушное тело лебедя и усадила в картонное гнездо.

– Вот. Один остался. Без пары. Угощаю.

На него таращились два оторопелых взгляда. Оттаявшие сапожки попятились к двери.

– Берите же, – поощрительно улыбнулся волшебник в накрахмаленном переднике. – Они всегда выходят вкусными.

– Нее! – решительно замотал головой ближний к нему мальчишка. – Это же лебедь! Таким только любоваться…

И спрятав вспотевшие руки поглубже от соблазна в карманы, толкнул плечом дверь наружу.

Случай в метро

Утром, собираясь на работу, я особенно тщательно уложила волосы, надела строгий черный костюм и белую водолазку, не забыла серебряные украшения: подвеску – большого жука скарабея и сережки – скарабеи маленькие. Необычный комплект был куплен на отдыхе в Египте и очень нравился мне. Он стал моим талисманом. Сегодня у меня только две пары и после лекций я с подругой иду на выставку в ЦДХ.

Мы созвонились и договорились, что я буду ждать её в метро, на Пушкинской, в центре зала и, что буду в длинном черном пальто, на шее белый пушистый шарф. После занятий я поспешила на встречу. Но оделась я, видимо, тепло.

Октябрьский денёк выдался безветренным, солнечным и теплым. Приятно было идти по опавшей разноцветной листве, пахнувшей грибами. Каблуки утопали в мягком ковре, и я даже пожалела, что не договорилась о встрече на улице.

Разгоряченная ходьбой, я вошла в метро и заняла условленное место в центре зала. Чтобы не просто ждать и всматриваться в лица, достала журнал и углубилась в чтение. Я знала, что подруга быстро найдёт меня.

Наконец, я почувствовала взгляд подруги и её покашливание, подняла глаза и удивилась – это была не она. На меня смотрел парень лет двадцати. Он перетаптывался с ноги на ногу, улыбался и покашливал, видимо, не решаясь что-то спросить. Мне показалось, что я видела где-то это юное лицо, возможно, это студент из нашего вуза, но у которого я не преподаю. В руках он держал букет больших белых хризантем. Он протянул их мне и что-то проговорил. Из-за шума двух электричек я ничего не расслышала и очень удивилась, почему это вдруг мне перепал букет. В честь чего? Конечно, я взяла, ведь преподавателям часто дарят цветы благодарные ученики. Наконец, поезда разъехались и он сказал:

– Я давно наблюдаю за вами, вот даже успел сбегать за цветами, мне захотелось с вами пообщаться. Вы можете уделить мне немного времени?

– А что, без цветов разве нельзя пообщаться? На какую же тему мы будем с вами общаться? Вот только я вас совсем не помню, даже, наверное, не знаю.

– Ну, конечно, мы совсем не знакомы. Вы кого-то ожидаете? Вы постоянно оглядываетесь!

– Да, жду подругу. Она вот-вот должна подойти. Так что говорите быстрей, что вы хотите?

– Я хотел бы познакомиться с вами.

Я засмеялась, но опять из-за шума двух составов продолжать разговор не было смысла.

Кто-то обхватил меня сзади. Я повернулась – это была подруга. Опять составы разъехались, и можно было говорить.

– Молодой человек, а вы ничего не перепутали? Что это вам пришла такая дикая мысль познакомиться со мной, здесь, в метро? Я ведь вам в мамы гожусь. И вы знаете, я не знакомлюсь с детьми, я им только преподаю.

Подруга с тревогой смотрела на меня, и я чувствовала, что она ничего не понимает из нашего разговора.

– Ой, извините, я сегодня очки забыл и плохо вижу лица, но вы такая издалека стильная и красивая, что я подумал, надо познакомиться, вдруг я больше вас никогда не увижу. Простите меня! – он взял мою руку, наклонился, поцеловал и побежал вверх по ступенькам.

Мы, смеясь, тоже пошли на выход из метро, расхотелось ехать на выставку, а захотелось посидеть в кафе…, пообщаться…, вспомнить молодость….

Где-то недалеко от солнца

С бабушкой невозможно было спокойно пройти по улице. Необычайно общительная, всю жизнь – учитель литературы, она затевала беседу чуть не с каждым встречным. Её ученики, дети её учеников, родители учеников, знакомые, племянники, бабушки и дедушки её учеников… «Кажется, мы где-то с вами встречались?» – бабушка была большая любительница шуток и розыгрышей. – «Ой, Лидия Лаврентьевна, как поживаете?»

Помню толстую тетрадь, в которую она записывала смешные случаи на уроках, забавные фразы из сочинений, и иногда доставала, читала вслух. Хохотала, утирая слёзы, так, словно бы слышала всё это в первый раз. Я смеялась вместе с ней, и мой слабый голосок тонул в раскатах бабушкиного веселья. Она обожала все эти школьные перлы и, думаю, их авторов тоже. Сильно жалею, что в те времена, в мои школьные годы мне просто не могло прийти в голову, что надо бы сберечь заветную тетрадку – этот мешок смеха. В памяти всего две фразы оттуда:

«Немцы, не поняв в чём дело, упали замертво».

«Онегин мочился одеколоном».

Бабушка, лёгкая по натуре, не вела со мной воспитательных бесед. Никогда. Был какой—то период, ещё до моей учебы в школе, когда мама оставляла меня у неё на несколько дней, – отвозила на улицу Белинского вдруг, без предупреждения, и уезжала: опасалась, что могу испугаться разгоряченного красноречия моего пьяного отца. До чего тоскливо оказаться вдали от своей комнаты, своего двора и подружек! Я ныла: «Не хочу! Целых три дня!». Бабушка подбадривала: «Не грусти, Катюра, три дня – не три года. Луис Корвалан вот уже три года в тюрьме сидит, а ему тогда каково? Пойдем лучше с горки кататься, я для тебя фанЭрку припасла». Мы шли на горку, и мои маленькие печали на фоне всемирной революции и мытарств Корвалана становились совсем неразличимыми.

Бабушке Лиде до всего было дело. Засуха в Африке, наводнение в Китае, торнадо в Америке – всё это как будто было зоной её ответственности. «Вы подумайте, что творится! Это ведь жуть одна!» – встречала она нас с мамой, когда мы приходили в гости. И рассказывала об очередном катаклизме.

Бабушка горячо любила Гоголя, комнатные цветы глоксинии, своего младшего сына Диму, самодельные пельмени, Анну Герман, передачу «Клуб кинопутешествий». Любила громко смеяться, тыкая локтем собеседника в бок, этим жестом приглашая разделить с ней смех. Наверняка ещё много чего любила.

…Но едва ли она и сама знала обо всём, что любила её душа. И эта не встреченная, не случившаяся любовь тоже проявляла себя каким—то образом. Как и у каждого из нас. Я догадалась об этой не прожитой любви, когда спустя вечность наткнулась на коллективные фотографии с учителями и выпускниками её школы разных лет. Меня поразила маска печальной отстранённости и привычной учительской правильности на бабушкином лице, – настолько это было не похоже на то, какой я её помню. Для чего ты носила эту маску, моя баба Лида? Верила, что не надевать её – совершенно невозможно?

В самом конце жизни она уже теряла ориентацию в месте и времени, и на вопрос «Где ты сейчас?», немного подумав, ответила: «Судя по положению планет, мы находимся где—то недалеко от Солнца».

Недалеко от Солнца… Не здесь ли ключ к разгадке её тайны?

Выходит, солнечная душа её вновь обрела свой дом.

Как жаль, что при жизни мы находим слишком много причин оставлять свою душу бездомной.

Как жаль, что часто лишь смерть властна их отменить.

Всё, как у людей

Деловитое карканье отвлекло меня от чтения на балконе, я подняла голову. На ближайшее дерево уселись две молодые вороны. Супруги – поняла я (он покрупнее, она – помельче). Вороний муж снова что—то требовательно произнёс. Его спутница, отвернувшись, холодно молчала. Воронья жена внимательно разглядывала что—то, привлекшее её внимание. Супруги сидели на соседних ветках и напряженно молчали. Муж сверлил взглядом затылок жены, а та начала качаться на своей ветке – она переминалась с ноги на ногу и, удерживая таким образом равновесие, увлеченно не замечала своего спутника. Строгому супругу это вскоре надоело, и, видимо, мысленно плюнув, он молча снялся с места. Я проводила его взглядом, а потом продолжила наблюдать за молодкой. Думала, полетит ли за ним? И почему—то была уверена, что так и будет.

Но ворона продолжала беспечно качаться на ветке, словно девочка, отставшая от взрослых, увидев на своем пути качели и решив немного развлечься, пока родители ещё не ушли далеко, устав её уговаривать. А они тронулись в путь в воспитательных целях, будучи уверенными, что ребёнок, не выдержав, побежит их догонять. А что же эта строптивая ворона, не подчинившаяся своему повелителю? Перестав качаться и посидев ещё немного на ветке, она повернула голову вслед стайке пролетевших рядом маленьких птичек, а после, вдруг опомнившись, взмахнула крыльями. Видимо, вспомнив о полагающейся ей по статусу покорности, воронья жена устремилась по траектории улетевшего супруга. Ох, и достанется ей теперь от него «на орехи»!

Святый Боже, помилуй нас!

Она до боли сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони, выступила кровь, но Мария не замечала этого. На горе, пригвождённый к кресту, висел её сын. Ее плоть и кровь, её дитя… Она задыхалась от бессилия. Она, мать, ничем не могла помочь. Её душа сжалась и страдала от невыносимой муки! Горло перехватило, сердце замерло, губы растрескались от жажды, идущей откуда—то изнутри. Жар, жар бессилия сжигал её тело. «Сын, сын мой, шептала она, прости нас, прости». Мать стояла на коленях на острых камнях, её ноги были разбиты в кровь. За что?

Она знала, за что страдает её дитя.

Это была и её Голгофа…

На кресте, рядом с преступниками, висит её сын. Она чувствовала его боль и его страх. Ей также было и страшно, и больно. Она знала, что скоро все закончится, и это давало ей неведомые силы. Она представляла, как снимет с креста своего ребенка, как она омоет его раны, как она обнимет и погладит его…

Ужас происходящего перемешал мысли. Мать вспомнила, как она утешала своего малыша, когда он падал и разбивал свои колени. А сейчас страдала от бессилия.

Ещё недавно его встречали с радостью и надеждой, с пальмовыми ветвями в руках, а теперь у подножия холма бесновалась толпа В него мог бросить камень каждый, кто хотел, и плюнуть мог тоже каждый.

Её сын . Богородица знала, что скоро миллионы людей придут поклониться её сыну, будут просить Его прощения, будут вымаливать Его милости. Полуживая от боли, Богородица ждала. невиновен

Ждала вся природа, ждала вся Вселенная, ждал своего сына ОН.

Вошёл тихо

Вошёл тихо, но я не сплю. Рассказывает, где был, поёт соловьём. Промолчала я. Что ж, сейчас я ему подыграюОн на трубе, на нежной флейте я. А зачем, скажите, во что мы играем? .

Полночь. Ты возвратился с цветами, целуешь. Рубашка пахнет духами. Не мои… Есть у тебя на это ответ? Я опять тебе подыграла. Не заснула – рассвет.

Кофе и сигарета – это завтрак твой. На обед ты всегда приходишь домой, повторяя: обед – святое, ведь есть семья. И я опять подыграла, да, мы – семья.

Черно—белое фото – счастливые лица. В этом, как будто, нельзя усомниться.

Сомненье и горечь в душе храню – он любит прекрасную нашу семью?

Ты давно мне не смотришь в глаза и ложишься на край постели. Снова болит у тебя голова. Не верю. А у меня душа изболелась.

Роза

Каждый раз, как только очередной цветок начинал увядать, старушка шла на рынок и покупала свежую алую розу. Обрезав корешок, опускала её в голубую вазу и ставила своё сокровище на подоконник.

Однажды, залюбовавшись цветком, возле дома остановился прохожий. Его мать тоже любила этот редкий сорт роз и часто их покупала. И, что больше всего удивило путника, что она тоже ставила голубую вазу с цветами на подоконник.

– Тебе понравилась моя роза? – спросила, вышедшая на крыльцо, старушка.

– Удивительное сходство. Такая же ваза с прекрасной розой стоит у нас и тоже на подоконнике.

Старушка внимательно посмотрела на незнакомца, вытерев слезу, прошептала:

– Марта – моя сестра. Я ждала тебя, сын!

Часы

Каждый день на протяжении года, в любую погоду, старик выходил из дома и, опираясь на трость, отправлялся на рынок.

Он проходил между тесными рядами, не обращая внимания на людей, торговцев и товары искусно разложенными на лотках. Его интересовало только одно место – отсек, где продавались старинные часы. Старик часто слышал шушуканье за спиной, но не обращал внимание на пересуды, упрямо шёл к цели. А добравшись до места, подолгу стоял у прилавка и смотрел на висящие на стене механические часы с боем в изящном деревянном футляре. Многие видели, как странный посетитель неслышно разговаривал сам с собой и, еле—еле шевеля губами, иногда произносил женское имя.