Калейдоскоп прозаических миниатюр №3. Коллективный сборник

Спасибо бате

– Хочу гуся! – надула пухлые губки Вероника.

– Где я тебе здесь гуся добуду? – Филипп, как опытный охотник, окинул взором малолюдную набережную.

Отпуск Филиппу дали в конце декабря, и семья Стрелковых рванула в Сочи. Правда, курортных развлечений зимой минимум. Они втроём уже и по берегу остывшего моря побродили, и местными достопримечательностями полюбовались, и близлежащие горы обследовали, и с животными в зоопарке познакомились.

– Хочу гуся! – настаивала жена. Порой она требовала к себе повышенного внимания.

Филипп посмотрел в направлении указательного пальчика супруги, стрельнул глазами по главному призу уличного тира, недовольно хмыкнул:

– Зачем он тебе? Давай зайдём в магазин, я тебе пять таких куплю.

– А я хочу этого, с оранжевыми лапками!

Подойдя вплотную к прилавку, Филипп поинтересовался, что нужно сделать, чтобы выиграть главный приз.

Молодой мужчина по ту сторону машинально отрапортовал:

– Выбить не менее восемнадцати из двадцати возможных.

– И только? – Филипп полез в карман за карточкой. – А это сердечко?

– Ну, это сущий пустяк – девять из десяти.

– Ладушки!

Филипп не пытался произвести впечатление на жену и сына, просто уверенно взял «духовое» ружьё, придирчиво оценил, можно ли из вот этого стрелять. Вставил в патронник пульки, упёрся локтями в прилавок, навёл мушку на цель, нажал на курок.

– Что—то вы, голубчик, промазали! – с язвительной издёвкой улыбнулся хозяин тира.

«Ага, значит, прицел сбит, нужно целиться под яблочко, – не обращал внимания на продавца бывалый стрелок. Затаил дыхание. – Раз, два, три…»

Пневматическое ружьё сработало отлично, девять из десяти – неплохой результат! Теперь можно и на главный приз позариться. Филипп передал жене мягкую игрушку, вновь занял позицию.

– Зачем мне это? Я же сказала, хочу гуся! – капризничала Вероника.

Сын, двенадцатилетний подросток, молча наблюдал за родителями. Отец попал в семнадцать мишеней, а восемнадцатая не закрылась. Оставалось ещё две и один промах.

Хозяин тира вытянулся в струночку: «Этот наглец свалил наповал „непоражаемую“ мишень».

Вероника умерила строптивость.

Решающего момента ждали все. Несколько прохожих, почувствовав, как наэлектризовался воздух, инстинктивно приостановились, наблюдая за происходящим.

«Значит, в последних мишенях пружинки туже, чем в остальных, придётся целиться по центру, – проанализировал ситуацию охотник. Надежда, что он без особого труда выполнит все условия аттракциона, таяла, как мороженое во рту. – Спокойствие! Только спокойствие!»

Бах! Бах! Цели поражены – тактика выбрана верно!

Хозяин тира, как курица, истерически закудахтал:

– Как так? Этого не может быть!

Вероника победоносно взяла в руки главный приз, подмигнула мужу:

– Пойдём «жарить дичь»!

Филипп положил ружьё на прилавок.

– Спасибо бате, всему научил!

Проводы

Она неслышно передвигалась между блиндажом и транспортом, в который грузились её ребята. Одним помогала расположиться удобнее, другим подавала мешки с продуктами и медикаментами, кому—то поправляла повязки. Но делала это всё как—то отрешённо. И еле слышно, как бы сама себе, беспрерывно повторяла: «Миленькие, вы там поосторожнее… Миленькие, поосторожнее там…»

Она кормила, выхаживала этих ребят, узнавала мельчайшие подробности их предыдущей жизни. За это недолгое время каждый из них стал для неё почти родным. А вот теперь провожает. Туда, откуда вернутся немногие. Она знает это. И они знают. Поэтому делают всё молча, не стараются казаться бодрыми, только прислушиваются к её бормотанию.

А потом транспорт тронулся… медленно… нехотя… У неё не было сил посмотреть им вслед. Просто стояла неподвижно, прикрыв глаза. Казалось, всё сжалось внутри. Только в голове не смолкая звучало: «Храни вас Бог, миленькие… Храни вас Бог…» Время как будто остановилось.

Когда раздался взрыв, она даже не вздрогнула. Медленно опустилась на колени и подняла голову вверх. Смотрела не в небо, нет. Где—то там, выше, Она пыталась разглядеть того, кто единственный мог прийти на помощь, но почему—то не пришел…

Хрупкая, беззащитная, Она лежала на земле, свернувшись калачиком, обхватив руками колени и беззвучно, одними губами, повторяла: «Как же так, миленькие… Миленькие, как же так…»

ТыбатУшки

В этот день моей шестилетней подружке Варечке то ли нездоровилось немного, то ли грустилось чуть—чуть. Наши любимые игры со множеством персонажей и непредсказуемо развивающимися сюжетами на время отложены. Мы устраиваемся поудобнее на диване, и Варюша, прижавшись ко мне плечом, слушает забавные «ералашные» истории из моего детства, школьной юности, из жизни моих знакомых. После каждого рассказа моя благодарная слушательница бодро повторяет: «Ещё!»

Историй много, но больше, конечно же, весёлых. Вдруг после одной из них вместо привычного «ещё» Варечка произносит: «А скажи мне «тыбатУшки». Застываю в недоумении. Потом уточняю: «ТыбатУшки?» – «Да!» Судорожно пытаюсь выудить из памяти хотя бы одну более—менее подходящую ситуацию, в которой могло прозвучать это странное слово. Но безрезультатно. Спасают наводящие вопросы. Оказывается, использовала я это необычное слово не единожды. Заинтригованная, продолжаю с Варюшиной помощью докапываться до происхождения загадочных тыбатУшек. «Ну, помнишь, – старается она подсказать мне, – когда я делала что—нибудь интересное, необычное, ты говорила «Ой, тыбатУшки»!» Я расплываюсь в улыбке. Кто бы мог подумать, что моё машинально произносимое «Ой, ты, батюшки!» превратится в такое значимое для моей девочки «тыбатУшки»!

Мы с Варечкой ещё долго веселимся, придумывая новые смешные и добрые слова. И мне вспомнилось, как много—много лет назад ненастными вечерами я так же усаживалась на диване рядом с мамой и папой и под шум дождя слушала необыкновенные истории из их жизни…

Ставка

Сквозь густые клубы сигарного дыма Эмма стремительно направилась к барной стойке. Она протянула тонкими подрагивающими пальцами помятую купюру:

– На Льювиса.

Грубый рыжий здоровяк—бармен, склонившийся над стойкой, подсчитывал взносы: бой без правил должен был начаться с минуты на минуту. Не отрываясь от своего занятия, не обращая внимания на протянутые деньги, бармен кивком указал Эмме на входную дверь.

Он сразу узнал её: из всех танцовщиц кабаре, часто выступающих в баре, Эмма была самой худенькой из всех девушек, бессмысленно, как ему казалось прыгающих и визжащих и почём зря поднимающих пыль с дощатого пола. Но именно она, хрупкая и бледная, была самой необычной, бармен видел в ней какую—то необъяснимую силу.

– Уходи отсюда! – буркнул он, продолжая складывать купюры.

– Тим, пожалуйста, возьми, – тихо сказала Эмма, прикрывая овальную дырку на рукаве застиранной блузки.

Тим отвёл глаза в сторону, делая вид, что ничего не заметил:

– Приходила твоя хозяйка, жаловалась, что ты задолжала за комнату, отнеси эти деньги ей, а лучше возвращайся к себе домой, совсем здесь пропадёшь.

Он, как старожил этого заведения, видел много печальных судеб танцовщиц дешёвого кабаре, которым почти ничего не платят.

– Тогда делай ставку на Малыша, он больше и лучше подготовлен. А этот тощий Льювис даже драться будет босяком. Он проиграет.

– На Льювиса, – упрямо повторила она. – Бой здесь проводится впервые, откуда тебе это знать?

Тим покачал головой и принял ставку:

– Ты даже не знаешь его! Льювис – самонадеянный оборванец, решивший рискнуть и подзаработать. Его засудят, я знаю, – прошептал бармен.

Эмма прошла в зал.

В бар прибывали новые посетители. Спёртый душный воздух наполнял небольшое помещение.

Эмма внимательно смотрела на ненавистный деревянный пол, знакомый ей до каждого сантиметра. Сегодня пол из танцевальной сцены превратился в импровизированный ринг.

Рефери объявил о начале боя.

Эмма зажмурила глаза. Она прислушивалась к шарканью дорогих борцовок Малыша, звучным ударам, резким броскам, глухим падениям бойцов и возгласам толпы.

– Нокаут! – выкрикнул кто—то из зрителей, и все звуки замерли.

Раздался счёт:

– Один. Два. Три…

Эмма медленно открыла глаза: в углу ринга навзничь лежал поверженный Малыш, над ним склонился пожилой рефери, а рядом стоял Льювис с сильно заплывшим от ударов лицом.

– Десять!

Публика закричала, приветствуя победителя.

Оторопевший бармен протянул Эмме стопку денег:

– Признавайся в чём тут подвох?

– Просто я слишком хорошо знаю этот пол, – уходя, сказала Эмма.

Гости начали расходиться. Тим забрался на ринг и начал обследовать каждую доску: «Если сюда наступить, то незаметно выступает острый гвоздь, и доска пружинит, а в этом углу, где Малыш получил нокаут, при нажатии доска прогибается „лодочкой“ и невозможно устойчиво стоять. Получается, это Эмма помогла Льювису, и эти гнилые доски принесли деньги сразу двум несчастным», – рассмеялся Тим.

Эмма выбежала из грязного портового бара и устремилась вдоль набережной к причалу:

– Один билет до Парижа.

Конфетка

– Ты бы побрился, перед тем как на свидание идти, – ласково погладив Анатолия по колючей недельной щетине, улыбнулась Алевтина.

– Не вопрос! – по—военному чётко отреагировал Анатолий. – Побреюсь!

– Нет, Толя, ты сначала побрейся, а то неудобно перед подругами! Скажут: нашла дедушку! А ты мужчина о—го—го!

Шестидесятипятилетнему Анатолию льстили слова Алевтины, напомнившей симпатичную студентку из его молодости. И он не только побрился, но и побрызгался французской туалетной водой, сделанной в Подмосковье.

– Толик! – внимательно вглядываясь в посвежевшее лицо кавалера, вскликнула Алевтина. – А усы!

– Что усы?

– Ты забыл сбрить усы!

– Усы нужны для привлечения женщин, – усмехнулся Анатолий. – Как говорил наш боцман, мужчина без усов, словно бриг без парусов!

– Но ты же не Сальвадор Дали, чтобы удивлять женщин тараканьими усами! Они тебя старят! Сбрей!

И он сбрил.

В книгах пишут, что женщины любят ушами, а мужчины – глазами. У Алевтины с Анатолием было всё наоборот. Она к нему присматривалась, а он к ней прислушивался.

Не прошло и недели после их встречи, как Анатолий почувствовал, что Алевтина как—то загрустила.

– Что за проблема? – спросил он.

– Даже не знаю, как тебе сказать, – смутилась та.

– Скажи, как есть!

– Мне кажется, Анатолий, ты давно не обновлял свой гардероб. Рубашке лет пятнадцать, а костюму – даже стесняюсь сказать, сколько. Ты посмотри, что современные мужчины носят: джинсы, футболки, толстовки.

На следующий день Анатолия в синих джинсах, модной футболке и замшевых мокасинах было не узнать. И глядя на парочку со стороны, можно было подумать, что жизнь у них удалась. Но не тут—то было:

– Смотрю я на тебя, Толя, и вижу, что ты стесняешься улыбаться, – издалека начала Алевтина. – А стесняешься ты потому, что у тебя не хватает двух верхних и трёх нижних зубов! Вставь, дорогой, хотя бы металлокерамику, и от улыбки станет мир светлей!

Снял Анатолий отложенные на чёрный день деньги и вставил красивые зубы, но улыбаться стал ещё реже.

Алевтина это поняла по—своему:

– Для счастливой улыбки тебе, Толя, не хватает сияющих глаз. Надо срочно менять хрусталик! Поставь американский – и зрение улучшится, и взгляд будет ласковее!

Просьба женщины – закон для мужчины. Сходил Анатолий в офтальмологическую клинику, отнёс кучу денег – и поменял потускневший хрусталик.

А у Алевтины очередная фишка:

– Моя лучшая подружка Маша зовёт отдохнуть в Турцию – и я не могу отказаться: раньше мы всегда вместе летали.

– Конечно, слетайте, отдохните! – вздохнул Анатолий. – Надолго?

– На две недели.

Стоило Алевтине улететь, как Анатолий, взглянув на себя в зеркало, почувствовал себя таким свободным и молодым, что в тот же вечер познакомился с Надеждой, которая была на двадцать лет моложе, и забыл пенсионерку Алевтину. А та, вернувшись из Турции, с обидой пожаловалась подруге:

– Правду говорят, что как только сделаешь из мужика конфетку, так её тут же слопают другие.

В реанимации

Антон открыл глаза. За окном, летал ангел. Потом замер в воздухе и обнял другого.

– Неужто рай и в самом деле есть. А я сомневался, – удивился Антон.

Слева застонали. Он повернул голову и увидел мумию.

– Это что же, в раю есть и такие? А я думал, что все тут становятся молодыми и красивыми.

К мумии, подошла седая женщина в белом халате. Поправила бинты, вздохнула:

– Ну, чего ты? Из вредности не даешь людям отдыхать? Будет завтрак – покормлю, а пока, если хочешь пить, дам?

Мумия закивала. Старушка засунула ему в рот трубочку. Мумия хрюкала, пока вода в пластиковом стакане не кончилась. Потом умолкла.

Добрая женщина увидела, что Антон смотрит на неё. Спросила, хочет ли пить. Антон не хотел.

– Этот борщевиком намазался, – прошептала ему и презрительно показала на мумию. – Хотел откосить.

Потом добавила:

– А у тебя теперь все в порядке. После завтрака будет обход. Профессор посмотрит, и переведут в обычную палату.

Антон, наконец, заметил, что обклеен датчиками, что из вены торчит трубочка, а по ней в него по капле вливается лекарство. Над кроватью, куда тянулись провода, пикало. Спросил, что это.

– Это твой пульс. А на мониторе кардиограмма, температура и давление. 37,3 градуса. А давление 115 на 70. – Объяснила санитарка. – Это хорошо. Завтрак я тебе, сынок, принесу. А то без сознания третьи сутки. Небось, проголодался.

– Спасибо, – сказал Антон. Понял, что не в раю и не огорчился.

Ангелы за окном оказались голубями и сидели на длинном электропроводе, который тянулся к соседнему зданию.

Осеннее солнце улыбалось голубому небу. Пиканье убаюкивало, и он задремал.

– Ну, как дела, герой?

Антон проснулся, увидел врачей.

– Извини, что разбудил, – пошутил профессор, – хотел познакомиться с воином, из которого извлек полкило металлолома. Меня зовут Вадим Сергеевич. Ты молодец и все у тебя теперь в порядке. Полежишь у нас, а как раны заживут, направим в санаторий, а после домой. Не возражаешь?

– Нет! – Антон улыбнулся.

– Вот и славно. – Профессор был явно доволен. Кивнул и приказал, – после обеда, переводите в другую палату.

Потом вытащил из кармана горсть черных толстых ребристых иголок, длиной сантиметра четыре и вложил в руку Антона.

– Хотел прикарманить твою собственность, но возвращаю на память.

– Мне не жалко, оставьте себе, – нашелся Антон.

Все засмеялись.

После обеда перевезли. Полковник из военного округа на следующий день вручил медаль «За отвагу». Новенькую, почти, как у деда. Только у деда потемневшая и, как показалось, чуть большего размера.

А еще через два месяца, он весело рассказывал родным, как сбил большущий дрон, похожий на самолет, но тот успел сбросить на парашюте кассетные бомбы. Из штабного блиндажа в это время выходили комбат и командир полка. Бомбы могли вот—вот взорваться. Объяснять было некогда, Антоха подбежал к ним и затолкнул назад. Оглянулся, тут и бабахнуло. Одну натовскую кассетную начинку он и принял. Как потом везли в госпиталь, что делали, не помнил. Помнил только голос комбата: «Миленький, держись! Не смей умирать! Приказываю держаться!…». Остальные слова командира при матери и сестричках, не говорил.

Как тётя Галя на весь район прославилась

Случилась с моей тётей забавная история. Тётя Галя живёт в деревне вдвоём со спаниелем. Деревня большая, у каждого своё хозяйство: куры, утки, кролики.

Однажды, под вечер, а дело было летом, её спаниель принёс в зубах мёртвого кролика. Тётя не на шутку испугалась. «Ну всё, – думает, – попадёт мне! Видно соседский кролик из клетки удрал, а мой пёс поймал его и задушил ненароком».

С соседями отношения портить, сами знаете, опасно. Михалыч мужик крутого нрава, но по—соседски всегда придёт на помощь: то с электричеством подсобит, то с дровами одинокую женщину выручит.

Решила тётя Галя кролика обратно вернуть. Отмыла от грязи, феном высушила. Лунной ночью перелезла через невысокий заборчик. Благо соседская собака не возражала, признала женщину. Только буркнула недовольно пару раз на гостью и гремя цепью ушла обратно в будку. Кроль занял свободную ячейку. И тётя, никем, кроме пса, не замеченная, вернулась так же через забор домой. «Некрасиво получилось, нехорошо. Но дело сделано, потом как-нибудь признаюсь», – говорила она себе, отмывая руки.

Утром тётя Галя копалась в огороде, ждала, когда сосед крольчатник осмотрит. Переживала и всё поглядывала с опаской на его участок. Только пёс иногда с укором посматривал в её сторону.

Вдруг Михалыч подходит к общему заборчику и говорит:

– Галь, а Галь! – глаза его выпученные, волосы взъерошенные – Представляешь, позавчера сдох кролик, так я его под забором закопал. Сегодня утром гляжу, а он снова в своей клетке лежит. Воскрес! Мало того, душистый и шерсть чистая, блестящая! Чудеса… Не знаю, что и думать!

Тут тётя Галя не выдержала, рассмеялась. Смеялась и тут же каялась.

– Ох, Михалыч, прости ты меня! Смалодушничала. Как я испугалась, что накликаю на себя гнев соседский, что добрые наши отношения испортит спаниель мой. Вот и решилась на подлог. Прости, прошу, не серчай!

И Михалыч расхохотался до слёз, так громко, что сбежалась вся улица. И понеслась история по всей деревне. Даже в районной газете напечатали.

Алёнкина сойка

Если Алёнка тихонечко прокрадётся к жасминовому кусту, то в его зарослях, на самой дальней—предальней ветке, что прикрыта от глаз порослью всякого—разного вьюна и дурнопьяна, сможет увидеть, как каждый апрель несколько лет кряду из сухих корешков и травинок обустраивает себе гнездо удивительная птица – голубая сойка. Бабушка, правда, бывало, когда завидит её над огородом, кличет по—свойски: «Соя!».

А птица эта расчудесная – из себя голубоватая, а подбрюшье слегка коричневое, цвета пеночки из топлёного в печи молока. Шейка – белым—белая с чёрными нитками ожерелок. На головке – малюсенький гребешок. Чуть что, заподозрит сойка неладное – взъерошит, вскинет его, крохотный: видать, думает, что вусмерть им врага запугает. А то и вовсе – ка—ак начнёт ворчать: и по—собачьему, и по—кошачьему, и ещё по—другому – по—такому, по какому выучилась.

Кончики крылышек у неё окунуты в небесную краску, и окружья глаз голубые—преголубые! Так и горят они, так и сияют! А под клювом у сойки, будто усики, две чёрные полосочки. «Не птичка, а картинка!» – скажет, бывало, об Алёнкиной сойке баба Дарья.

Вот отчего—то припомнилось вдруг Алёне и такая картинка. Спустя две, а то три недели, как пичужка усядется на гнездо, девчонка, бывало, обнаруживала на земле скорлупки зеленоватых, с серо—бурыми пятнышками, меньше лещинного орешка, яиц. В гнезде тонюсенько под раскрылившейся мамкой попискивали голые новорождённые птенчики, а суматошный родитель носился над грядками, собирая для своей детвы червячиный и блошиный прикорм.

Бывало, пропадёт сой в дубняке за околицей, нет и нет его. Уже и хозяйка его забеспокоится – как не встревожиться—то? Эвон сколько котов в деревне, да и своей сестры, птицы хищной, вдосталь, возьми хоть того же ястреба, что обретается в ближнем сосняке. «Не переживай, сойка, – успокаивает тогда птичку Алёнка, – куда он от семьи денется, сколь годков вы уже вместе?».

А и правда, прислушается Алёнка: «Кре—кре—рахх—рахх!» – объявился, жив—здоров кормилец. Так и мало того, желудей натащил – даже лететь не может, «пёхом чешет», корму – ешь не хочу. «Под языком—то у него, – усмотрела Алёнка, – цельный мешок для таких переносок имеется».

Мужичок у сойки, хоть сам – в чём душа держится, заботливый, такого днём с огнём поискать. И тут, и там у соя припасы. И правильно! Обернуться не успеешь – как крот в земь уйдёт, повиснет на кустах седое бородьё повилик, уж и захолодает… Летать туда—сюда, на юга да в обратку, умаешься – легче поднабить закрома да перебедовать лихое холодное время в своём дому.

Из «Романа в штрихах ТЕРМИТНИК»

Ни от чего

Хоть на улицу не выходи! Чтоб на негатив не напороться. Казалось бы, в этой стране нет никакой войны. Она всегда привычно воюет где-то там, далеко, чужими руками. Только деньги иногда даёт воюющим да оружие устаревшее туда охотно посылает, если выгода есть.

Жить бы да радоваться. А вот поди ж ты…

Соседей этих она давно не видела. И вот сейчас они её окликнули. Она знала, что Синтия была американка и по многу месяцев проводила за океаном, ухаживая сначала за матерью, потом за больной сестрой. Похоже, тяжёлая онкология была бедствием для её американской родни. Муж Синтии, состоятельный адвокат уголовного права Брайян, чаще всего одиноко выгуливал их маленькую, почти игрушечную, собачку, и был в очевидной депрессии от одиночества. При редких встречах на прогулках в соседнем парке он не стеснялся ей об этом говорить. И хоть сейчас они были вдвоём, по унылому виду мужа было понятно, что Синтия опять собралась в Америку. Вроде бы там её больные родичи уже скончались, что ж она не бережёт тут своего словно в воду опущенного и на вид вполне себе болезненного мужа! Вот и выхаживала бы его. Уж ему явно за шестьдесят. Опасный для мужчин возраст.

Словно прочитав её мысли, Синтия сказала: «Знаешь, я завтра опять улетаю. А вот Брайяну летать врачи запретили. Приступы паники. Затяжная депрессия. Вчера мы с ним отдали нашу Милли на кремацию. И у собачек бывает онкология. Саркома лимфатических узлов. Она очень страдала. Не знаю, как он это перенесет пока меня с ним не будет. Наш психотерапевт прописал ему активную социальную жизнь и прогулки. Как лекарство от уныния. Но Милли теперь нет, гулять ему будет не с кем и незачем. Чтобы немного отвлечься, мы в новый модный Кофешоп собрались. Поедешь с нами за компанию? Это недалеко. Там и знакомых можно встретить. Пообщаемся все вместе по соседски. А крепкий кофе и сладости для нас с ним – заменители счастья».

Во французском кафе Patisserie Valerye было многолюдно, они с трудом нашли столик у входа в туалет. Потому, видимо, и был никому не нужен.

Пока Брайян выбирал у витрины сдадости, Синтия продолжила разговор так, словно убеждала в чем-то именно себя:

«Нет, ему лететь не надо. Это слишком тяжело. – и после недолго молчания – Я ведь опять на похороны лечу. В этот раз, знаешь ли… У нас сын в Нью-Йорке выбросился из окна. С тридцатого этажа, в день своего тридцалетия. Он всегда любил символику цифровых совпадений. Да-да… Нет, нет… Просто так. Ни от чего. Депрессия. Очевидно от нас с мужем унаследовал, – сказала. И замолчала, глядя на Брайяна с подносом, полным больших пышных пирожных.