Новые опасные видения

Трудно отвернуться от двух нацеленных стволов, но Дэвидсон отвернулся и направился к летному полю.

За ним раздалось какое-то словечко сущей, пронзительно и громко. Второй голос произнес: «Живо-быстро!» – и послышался странный звук, будто расчирикались птицы: похоже, смех сущей. Грохнул выстрел, мимо провизжала пуля. Господи, так нечестно, они с пистолетами, а он – нет. Он сорвался на бег. Он бы обогнал любого суща. А они не умели толком стрелять.

– Беги, – раздался тихий голос далеко за спиной. Это был Морда со Шрамом – и его имя было Селвер. Его звали просто Сэм, пока Любов не помешал Дэвидсону воздать ему по заслугам и сделал из него своего питомца, и тогда его стали называть Селвер. Господи, да что же это, какой-то кошмар. Он бежал. В ушах шумела кровь. Он бежал через золотой смрадный вечер. У тропинки лежал труп, которого он даже не заметил на пути к лагерю. Он не обгорел – лежал, напоминая сдутый белый шарик. Таращился голубыми глазами. Дэвидсона не осмелились убить. Больше в него не стреляли. Это невозможно. Его не могли убить. Вот вертушка, сияющая и безопасная, и он заскочил в кресло и взмыл раньше, чем они что-нибудь учудили. Руки тряслись, но не слишком – всего лишь шок. Его не могли убить. Он сделал круг над холмом и затем низко пронесся в поисках четырех сущей. Но ничто не двигалось в дымящихся развалинах.

Утром здесь был лагерь. Двести человек. Только что здесь были четверо сущей. Ему все это не приснилось. Не могли они просто взять и исчезнуть. Они где-то там, прятались. Он открыл огонь из пулемета в носу вертушки, вспарывая обгорелую землю, прошивая зеленую листву леса, поливая пулями обугленные кости и остывшие трупы своих людей, искореженную технику, гниющие белые пни, делал круг за кругом, пока не истратил весь боезапас и пулемет не прекратил содрогаться.

Руки Дэвидсона уже не трясло, тело насытилось, и он знал, что это не сон. Он направился обратно через пролив, доставить вести в Центрвилль. В полете он чувствовал, как его лицо расслабляется и принимает обычное спокойное выражение. Его ни в чем не обвинят, ведь его даже не было на месте. Может, даже заметят, что сущи напали в его отсутствие – знали, что у них ничего не получится, если обороной будет командовать он. И из этого выйдет хоть что-то хорошее. Люди наконец поступят, как надо было поступить с самого начала, и расчистят планету для человеческого заселения. Теперь даже Любов не помешает выжечь сущей – особенно когда все узнают, что его питомец и возглавил резню! Теперь люди займутся истреблением крыс; и вдруг – кто знает? – эту работенку поручат ему. От этой мысли так и хотелось улыбаться. Но его лицо оставалось расслабленным.

Море внизу отливало серым в сумерках, а впереди во мгле высилась островная гряда с глубокими складками, леса со множеством ручьев, со множеством листьев.

Все оттенки ржавчины и заката, красно-бурые и бледно-зеленые, непрестанно сменялись в листьях на ветру. Корни медных ив, толстые и корявые, поросли зеленым мхом у воды, которая, как и ветер, пробиралась медленно, со множеством завихрений, словно бы мешкая, когда упиралась в камни, корни, нависающие и опавшие листья. В лесу не бывает так, чтобы дорога шла прямо, чтобы не преломлялись лучи. В ветер, воду, солнечный и звездный свет всегда влезал лист или ветка, нарост и корень, все тенистое, все запутанное. Под кронами, вокруг стволов, через корни вились тропинки; они не шли прямо, а подчинялись каждому препятствию, изворотливые, словно нервы. Земля здесь не твердая и сухая, а влажная и довольно пружинистая – итог совместного труда всей жизни с долгой трудной смертью листвы и деревьев; и из этого богатого кладбища поднимались как девяностофутовые стволы, так и крошечные грибы, что росли кругами в полдюйма в диаметре. Запах вкрадчивый, разнообразный, сладкий. Никогда не видно дальше собственного носа – разве что заметишь звезды в просвете меж ветками. Здесь не бывает чисто, сухо или ровно. Не хватает откровений. Нельзя охватить все и сразу – нет никакой уверенности. В нависшей листве медных ив то и дело сменялись оттенки ржавчины и заката, и даже не скажешь, какого она цвета: буровато-красная, или красновато-зеленая, или зеленая.

Селвер вышел на тропинку вдоль ручья, шагая медленно и часто запинаясь о корни ив. Увидев спящего старика, он остановился. Старик посмотрел на него через длинные ивовые листья и увидел в своих снах.

– Позволь войти в твой Дом, Властитель Сновидцев? Я прошел долгий путь.

Старик сидел неподвижно. Немного погодя Селвер присел на корточки у тропинки, рядом с ручьем. Уронил голову – так он устал и хотел спать. Он шел пять дней кряду.

– Ты из времени снов или времени мира? – спросил наконец старик.

– Из времени мира.

– Тогда идем со мной. – Старик резво встал и повел Селвера по петляющей тропинке прочь из ивовой рощи, через дубы и терн, где было суше, темнее. – Я принял тебя за бога, – произнес он, на шаг впереди. – И помстилось мне, что я тебя уже видел – быть может, во сне.

– Не во времени мира. Я из Сорнола и никогда здесь не бывал.

– Это поселение – Кадаст. Я – Коро Мена. Из клана Боярышника.

– Мое имя – Селвер. Из клана Ясеня.

– Среди нас хватает людей из клана Ясеня, как мужчин, так и женщин. Есть и из твоих брачных кланов, Березы и Падуба; нет женщин из Яблони. Но ты и не жену пришел искать, верно?

– Моя жена мертва, – ответил Селвер.

Они вышли к Мужскому Дому на пригорке, в молодой дубраве. Там они заползли в нору. Внутри старик распрямился, но Селвер остался на четвереньках, не в силах подняться. Теперь, когда помощь и отдых были так близко, его загнанное тело отказывалось двигаться. Он лег, и его глаза закрылись; и Селвер с превеликим облегчением и благодарностью провалился в великую тьму.

Его выхаживали мужчины из Дома Кадаст; приходил целитель, чтобы заняться раной на правой руке. В ночи Коро Мена и целитель Торбер сидели у огня. Той ночью почти все мужчины были с женами; на скамьях осталась только пара юных учеников-сновидцев – и оба крепко уснули.

– Не ведаю, отчего могут быть такие шрамы, как у него на лице, – произнес целитель, – и еще меньше – такая рана в руке. Очень странная рана.

– И очень странный механизм у него на поясе, – сказал Коро Мена.

– Я его видел и не видел.

– Я убрал его ему под скамью. С виду полированное железо, но не похоже на работу наших мужчин.

– Он сказал тебе, что пришел из Сорнола.

Оба недолго помолчали. Коро Мена ощутил беспричинно гнетущий страх и ускользнул в сон в поисках его причин; ведь он был стариком и мастером своего дела. Во сне шли великаны, тяжелые и опасные. Их сухие чешуйчатые лапы были обернуты тряпками; их глаза были мелкими и светлыми, как жестяные бусины. За ними ползли огромные подвижные штуки из полированного железа. Перед ними падали деревья.

Из падающих деревьев выбежал человек – громко крича, с кровью на губах. Тропа, по которой он бежал, была дверной тропой Дома Кадаст.

– Что ж, сомнений нет, – произнес Коро Мена, легко возвращаясь из сна. – Он пришел прямо из-за морей из Сорнола или же пешком с побережья Келме Дева на нашей земле. Путники говорят, великаны есть и там, и там.

– Последуют ли они за ним, – сказал Торбер; ни старик, ни лекарь не стали отвечать на его вопрос, который и не был вопросом – лишь утверждением о возможности.

– Однажды ты видел великанов, верно, Коро?

– Однажды, – сказал старик.

Он видел сны; порой, будучи дряхлее и слабее, чем раньше, он проваливался в сон надолго. Настал следующий день, перевалил за середину. Перед домом прошли охотники, щебетали дети, переговаривались женщины голосами журчащей воды. Сухой голос окликнул Коро Мену от двери. Он выполз на вечерний свет. Перед норой стояла его сестра, с удовольствием принюхиваясь к благоухающему ветру, но все же с суровым видом.

– Чужак проснулся, Коро?

– Еще нет. За ним приглядывает Торбер.

– Нам надо услышать его историю.

– Он наверняка скоро встанет.

Эбор Дендеп нахмурилась. Будучи старейшиной Кадаста, она переживала за своих людей; но все же не хотела тревожить раненого или оскорблять Сновидцев, требуя своего права войти в их Дом.

– Ты не мог бы его разбудить, Коро? – спросила она наконец. – Вдруг… за ним погоня?

Чувства сестры не шли в одной упряжке с его собственными, но отдались в нем; в него впилось ее отчаяние.

– Если позволит Торбер, разбужу, – сказал он.

– Постарайся разузнать от него вести, и поскорее. Жаль, он не женщина и не говорит понятно…

Незнакомец уже пробудился и лежал в жару, в полутьме Дома. В его глазах еще мчались необузданные сны о болезни. И все же он сел и заговорил, стараясь рассказывать ясно. И пока Коро Мена слушал, кости в нем словно съеживались, стараясь скрыться от этой ужасной истории, от этого нового явления.

– Я был Селвер Теле, когда жил в Эшрете, что в Сорноле. Мой город разрушили землянины, вырубив в том краю леса. Меня среди прочих заставили им прислуживать, как и мою жену Теле. Один изнасиловал ее, и она умерла. Я напал на человека, который ее убил. Он бы убил и меня, но меня спас другой и отпустил на свободу. Я покинул Сорнол, где теперь нигде нет житья из-за землянинов, и пришел сюда, на Северный остров, и поселился на побережье Келме Дева, в Красных Рощах. Теперь землянины пришли и туда и начали вырубать мир. Они уничтожили большой город Пенле. Они поймали сотню мужчин и женщин, чтобы те жили в загонах и служили им. Меня не поймали. Я жил с другими сбежавшими из Пенле, в трясинах севернее Келме Дева. Иногда я по ночам приходил к нашим, сидевшим в загонах землянинов. Мне рассказали, что там есть и тот самый. Тот самый, кого я пытался убить. Сначала я хотел попытаться еще раз – либо выпустить людей из загонов. Но сколько я там был, столько видел, как падают деревья, как мир потрошат и бросают гнить. Мужчины бы сбежали, но женщин стерегли надежней, и они уже начали вымирать. Я говорил с теми, кто скрывался в трясинах. Мы все очень боялись и очень злились, и не могли выпустить страх и злобу. И наконец, после долгих разговоров, и долгих снов, и разных планов мы пришли среди бела дня и убили землянинов в Келме Дева стрелами и охотничьими копьями, и сожгли их город и машины. Мы не оставили ничего. Но того самого не было. Позже он вернулся один. Я пел над ним – и отпустил.

Селвер замолк.

– Потом? – прошептал Коро Мена.

– Потом из Сорнола прибыл летающий корабль и охотился на нас в лесу, но никого не нашел. И тогда они подожгли лес; но пошел дождь, и они не наделали много вреда. Многие пленники из загонов и другие разошлись далеко на север и восток, к холмам Холле, ведь мы боялись, что нас придут ловить много землянинов. А я пошел один. Меня землянины знают, знают мое лицо; и это пугает меня – и тех, с кем я нахожусь.

– Что у тебя за рана? – спросил Торбер.

– Эта рана от того, что он стрелял в меня из оружия человеков; но я пел над ним и отпустил.

– Ты в одиночку поверг великана? – спросил Торбер со свирепой улыбкой, всей душой желая поверить.

– Не в одиночку. С тремя охотниками и с оружием в руках – этим.

Торбер отпрянул от незнакомой штуки.

Какое-то время все молчали. Наконец Коро Мена проговорил:

– Твой рассказ черен, а дорога ведет только вниз. Ты Сновидец своего Дома?

– Был. Дома Эшрета больше нет.

– Они все едины; мы вместе говорим на Древнем Языке. Среди ив Асты ты обратился ко мне, назвав Властителем Сновидцев. Так и есть. Ты видишь сны, Селвер?

– Теперь редко, – ответил Селвер, подчиняясь катехизису и склоняя израненное, взмокшее от жара лицо.

– Наяву?

– Наяву.

– Хорошо ли ты видишь сны, Селвер?

– Нет.

– Держишь ли свой сон в руках?

– Да.

– Ты по своей воле ткешь и ваяешь, направляешь и следуешь, начинаешь и прекращаешь?

– Иногда, не всегда.

– Можешь ли идти по дороге своего сна?

– Иногда. А иногда мне страшно.

– Кому не страшно? У тебя все не так уж плохо, Селвер.

– Нет, все плохо, – ответил он, – не осталось ничего хорошего. – И его начало трясти.

Торбер дал ему ивовый настой и уложил обратно в постель. Коро Мена все еще не задал вопрос старейшины; скрепя сердце, он присел к больному и произнес:

– Великаны – эти землянины, как ты их зовешь, – идут ли они по твоему следу, Селвер?

– Я не оставлял следов. Никто не видел меня между Келме Дева и этим местом, все шесть дней. Угрозы нет. – Он попытался снова сесть. – Слушайте, слушайте. Вы не видите опасности. Как же вы ее увидите? Вы не делали того, что сделал я, вам такое даже не снилось – принести смерть двум сотням людей. Они не придут за мной, но придут за нами всеми. Будут охотиться, как охотники загоняют даманов. Вот где угроза. Они попытаются убить нас. Убить нас всех – всех людей.

– Приляг…

– Нет, это не бред – это правда и сон. В Келме Дева было двести землянинов, и теперь все мертвы. Мы убили их. Мы убили их так, будто они не люди. Разве они не ответят тем же? Они убивали нас по одному, а теперь будут убивать так же, как убивают деревья: сотнями, и сотнями, и сотнями.

– Спокойно, – сказал Торбер. – Так бывает только в горячечном сне, Селвер. Так не бывает в мире.

– Мир всегда новый, – возразил Коро Мена, – как бы ни были древни его корни. Селвер, что это за существа? Они выглядят как люди и говорят как люди, так разве они не люди?

– Не знаю. Разве люди убивают других людей, кроме как в припадке безумия? Разве зверь убивает своих? Только насекомые. А землянины убивают нас так же легко, как мы – змей. Тот, кто меня учил, говорил, что они убивают и друг друга – в ссорах, или в большом числе, будто муравьи. Этого я не видел. Но знаю, что они не щадят того, кто просит о жизни. Они добивают тех, кто подставляет горло, я видел это сам! В них есть желание убивать – и потому я решил предать их всех смерти.

– И сны всех людей изменятся, – сказал Коро Мена, сидевший в темноте, скрестив ноги. – Они уже никогда не будут прежними. Больше никогда я не пройду по тропе, где прошел с тобой вчера, от ивовой рощи, где ходил всегда. По той тропе прошел ты – и она полностью изменилась. До того дня то, что нам приходилось делать, было правильно; путь, которым приходилось идти, был верным и вел нас домой. Где теперь наш дом? Ведь теперь ты сделал то, что пришлось сделать тебе, и это неправильно. Ты убивал. Я видел их пять лет назад, в долине Лемган, когда они прилетели на корабле; я спрятался и наблюдал за шестеркой великанов, и видел, как они переговариваются, как осматривают камни и растения, как готовят еду. Это люди. Но ты жил среди них, Селвер, ты и ответь мне: грезят ли они?

– Как дети – во сне.

– Они не умеют?

– Нет. Иногда они говорят о своих снах, их целители пытаются применять их для лечения, но никто не обучен и не умеет грезить. Любов – тот, кто меня учил, – понял, когда я показал, как грезить, но даже он зовет время мира «настоящим», а время снов – «ненастоящим», как будто между ними есть разница.

– Ты сделал то, что тебе пришлось, – повторил Коро Мена после паузы. Их взгляды встретились в тенях. От лица Селвера отлило отчаянное напряжение; израненные губы расслабились, и он откинулся назад, больше не прибавив ни слова. Уже скоро он снова спал.

– Он бог, – произнес Коро Мена.

Торбер кивнул, чуть ли не с облегчением принимая вердикт старца.

– Но не такой, как другие. Не как Гонитель, не как Друг-без-лица, не как Женщина Осинового Листа, что идет в лесу снов. Он не Привратник и не Змей. Не Лирист и не Охотник, хотя и приходит во время мира, как они. В последние годы мы могли видеть сны о Селвере, но больше не будем – он покинул время снов. В лесу, через лес он идет, где падают листья, где падают деревья: бог, что познал смерть, бог, что убивает и не перерождается.

Старейшина выслушала новости и пророчества Коро Мены и перешла к действию. Она подняла в городе Кадаст тревогу, проследив, чтобы каждая семья была готова сняться и уйти – с заготовленной провизией, с носилками для старых и немощных. Разослала молодых разведчиц на юг и восток, чтобы приносили вести о землянинах. Всегда держала у города отряд вооруженных охотников, тогда как другие уходили каждую ночь, как обычно. И когда Селвер окреп, потребовала, чтобы он вышел из Дома и рассказал свою историю: как землянины убивают и порабощают людей в Сорноле, как вырубают леса; как народ Келме Дева убил землянинов. Она заставила женщин и негрезящих мужчин, которые ничего не поняли, выслушивать вновь, пока они наконец не поняли – и не устрашились. Эбор Дендеп была практичной женщиной. Когда ее брат, Великий Сновидец, рассказал, что Селвер – бог, носитель перемен, мост меж мирами, она поверила и перешла к действию. Дело Сновидца – соблюдать осторожность, выносить верный вердикт. Ее дело – действовать, исходя из вердикта. Он знал, что нужно сделать; она знала как.

– Все города леса должны услышать, – сказал Коро Мена. И старейшина разослала молодых скороходов, и старейшины других городов прислушались и разослали своих. Убийства в Келме Дева и имя Селвера облетели Северный остров, перенеслись через моря на другие земли, с голоса на голос или в письменном виде; не слишком быстро, ведь у лесного народа не было посланцев быстрее бегунов; но все-таки быстро.

На Сорока Землях планеты жил не один народ. Языков было больше, чем земель, и вдобавок в каждом поселении – свой диалект; бесконечные паутины повадок, нравов, обычаев, ремесел; жители каждой из пяти Великих Земель отличались внешностью. Народ Сорнола – великие купцы, высокие и бледные; народ Ришвела – низкий, и многие носили черный мех, и ели обезьян; и так далее и тому подобное. Но климат почти не отличался, как и лес, а море не отличалось и вовсе. Благодаря любознательности, торговым маршрутам и потребности искать мужа или жену от соответствующего Древа люди легко перетекали между землями, и отдельные внешние черты можно было встретить всюду, кроме самых далеких уголков – полулегендарных варварских островков Дальнего Востока и Юга. Во всех Сорока Землях городами и поселениями правили женщины, почти у каждого поселения имелся Мужской Дом. В Домах Сновидцы говорили на древнем языке – и он почти не отличался от земли к земле. Его редко учили женщины или те мужчины, которые были охотниками, рыбаками, ткачами, строителями, которые видели вне Дома лишь обрывки снов. Письменность чаще тоже была на языке Домов, и, когда старейшины отправляли послания, письма переходили из Дома в Дом и толковались Сновидцами Старшим Женщинам – как и прочие документы, слухи, невзгоды, мифы и сны. Но последнее слово о том, верить или нет, всегда оставалось за Старшими Женщинами.

Селвер был в каморке в Эшсене. Дверь стояла незапертой, но он знал, что если откроет ее, то впустит что-то плохое. Сколько она закрыта, столько все будет хорошо. Но беда была в том, что перед домом росли молодые деревца, целый сад; не фруктовый или ореховый, а какой-то еще, хотя какой – он не помнил. Он вышел узнать, что это за деревья. Все уже были переломаны или выкорчеваны. Он поднял серебристую веточку – и со слома скатилась капля крови. Нет, только не здесь, только не снова, Теле, сказал он: о, Теле, приди ко мне перед своей смертью! Но она не пришла. Оставалась лишь ее смерть, сломанная березка, открытая дверь. Селвер быстро вернулся в дом и обнаружил, что он высокий, как дом землянинов – высокий и полный света. За дверью на другом конце высокой комнаты тянулась длинная улица города землянинов, Централа. На поясе Селвера висел пистолет. Если появится Дэвидсон, он его застрелит. Селвер ждал, у самой открытой двери, выглядывая на солнечный свет. Появился Дэвидсон, огромный, и побежал так быстро, что Селвер не успевал прицелиться, пока тот бешено вихлял зигзагами по широкой улице – очень быстро, все ближе и ближе. Пистолет был тяжелым. Селвер выстрелил, но из него не вырвалось огня, и тогда в бешенстве и ужасе он швырнул пистолет на землю – и сон ушел.

Он сплюнул в отвращении и унынии, вздохнул.

– Плохой сон? – поинтересовалась Эбор Дендеп.

– Все они плохие и все одинаковые, – ответил он, но его все же понемногу отпускали волнение и печаль. Прохладный утренний свет падал пестрыми столбами через резную листву и ветки березовой рощи Кадаста. Старейшина плела корзину из черноствольного папоротника, потому что не любила, чтобы ее пальцы оставались без дела, а Селвер лежал рядом, в полусне и сне. Он провел в Кадасте уже пятнадцать дней, его рана заживала. Он все еще много спал, но теперь впервые за много месяцев снова начал грезить, и регулярно, не раз-два днем и ночью, а с истинным пульсом и ритмом сновидения, что должны нарастать и опадать от десяти до четырнадцати раз за суточный цикл. Пусть сны были плохие, сплошь ужас и стыд, он все равно им радовался. Ведь он уж начал бояться, что оторвался от корней, зашел слишком далеко в мертвый край действия, чтобы найти путь назад, к родникам реальности. Но теперь, пусть вода была горька, он снова к ней припал.

И вновь он повалил Дэвидсона в прахе сожженного лагеря, но теперь вместо того, чтобы петь, ударил ему по зубам камнем. Хрустнули зубы, побежала между белыми осколками кровь.

Этот сон был полезен – примитивное исполнение желаний, – но на этом Селвер его и прервал: видел уже не раз, как до встречи с Дэвидсоном в пепле Келме Дева, так и после. В том сне не было ничего, кроме облегчения. Глоток пресной воды. А ему требовалась горечь. Ему нужно было вернуться, и не в Келме Дева, а на ту длинную страшную улицу чужого города под названием Централ, где он бросил вызов Смерти – и проиграл.

Работая, Эбор Дендеп напевала про себя песню. Ее тонкие руки с шелковистым зеленым мехом, посеребренным от возраста, ловко плели черные стебли папоротника, быстро и четко. Пела она о сборе папоротников – девичью песнь: я собираю папоротники, я гадаю, вернется ли он… Ее слабый старческий голос переливался, как у сверчка. В листве берез дрожало солнце. Селвер положил голову себе на ладони.

Березовая роща росла почти посередине города Кадаста. От нее расходились, петляя меж деревьев, восемь узких троп. Веяло древесным дымом – на южном краю рощи, где ветки росли не так густо, было видно, как поднимается из дымохода дым нитями синей пряжи, расплетающейся в листьях. Приглядись среди живых дубов и других деревьев – и заметишь крыши, торчащие на пару футов от земли, сто или двести штук – и не сосчитать. Деревянные дома уходили в землю на три четверти, пристраиваясь между корней, как барсучьи норы. Крыши были забросаны мелкими сучьями, иголками, тростником, заплесневелой почвой. Так крыши защищали от холода, влаги, чужих взглядов. Вокруг березовой рощи, где сидела Эбор Дендеп и плела корзину, жили своей жизнью лес и сообщество в восемь сотен человек. Птица в кроне над ее головой нежно молвила: «Ти-вит». Человеческого шума было больше обычного, потому что за последние дни сюда стянулись пятьдесят-семьдесят чужаков, в основном – молодежь, привлеченная появлением Селвера. Кое-кто из других северных городов, а кое-кто – из тех, кто вместе с ним убивал в Келме Дева; они последовали сюда за слухами, чтобы затем последовать за ним. И все же голоса тут и там, голоса моющихся женщин или детских игр у ручья, были не громче утренней птичьей песни, и жужжания насекомых, и вечного обертона живого леса, единого с поселением.

Внезапно появилась девушка – молодая охотница цвета бледной березовой листвы.

– Слово с южного побережья, мать, – сказала она. – В Женском Доме – скороход.

– Шли ее сюда, как подкрепится, – тихо отозвалась старейшина. – Ш-ш, Толбар, ты что, не видишь, что он спит?

Девушка наклонилась за широким листом дикого табака и аккуратно накрыла Селверу глаза, на которые все ярче светил столб солнечного света. Он лежал с приоткрытыми ладонями, обратив израненное, битое лицо к небу, такое ранимое и глупое: Великий Сновидец, заснувший, как дитя. Но наблюдала Эбор Дендеп за лицом девушки. В беспокойной тени оно сияло от жалости и ужаса, от восхищения.

Толбар скрылась. Наконец пришли две Старшие Женщины и вестница, безмолвно ступая вереницей по забрызганной солнцем тропе. Эбор Дендеп подняла ладонь, призывая к тишине. Вестница тут же улеглась и расслабилась; ее заляпанный бурым зеленый мех был покрыт пылью и потом: она бежала долго и быстро. Старшие Женщины сели на солнцепеке и застыли. Словно два замшелых серо-зеленых валуна, но с яркими, живыми глазами.

Селвер, мучаясь из-за неподвластного ему сна, вскрикнул, словно от великого ужаса, и проснулся.

Он отошел испить воды из ручья; когда вернулся, за ним следовали шестеро-семеро из тех, кто всегда следовал за ним. Старейшина отложила незаконченную корзину и произнесла:

– Теперь приветствую тебя, скороход; говори.

Девушка поднялась, склонилась перед Эбор Дендеп и передала послание:

– Я пришла из Третата. Мои слова – от Сорброн Дэвы, до того – от моряков Пролива, до того – от Бротера в Сорноле. Они предназначены для всего Кадаста, но произнести их велено мужчине по имени Селвер, рожденному от Ясеня в Эшрете. Вот слова послания: в большом городе великанов в Сорноле появились новые великаны, и многие из новых – женщины. В месте, что зовется Пеха, взлетает и опускается желтый огненный корабль. В Сорноле известно, что Селвер из Эшрета сжег город великанов в Келме Дева. Великие Сновидцы Изгнанников в Бротере видели во сне великанов многочисленнее, чем есть деревьев в Сорока Землях. Это все слова моего послания.