Охота на кондора. Правосудие. Три ворона…

Фермин Эстрелья Гутьеррес

Путь спасения

Хуану Кристоваль не было еще двадцати лет, а жизнь, казалось, стала ему уже в тягость. Немногочисленные обитатели местечка должны были смотреть на него, как на чужого, и своим враждебно презрительным видом он очень скоро оттолкнул от себя всех.

– Посмотрите на этого сына негритянки Сенаиды, на его самомнение.

– Вряд ли он станет докторишкой, этот «дон». По-моему, во всем виноваты эти груды книг, которые он читает.

– И это делает его таким надменным? – прогремел жирный комиссар, его самый ожесточенный враг. Чем он лучше нас? Он должен учиться у нас: он индейцем родился, индейцем и умрет…

И все, мужчины и женщины, старые и молодые, дерзко смотрели на него, когда он выходил из своего «дома», легкий и беззаботный, и направлялся в окрестные леса. Он прекрасно знал, что его присутствие не было приятно поселку, но он так мало обращал внимания на этих бездельников, которые только и делали, что пьянствовали и валялись перед его хижиной, и, конечно, их мнение о нем оставляло его равнодушным. Однако он тут родился, в этом скоплении домишек из необожженного кирпича, провел свое детство и потом здесь же пробудились в нем первые мечты отрочества.

Он никогда не знал своих родителей. Его мать, как ему удалось выяснить, была индианкой и служила у Кастро, самых богатых помещиков сиерры, но об отце ему ничего не удалось узнать. Другими словами, по лукавым улыбкам он понял однажды свое несчастное положение, что он незаконнорожденный, и это открытие еще усилило его обычную меланхолию. Он с детства вел кочевническую и полную приключений жизнь и не знал материнской заботливой руки. Ради заработка он исполнял всяческие обязанности, был даже церковным служкой при доне Буэнавентура, апоплексическом священнике, умершем несколько лет назад. Несмотря на все, он вспоминал, как об оазисе посреди всех страданий и притеснений, о тех двух годах, когда он ходил в школу. Учительница была добрейшей девушкой и многому научила Хуана Кристоваль. Бедная и одинокая, она целиком отдалась детям, и надо было видеть ее заботливость и преданность всей этой стае шалунов. Но власти решили ее сменить, и однажды увидели, как она уходила, дрожащая и молчаливая, закрывая лицо платком, чтобы детвора не видела ее плачущей.

Этот день был самым грустным в жизни Хуана Кристоваль. Ему было двенадцать лет, и жажда чтения захватила его. Под руководством учительницы он начал читать сказки, которые она ему охотно давала. Потом появились большие книги об охоте и чудесных приключениях, со множеством раскрашенных картинок. И, фантазер и мечтатель, он странствовал по всем дорогам земли, исследовал девственные леса, переправлялся вплавь через самые многоводные реки земного шара, спускался в черные дыры шахт, поднимался на крыльях воображаемых аппаратов в голубое пространство, знал и Луну, и Марс, этот мальчик-поэт, бледный и болезненный, знал уже больше, чем весь поселок, и был гордостью и радостью своей молодой учительницы.

Опять одинокий, без помощи этого доброго сердца, так его утешавшей, он еще с большим жаром посвятил себя чтению. Он выписывал себе книги из города, и те немногие деньги, какие он зарабатывал в качестве писца в деревенской лавке, оставались на почте в виде денежного перевода в магазин.

Изолированность Хуана Кристоваль была, таким образом, вполне естественна. Созерцательная жизнь и книги научили его множеству вещей, которые постепенно делают чувствительных людей неприспособленными. И Хуан Кристоваль не мог ужиться с теми тупыми существами, какие его окружали. Его гордость была рождена не тщеславием, а явилась следствием более высоких и благородных представлений о жизни.

И вот почему каждый день, и в хорошую и в дурную погоду, видели, как он поспешно выходил из своего дома и шел по направлению к ближайшему лесу с книгой подмышкой, со странным выражением лица.

Вдали от поселка, когда деревья и холмы скрывали его от всего и он мог видеть только поля и поля под прозрачным сводом неба, с сердца Хуана Кристоваль спадала огромная тяжесть и свежий аромат цветов, шелест листьев, жужжанье пчел, веселое чириканье птиц, белые облака, сбившиеся в кучу в чистом небе как ягнята, – все это восхищало его, наполняя его душу невыразимым блаженством. Природа была ласковой и нежной матерью для сироты, и он приходил к ней, как к своему единственному прибежищу, в моменты своего отчаяния.

Излюбленным его местом был таловый лес недалеко от реки. Там он был уверен, что ему никто не помешает. Это был почти дикий уголок, вдалеке от всякой дороги, где громадные деревья чередовались с маленькими грудами камней, в которых слюда, расположенная тоненькими пластинками, блестела в лучах солнца.

Как близки были мальчику каждый уголок этих мест и как жили в этом уединении, подобно стае пленных птичек, самые прекрасные мечты его юности. Там, прислонившись к корявому стволу старого дерева, он впервые прочел с мучительным волнением «Марию» Хорхе Исаакса, он вспоминал грустное возвращение Ефраина, галоп его лошади, как будто несчастным любовником в действительности был он. Но уединение опасно, когда оно овладевает существом, уже ничего больше не ожидающим от жизни. Оно подобно роковому призраку, с редким постоянством нашептывающему о бесполезности и гнусности бесцельной жизни. Вначале встревоженный ум пытается отогнать окружающие его тени, но очень скоро, загипнотизированный какой-то темной силой, он свыкался с ними, принимал самые пагубные решения и кончал тем, что, став уже игрушкой пессимизма, думал, что лишь в этом может быть его единственное спасение.

Однажды вечером, уже после захода солнца, он направился по обыкновению к лесу, темному и молчаливому в этот час под волшебным очарованием сумерек. Он шел на этот раз без книг и с непокрытой головой, с откинутыми назад прядями черных волос. Лоб его был бледен, глаза смотрели пристальным жутким взглядом, а горячие руки были засунуты в карманы брюк.

Он дошел до реки и не захотел идти дальше. Казалось, его словно что-то удерживало за ноги и заставляло оставаться здесь, у старого каменного моста, и внимательно слушать звонкий ропот воды. В этом месте ложе реки было окружено огромными, серыми гранитными скалами, образовывавшими симметричный и отшлифованный проход. Дальше в одном из изгибов, множество камней всяких размеров громоздилось один на другой, образуя каскады и лестницы, по которым шумно мчалась белая от пены вода. Вдруг Хуан Кристоваль вздрогнул. С той стороны, где вода была спокойной, послышался глухой шум, как бы далекий раскат грома, все более приближающийся. Он прислушался с беспокойством, потом понял, в чем дело. Это был разлив. Утром шел дождь в горах, и маленькая речонка, спокойно и тихо скользившая там внизу, очень быстро превратится в грозную лавину.

Действительно, масса воды землистого цвета, плотная, угрожающая, показалась в просветах среди деревьев, и Хуан Кристоваль видел, как она разливалась у его ног с ужасным шумом, между тем как в воздухе распространялся резкий запах сырости. Это произошло с быстротой молнии. Сам не зная, как, он очутился на высоких перилах, вытянув руки, чтобы сохранить равновесие, и обратил взгляд на мутные воды потока. Одно только движение, и его тело, утомленное уже бесполезной борьбой, было бы поглощено лавиной. Но в эту роковую минуту, когда свет и мрак последних размышлений боролись перед лицом смерти, дрозд, скрывавшийся на каком-то из ближайших деревьев, вдруг начал выщелкивать восторженную мелодию в кристальной прозрачности вечера. Это был словно псалом любви, проясняющий мысль и открывающий надежду.

И Хуан Кристоваль подумал о своей жизни, которую так неожиданно собирался оборвать, не искав другими неведомыми путями счастья, о котором столько раз мечтал. Ведь мир не был ограничен враждебной группой хижин его поселка, и далеко, в других городах, он, может быть, встретится с добрыми людьми, которые помогут ему переносить жестокую горечь жизни. И во время этих размышлений ему представилось лицо его учительницы, говорившей ему при каждом удобном случае, видя его грустным и унылым: «Счастье, дитя мое, не всегда приходит к нам само. Нужно искать его».

B ужасе он соскочил с перил моста и бросился бежать по каменистой дороге, заткнув уши, чтобы не слышать грозного шума воды. А на следующий день, к большому изумлению всех обитателей поселка, Хуан Кристоваль пошел по дороге к станции. Он шел один, немного согнувшись под тяжестью котомки, куда он в беспорядке засунул свое немногочисленное платье и несколько наиболее любимых книг. Добравшись до изгиба дорожки, он обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на уголок, бывший его колыбелью и его мучением. Он увидел церковь, маленькую и старенькую, голые деревья на площади, сбившуюся кучу домишек и сараев, а в дверях мужчин, женщин и детей, молчаливых и неподвижных, смотревших, как он удалялся. Он уже не чувствовал к ним никакой злобы, он их всех простил в этот момент. И, повернувшись, он опять пошел по дороге эвкалиптов, одновременно грустный и полный надежд, по направлению к неизвестному счастью.

Фермин Эстрелья Гутьеррес

Реликвия

Мы сговорились со стариком Браулио отправиться в это утро посмотреть индейские надписи. В отеле нам сказали, что они очень интересны и, вместе с каменными ступками, являются большой, почти неизвестной археологической драгоценностью.

Накануне вечером план экспедиции составлялся с большим воодушевлением, но, когда на заре слуга пошел будить четверых или пятерых участников экскурсии, теплота постели оказалась сильнее любопытства и никто не захотел вставать.

Когда постучали в мою дверь, я был уже одет и готов к отъезду. Это были последние дни моих каникул, и я не хотел терять удобного случая посмотреть что-то интересное. Я вышел на двор; там меня уже ожидал старик верхом на муле, держа на поводу маленькую горную лошадку, беспокойную и горячую, которая не переставала грызть удила.

– Очень холодно, дон Браулио?

– Немножко, сеньор. Еще можно видеть иней.

– Прекрасно, давайте отправимся; мои товарищи боятся рано вставать в горах и не захотели поехать. Река уже спала?

– Теперь она спокойная, сеньор. И вы сможете увидеть разрушения, какие она наделала в колониях.

И коротким галопом мы двинулись по дороге, обсаженной талями, объезжая искривленные ветки, а вдалеке поднималась мягко освещенная первыми лучами солнца лента сиерры цвета мальвы.

После долгой езды мы достигли наконец указанного места. Мой проводник уже издали начал различать его и рукояткой хлыста указывал ближайшие окрестности. Эта спираль, поднимавшаяся до самой далекой вершины, была оградой Конрадо Фунес, одной из самых древних каменных стен этой провинции; там дальше протекала река Ла-Крус, спокойная и прозрачная, местами совсем закрытая береговыми ветлами; налево – группа старых тополей окружала развалины дома, а внизу, как белые цветы, разбросанные по траве, виднелись пасущиеся овцы.

Сойдя с коней около камня с надписями, я отдал поводья Браулио и, следуя его совету, начал карабкаться по обрыву. Знаки, о которых шла речь, находились на огромной скале, голой и сероватой, вдававшейся в реку и суживавшей ее русло. На высоте глаз, на изгибе гранита виднелись подозрительные надписи. Я сразу понял, что это только штрихи, произведенные, вероятно, трением воды и камней в течение многих веков. Сходство с очертаниями некоторых букв было, с другой стороны, очень заметно.

– Мне кажется, дон Браулио, – закричал я ему, вставая на камне, – что здесь не было других индейцев, кроме нас с вами.

– Как знать, сеньор! По-моему, это надписи индейцев.

– А ступки?

– Вот они.

И он указал мне хлыстом три или четыре углубления, просверленные в скале, круглые и исключительно симметричные. Над ними, образуя как бы неправильный навес, поднимался выдающийся вперед уступ, покрытый трещинами. Я их показал Браулио и указал, что вместо ступок индейцев, которым нечего было делать на этих камнях, окруженных рекой, эти углубления легко могли быть сделаны водой, беспрестанно капающей с покрытого расщелинами гребня. Старый проводник покачал головой с некоторым недоверием и заметил мне, что их больше двенадцати.

– Блестящее открытие, дон Браулио. Но какое имеет значение сделаны эти штрихи индейцами или природой? Верно то, что желание видеть их привело нас в этот прекрасный уголок. Есть у вас что-нибудь в сумках? Мы могли бы поесть в тени этих кустов.

– Как вам угодно, сеньор. Я стреножу мула.

И он удалился, сгорбившись и спотыкаясь, желая возможно скорее удовлетворить мою просьбу.

Старик Браулио был нашим проводником все это время. Маленький и сухой, с большими и грустными черными глазами; широкий, открытый лоб; гладкие, темные волосы и такая морщинистая шея, что она казалась связкой сухих веток. Руки, длинные и костлявые, постоянно дрожали, а когда я видел, как он шел, согбенный годами, в потертой одежде, на слабых и неуверенных ногах, я почувствовал ласковое сострадание и нежность к бедному старику. Сначала он показался мне немного враждебным и недоверчивым, но очень скоро мы сделались большими друзьями.

В этот день дон Браулио был молчаливее обычного. Он сел рядом со мной, и мы начали среди мирной тишины полей поглощать небольшое количество провизии, захваченной им по моему указанию в седельных сумках. Было очень жарко, и мы несколько раз опускались к реке напиться прозрачной и чистой воды потока, складывая руки в виде чаши. Так как солнце пекло все сильнее и в этом каменном убежище не было ни малейшего дуновения ветра, мы решили снять наши блузы и превратить их в подушки для головы. Когда дон Браулио снимал свою, его пальцы зацепились за что-то висевшее у него на шее, и что он нервным движением хотел закрыть обеими руками.

– Какой-нибудь амулет, дон Браулио?

Старик покраснел и стыдливо опустил глаза. Потом, как бы убежденный ласковым голосом, решился показать мне то, что так тщательно охраняли его дрожащие пальцы. Но прежде он пристально, как бы испытывая, посмотрел на меня, медленно, с плохо скрываемым волнением говоря в то же время:

– Есть в жизни такие вещи, сеньор, которые нужно хранить только про себя. Поступать иначе было бы кощунством. И я никому не рассказываю о моем страдании, но вы наполовину узнали мой секрет, и я не хочу, чтобы вы считали меня упрямым и неблагодарным. Смотрите.

И вытерев рукавом рубашки старинный металлический диск, он дрожащими руками поднес его к моим глазам. Это был миниатюрный портрет, потемневший и стершийся от времени, на котором едва можно было различить черты лица женщины со старомодной прической.

Я поднял глаза, чтобы взглянуть на дона Браулио. Он глядел на меня с тревожным любопытством.

– Не правда ли, она была красива?

– Да, она, должно быть, была красива. Где вы познакомились с ней?

– Вот здесь, в этих самых местах, на мое несчастье. С тех пор я не знал, что такое быть счастливым.

И по моим настояниям дон Браулио доверчиво открыл мне свое сердце в то время, как солнце золотило поля и камни, а вокруг нас слышалось только протяжное и глухое монотонное жужжание ос.

Ее звали Хуанита Риглос, и она приехала вместе со своей семьей провести каникулы в горах. Она была молода и красива. У нее были синие глаза, белые руки, бледное и выразительное лицо. Она родилась и выросла в Буэнос-Айресе и никогда еще ее зрачки не расширялись перед зеленой безбрежностью полей и перед торжественной величественностью гор. Все ее восхищало и прельщало. Дону Браулио она понравилась с первого момента, и она, казалось, разделяла это внезапное увлечение юноши. Он был в то время сильным и решительным парнем. Он работал погонщиком мулов в ближайшем поселке, и так как почти каждый день он проезжал мимо дома Риглос, он познакомился с ней, и у них установились дружеские отношения. Сегодня он приносил ей, полный почтительности, с трудом добытое гнездо колибри; завтра ожерелье из прекраснейших яиц пиринчо; или свеже срезанные соты, или блестящие камешки слюды, или нежные шкурки выдры.

Они полюбили друг друга. Она сказала ему однажды, что у нее никогда не было возлюбленного в городе, и что она ни одного человека так не любила, как его. Этот день был самым счастливым во всей его жизни. Когда он разлучался с девушкой, чтобы идти следом за своим караваном, глубокое чувство наполняло его душу и он начинал носиться галопом и кричать, словно первобытный герой после трудного и опасного подвига. Но эта невинная идиллия не могла долго продолжаться. Каникулы кончились, и наступил момент разлуки. Он вспоминал об этом дне, словно это было только вчера. Вчера, а прошло столько лет!

Было холодное, дождливое и серое утро. Всю ночь провел бедный Браулио, бродя вокруг дома, наблюдая за каждым движением, видя сквозь стекла, как свет переходил из одной комнаты в другую. У него вся одежда была мокрой от росы и его смуглые веки покраснели и распухли. Он не отдавал себе отчета во времени; ему казалось, что он стоял там целую жизнь, ожидая, что она выйдет и скажет ему, что если она и уезжает, то уезжает не навсегда. С семи часов начался шум экипажей. Семья прощалась с теми, кто пришел их проводить, а дети из поселка, окружив группу, смотрели на эту сцену с молчаливой сосредоточенностью. Браулио спрятался за утесом. Слезы наполнили его глаза, и он ломал себе руки, полный отчаяния и бессилия. Вдруг он почувствовал нежную ласку на своих растрепанных волосах. Он поднял глаза. Это была Хуанита, уже одетая к отъезду, хотевшая с ним проститься. Юноша резко выпрямился и, схватив ее за руки, яростно потряс их, но увидел такую муку в синих глазах девушки, так было печально выражение ее бледного личика, что он опустил глаза и зарыдал, как ребенок, вздрагивая всем телом от неудержимой тоски.

– Не плачь так, глупый, – сказала она, прижимаясь к нему и тоже скрывая слезы. – Я приеду на будущий год, и тогда, – слышишь? – мы больше уже никогда не расстанемся.

Ах, дивные слова, благочестивые слова, помогшие ему вынести тяжелый удар, когда все, казалось, оборвалось у него в душе.

Дон Браулио поник головой. Сидя на гранитном камне, под тяжестью этого знойного дня, он казался погруженным в летаргию. Я подошел к нему и, ласково дотронувшись до его плеча, отважился спросить его:

– А что стало с ней?

– Ничего не знаю. Она больше сюда не возвращалась. Уезжая, она одела мне на шею свой портрет и сказала, чтобы я не забывал ее, как будто она не знала, что я никогда не смогу забыть ее! Лет тридцать назад я собрал несколько песо и поехал в Буэнос-Айрес посмотреть, не встречу ли я ее. Какое безумие, бог мой! Через несколько месяцев я должен был вернуться нищим и разбитым.

Дон Браулио умолк. Потом он в последний раз взглянул на этот выцветший портрет, вызывавший перед его взорами образ его единственной возлюбленной. Реликвия его далекой юности, несчастной любви все более и более тускнела.

Мы приготовили лошадей. Удаляясь от скал, я ехал и думал о горе старого Браулио и рассуждал, что чистая и несчастная любовь так же неизгладима, как эти углубления, сделанные водой, в течение бесконечных веков прикасавшейся к неподвижной скале. И молчаливые, со взглядом, устремленным в далекие волнистые долины, мы по неровной дороге поехали обратно в город.

Фермин Эстрелья Гутьеррес

Горбун

Его называли «горбуном», и он был посмешищем для всей фермы. Маленький, хилый, с землистым цветом лица, с кротким и умоляющим взглядом, он всегда казался испуганным, и когда на него смотрели, он так весь сжимался, что его тонкие и печальные ручки вытягивались вперед с горьким протестом. Все смеялись над ним, и когда видели, как он шел, гоня лошадей на водопой, наиболее злые передразнивали его боязливую походку, выгибали спину и делали смешные и нелепые движения. Мальчик старался не смотреть на них, но каждая из этих шуток пронизывала его душу, и он чувствовал себя одиноким, еще более одиноким среди такой несправедливости. Разве он виноват, что он такой? Разве он не работал наравне с остальными? Разве не он вставал раньше всех и был всегда на месте в нужных случаях? Почему же тогда эта вечная враждебность?

Его детский ум не способен был проникать глубже. Он не знал о людской жестокости, и только его инстинкт подсказывал ему, что его проклятый горб был источником всех его унижений. Когда наступал день, была ли погода хорошей или плохой, он должен был быть готовым к выходу в поле. Зимою пронизывающий предрассветный холод пробирал его до костей, а в еще не рассеявшемся мраке он одиноко шел в загон, неся в руках недоуздок, и особенно остро чувствовал себя покинутым всеми. Иногда спускалась с неба туча, словно для того, чтобы сделать еще более тяжелой его работу, и в одной рваной холщовой блузе, покрытой легким инеем, он начинал обегать обширное пастбище, покрытое лесами и болотами, чтобы собрать животных. И когда солнце показывалось над туманной далью, сонное и без лучей, горбун возвращался в загон позади упиравшихся лошадей, щелкая кнутом над их головами.

В особенно холодные утра у него мерзли руки и лицо, и он не мог кричать на животных, потому что его губы становились твердыми, как будто они были из картона. Тогда он правым рукавом тер себе щеки и рот, и его глаза становились влажными, неизвестно, от росы или от слез.

Единственным существом, питавшим дружеское чувство к горбуну, был жаворонок. В одно дождливое утро, возвращаясь домой, он увидел его у подножья дерева бьющимся в грязи.