Охота на кондора. Правосудие. Три ворона…
- -
- 100%
- +
Он слез с лошади и подошел с осторожностью, боясь, что он улетит, но птица вместо того, чтобы лететь, еще сильнее забилась в густой грязи, нервно взмахивая крыльями и крича от боли. Мальчик взял в руки этот теплый комочек и увидел, что одна из лапок, сломанная, болталась в воздухе, вися на тоненьком кусочке окровавленной кожи.
«Попробую вылечить его», – сказал он сам себе и, сев на лошадь, взял одной рукой поводья, а другой нежно прижал дрожащее тельце птицы. Приехав домой, он стал оказывать ей первую помощь. С нежной осторожностью обмыл лапку, наложил лубки из картона и из своей единственной рубашки, разорванной на полоски, сделал бинты для перевязки. Птица не переставала отчаянно пищать, но как только операция была закончена, она успокоилась и, наполовину уснув, свернулась в ящике, наполненном сухими листьями, который руки горбуна превратили в мягкое, уютное ложе.
Как прекрасно себя чувствовал мальчик в эту ночь! Бесконечная нежность разлилась по всему его измученному существу, и доброта, высшая доброта много выстрадавших существ появилась в его смиренных глазах. Он нашел существо еще беднее и несчастнее себя; без его помощи оно погибло бы под дождем в этот неприветливый день, но теперь оно лежало здесь, на мягкой постельке, около потухающего огня, и его грудь ритмично подымалась в спокойном и восстанавливающем сне.
С этих пор жаворонок сделался его постоянной заботой. Он давал ему кусочки мяса и крошки сухарей, предварительно размоченные в воде; разглаживал его темные перышки и ухаживал за больной лапкой, которая поправлялась с каждым днем. Он сделал из дерева и проволоки крепкую клетку, боясь, что собаки накинутся на жаворонка, и перед уходом в поле ставил ее на ствол старого дерева, покрывавшего своей тенью хижину рабочих. Жаворонок уже знал его и трепетал от радости, когда по вечерам мальчик брал его в руки, чтобы поласкать немного. Он с наслаждением прикасался клювом к загрубелой щеке мальчика, и в его вырывающихся радостных криках горбун чувствовал всю его инстинктивную признательность. Однажды утром его поразило прекрасное пение. Это была рулада дрозда, страстная и прозрачная, вибрировавшая в вершине дерева и разносившаяся по воздуху. Его жаворонок пел, его жаворонок был уже здоров и, подражая дрозду он возглашал, нота за нотой, мелодию нежнейшей любви в это ослепительное утро. И счастливый во второй раз при призыве этого электризующего голоса, горбун почувствовал себя не таким одиноким, и жизнь показалась ему даже приятной и прекрасной.
3Только что наступило лето, сжигая своим знойным дыханием травы и зеленые деревья на холмах. Однажды, в часы знойной сиесты, горбун должен был покинуть свой угол и поспешить на зов управляющего. Он выпрямил свое слабое тельце, надел шляпу и, подняв кнут с полу, направился к двери. Он видел прекрасный сон. Руфь, дочь хозяев, недавно приехавшая со своей матерью из города, мягко подошла к нему и, не замечая его горба, расправила непокорные пряди волос, чтобы открыть лоб, широкий и грустный, и поцеловать его нежно и по-братски долгим поцелуем. Поцелуй! Он никогда не испытал еще его сладости и, вспоминая свой сон, он чувствовал, как его охватывало мучительное волнение.
Писк его жаворонка заставил его вернуться к действительности, и он поспешно выскочил посмотреть, кто его мучил. Блеск солнца ослепил его, и он должен был закрыть глаза рукой. Потом он понемногу начал открывать веки и увидел.
Клетка лежала на земле, брошенная около ствола дерева. А рядом Руфь, сжимая в руке хлыст, била бедного жаворонка, который, не будучи в состоянии удержать равновесия, спотыкался и падал между камней, открывая клюв и смотря на него грустными, умными глазами. На земле были видны разбросанные тут и там темные перышки его крыльев, кружившиеся при дуновении ветерка… Руфь, шаловливая и своевольная, обрезала их несколько мгновений тому назад, пока все на ферме спали в сиесту.
– Не трогайте его! – яростно закричал мальчик, становясь между ней и птичкой с необычной для него гордостью. – Зачем вы обрезали ему крылья?
– Зачем? Чтобы его поймали кошки. Ха! Ха! Ха!
И помахивая хлыстом в воздухе, она отошла, лукавая и вызывающая, с насмешливым огоньком в глазах.
Мальчику стало стыдно за его дерзость, он захотел извиниться. Он взял жаворонка в руки и, направляясь к Руфи, тихо позвал ее. Та повернула голову, презрительно посмотрела на него сверху вниз и кинула:
– Горбун!
4Был знойный полдень. Жара разливалась по полям, и цикады в ветвях деревьев нарушали тишину своим стрекотаньем. На ферме все люди спали, а на пастбище, около мельницы, животные сбились в кучу, умирая от жажды. Калитка, выходившая на большую дорогу, была открыта и через нее рысцой на своей пестрой лошади выехал маленький пастух. На другой день после происшествия с хозяйской дочерью он попросил их дать ему расчет и начал укладывать свое скудное имущество. Куда идти? Кто знает! От ранчо к ранчо, от фермы до фермы он будет бродить день и ночь, пока не встретит кого-нибудь, кто взял бы его на службу.
И верхом на своей костлявой лошади, в шляпе, надвинутой до ушей, в рваной одежде, он удалялся от домов. Одной рукой он ласково прижимал к своей груди жаворонка, заботливо защищая его от ветвей всякий раз, как они загораживали дорогу. Время от времени он оборачивался, чтобы посмотреть на белые стены фермы среди эвкалиптов, и ему казалось, что он продолжает слышать насмешливый и безжалостный знакомый голос, кричавший ему:
– Горбун! Горбун!
Альберто Гиральдо
Последняя вспышка
1Восставшие индейцы и гаучо занимали пампу. Преследуемые до смерти настойчивым и жестоким христианином-цивилизатором и дикарем, они сильные и ловкие делились на группы и, с целью отвлечь неприятеля и заставить его также разъединиться, вели войну под прикрытием; нечего говорить о легкости, с какой они, эти дети колючих зарослей и диких трав, могли мгновенно собирать и вновь рассеивать свои части, каждый день приводя этим в изумление преследователей. Один военный, окончивший школу, воспитанный за границей, откуда он вернулся со славой храбреца – он воевал против армии Наполеона, – в таких выражениях только что сформулировал положение, которое в других устах было бы смешным по своему бесстрашию и дерзости.
– Тысяча двести человек, набранных в городах и обученных под моим руководством, и я ручаюсь очистить пампу от злодеев.
Такое решительное утверждение, высказанное таким уважаемым воином, было принято к сведению, и несколько месяцев спустя равнина дрожала, потрясенная походом гордого кавалерийского полка, который, если и не насчитывал в своем славном прошлом дел против Наполеона, то все же воспитывался согласно дисциплине тех храбрецов, которые ему сопротивлялись.
Уже много дней присутствие одного из представителей гаучо смущало покой встревоженных жителей одного из самых важных и населенных центров к югу от Буэнос-Айреса, когда пришло известие о прибытии знаменитого воина во главе своего блестящего полка. Наконец-то. Спокойствие восстановилось в городе. Жителям уже нечего было бояться. Они смогут успокоиться под блеском новых знамен, которые обещали быть провидением печальных, пристанищем трусливых, покровителями девушек и защитой детей.
Когда полк остановился около городка, радости не было границ. Его ублажали всеми способами, и высказывались самые горячие пожелания полного торжества над восставшими дерзкими индейцами, которые мешали цивилизаторам исполнить свое дело. А эти цивилизаторы, с своей стороны, претендовали не на что иное, как на уничтожение индейцев и их защитников, на рабство их жен и секвестрацию их детей. Как видно, это было сущей безделицей, принимая в расчет стремление к конечному прогрессу, которое ими руководило.
Но индеец по интуиции или опыту понимал эту конечную цель и не сдавался. «Мертвый или свободный!», – провозглашал он и потрясал своим копьем над бездной, как решившийся на все. Во всяком случае – смерть за смерть, и он умрет, убивая, мстя христианину цивилизатору и дикарю.
День отдыха – и полк вышел в поход по направлению к месту, где расположились индейцы и восставшие гаучо. Пусть посмотрят, каковы солдаты, воспитанные в суровой европейской дисциплине. Против них бессильна и хитрость гаучо и ярость индейских племен.
Славный вождь, пользуясь современными правилами тактики, изученными во время боев, достойных лавров и хвалебных посвящений, решал судьбу жителей пампы, ужасных злодеев, мятежное поведение которых сдерживало труды варваров-цивилизаторов.
Всякий непокорный – преступник, судимый с точки зрения покорителя. Так знаменитый воин во главе своего полка, намеревающийся разнести всю пампу, занимая по отношению к восставшим туземцам то положение, которое Наполеон занимал по отношению к народам, которых желал привязать к своей победной колеснице. Знаменитый воин не думал о том, что теперешний покоритель пампы вчера был еще преступником в Европе, сопротивляясь оружию другого покорителя.
2Начинался день. Была засуха, и солнце уже жгло. В этот январский день блестящий полк, опьяненный предвкушаемой победой, пересекал поля. Он должен был выступить против врага, которого считал сильным только потому, что были слабыми, очень слабыми назначенные для его преследования военные силы. После трехчасового перехода полк сделал привал на одной из равнин и послал разведчиков на холм. Они стояли лицом к лицу с колонной гаучо. Через некоторое время посланные возвратились с новостями. Колонна начала двигаться по южной дороге. Она отступала вглубь пустыни медленно, как во время торжественного шествия.
Что делать? Отдан был приказ о наступлении и немного спустя полк выбрался на холм, откуда ясно виднелись в воздухе и блестели на солнце белые сабли и желтоватое золото галунов. Колонна гаучо все еще была от них на расстоянии выстрела, когда она опять остановилась.
– В атаку! – И весь полк, как один человек, стал подвигаться к колонне, делая первые выстрелы.
Тогда произошло чудо. Как по волшебству или движимые какой-то пружиной, индейцы и гаучо рассыпались и исчезли из виду, и его начальник, не зная, в каком направлении продолжать наступление, приказал остановиться. В несколько минут, в несколько секунд враг рассеялся. Вот так штука! Предводитель городского полка все еще терялся в догадках, направляя свой бинокль по всем сторонам за силуэтами последних убегающих кентавров, когда там на вершине другого холма он увидел группу, которая постепенно увеличивалась. Можно было подумать, что пампа цветет мятежниками.
– Еще неприятели, – подумал он.
И, горя желанием встретиться с ними, он отдал приказ наступать на холм.
Уже подойдя близко, он снова был поражен: наверху, как по волшебству, колонна гаучо, вновь построенная, в полном составе повторила свое торжественное отступление.
Преследование длилось два дня, не причинив урона неприятелю, который неоднократно подходил на расстояние выстрела, бравируя под ружейной пальбой авангарда полка.
К вечеру второго дня, обезумев от жажды и усталости, некоторые солдаты сдали свое оружие и свое мужество солнцу, которое немилосердно жгло их. Были отставшие. Больше не могли. Десять раз храбрый полк наступал на колонну и десять раз она, рассеявшись на их глазах, снова сформировывалась на некотором расстоянии, как бы вызывая их к новому преследованию.
Уже час, как оба неприятеля двигались среди равнины. Лихорадочный подъем, какой до тех пор поддерживал солдат, настолько затемнил их рассудок, что лишил их осознания опасности. Если кто и думал о засаде, то не боялся ее: таково было желание встретить настоящее сопротивление, которое бы положило конец этой однообразной погоне за призраками.
Несколько минут назад один проводник имел с начальником многозначительный диалог:
– Где мы находимся?
– На большом лугу, к югу от Кекена.
И прекрасно знающий местность проводник, как будто общее страдание внушило ему до сих пор неведомое доверие, добавил товарищеским тоном:
– Тут должна быть засада индейцев. Лучше бы было отойти в сторону и подождать.
И это было единственные тревожные слова, единственное предупреждение, исключительный голос осторожности среди людей, жаждущих решительного боя, который вывел бы их из этого положения, более тревожного и безнадежного, чем схватка лицом к лицу с врагом.
Начальник не послушал проводника, и полк продолжал свой поход, углубляясь в тайну большого луга.
3Засуха в пампах – это как бы пролог смерти. Она говорит об умирании, о медленной агонии и щемящей боли. Дух, зараженный унынием земли, сгибается, как стебли растений, вянущих от жажды.
Бурное море – импонирует; спокойное – трогает; горы дают ощущение головокружения; леса-свежести или страха; высохшая пампа давит, умаляет, удручает человека.
Гаучо, может быть, только оттого такие печальные, что много раз видели, как умирал их скот их прямой источник существования в этих мертвых пампах, где и сами они потом подвергались медленному и безжалостному уничтожению.
В этот январский день, когда полк солдат, по-современному снаряженный, стремился уничтожить туземного обитателя пампы, эта засуха чувствовалась с почти трагической силой. Почва полей морщилась, трескалась; на глазах, под лучами жестокого солнца, жестокие мухи, москиты и оводы вонзали свои жала в бедное тело людей и животных. Страдание стояло и в горячем воздухе, который, казалось, выходил из недр гигантской печи, и в сиянии огромного светила, бросаемом им как бы с угрозой, с гневным выражением, и на земле, в чаще бичующих репейников, шипы которых казались еще более заостренными жарой. Все пылало в судорогах отчаяния и боли. И только человек думал о том, как бы уничтожить человека.
4– Проводник Рамирес! – закричал вдруг начальник, останавливаясь перед убегающими индейцами и гаучо.
– Приказывайте, начальник.
– Как вы видите, колонна опять рассеивается. Как вы думаете, где она может на этот раз вновь сформироваться?
– Вы хотите, чтобы я говорил откровенно?
– Говорите.
– Хорошо. Преследование кончилось, начальник. Если тут нет больше индейцев, так это потому, что они подожгут пастбища.
Проводник был тоже гаучо и хорошо был осведомлен об этом.
– Вы думаете?
– Это так. И они сожгут нас живьем.
– Тогда нужно дать приказ об отступлении.
– Это будет бесполезно, начальник.
– Почему?
– Мы в самом центре лугов. Куда бы мы ни кинулись, нам остается проехать более двух миль.
– Почему же вы, предвидя это, не предупредили нас вовремя?
Проводник сделал странное движение, которое говорило: «Кто бы посмел делать предупреждения этому начальнику с иностранным видом и с большей важностью, чем у императора?» Он не предупредил потому, что дисциплина мешала ему подать свой голос. С другой стороны, он говорил, но на его слова не обратили внимания. Если бы они «отошли в сторону», как он говорил… Теперь же уже было поздно.
Через мгновенье он почувствовал запах дыма.
Луга, в которые вождь гаучо с кошачьей хитростью заманил полк, были подожжены с четырех концов. Пожар подвигался кругом к центру.
5– Куда пойдут индейцы?
– На юг, начальник.
– Так на юг! – воскликнул начальник.
– Лицом к огню, ребята, – крикнул проводник, пришпоривая своего коня и теряясь в чаще.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.