Пламя моей души

Глава 1

Весть о смерти Светояра, видно, сильно подкосила обоих братьев. Елица и не видела их больше ни разу в тот день, как гонец из Остёрска прибыл. Услышала только от Веи, что случилось – и не поняла даже, как к тому относиться. Теперь, получается, кто-то из них князем станет, а значит, противиться им и свободу свою, пусть и столь зыбкую, удержать ещё сложнее окажется.

Не попались они и на другое утро, не вышли даже в гридницу – Елица Миру отправила проверить, покуда сама в трапезной сидела вместе с Зимавой и Вышемилой, которые тоже как будто поникли – молчали всё и переглядывались порой. Только на лице княгини то и дело мелькал свет предвкушения. Уж она много сил потратила, чтобы Чаяна к себе привязать, чтобы привык он к ней и подумывать начал о женитьбе. А тут уж сразу и князь: вече решать станет, но и так понятно, что он старший – и наследство, стало быть, его. Оттого-то, верно, и заходилось сердце Зимавы: то бледнела она, то румянцем заливалась от каких-то только ей известных мыслей.

И напряжённо так становилось во всём детинце, словно воздух комками скатывался. Мира всё ж разузнала, что Светоярычи отбыли оба в своё становище – верно, до самого вечера там пропадут. И никто из них не захотел Елице хоть что-то сказать: чего ждать теперь, да когда к отъезду готовиться.

Пытаясь унять тревогу, что нарастала тем сильнее, чем дольше хранили братья молчание, Елица решила к Вышемиле сходить: время скоротать за рукоделием, а то и поговорить о чём-то. Боярышня встретила её приветливо, словно ждала давно. Отложила в сторону бисер, которым расшивала широкую тканую ленту и поднялась с лавки, раскрывая объятия, будто и не встречались нынче утром. Никогда они с Вышемилой не дружили раньше: та, как Елица замуж собиралась, ещё маловата была, и ничего их не связывало. А тут хоть одна душа в этом доме ей, кажется, искренне рада.

– Как ты, Мила? – Елица присела рядом с ней и опустила взгляд на вышивку.

Ровная и красивая: бусина к бусине. Никак приданое себе боярышня готовит. В таком очелье и княгине на люди показаться не зазорно. Девушка заметила её интерес и улыбнулась загадочно, но ничего об украшении говорить не стала.

– Тело зажило давно, – сказала, снова помрачнев. – Кто бы память мне залечил теперь… Я ведь их рожи до сих пор едва не каждую ночь вижу. Только… Только когда он рядом, так и легче становится. Он ведь… всех нужнее мне. Понимаешь?

О ком говорит, и кумекать долго не нужно – и так понятно. Да как будто имя его боярышня даже произнести боялась – кабы Зимава не услышала вдруг. И может, хорошо, что в Ледене она отдушину нашла – хоть и опасно это для неё, а вернее, для сердца девичьего, которое любви жаждет. Елица задумалась на миг, что её-то обиду душевную некому излечить. Хоть и знает Чаян – догадался – что Гроздан с ней творил в Зуличе, а раскрываться перед ним ещё больше не хотелось. Пыталась и Вея поддержать, да слова её всё как-то мимо проходили. Одно утешение давало: что удалось уберечься, не понести от княжича. Иначе совсем худо пришлось бы.

– Что же, тех татей ещё не нашли? – Елица мягко пожала руку девушки, отвлекаясь от своих мыслей.

Та вздохнула, покачав головой.

– Не нашли. Следы их на большаке затерялись. Только на том месте, где всё случилось, мои обереги отыскались. Я и не сразу вспомнила о них, представляешь? А тот тать, что старшим мне показался, гривну мою сломал, когда я отбивалась. Одного оберега не хватало. Вот думаю, может, он забрал. Говорят, такие любят на память себе что-то оставлять.

Вышемила невесело усмехнулась, а после провела пальцем по новой серебряной гривне, что висела на её шее: ровная, витая. Сразу видно, что не из отливки сделана: по три прутика друг с другом свиты, а после ещё три сплетённых – между собой. На гривне висели все обереги боярышни. Она выбрала один, подхватила на ладонь: лунница с зернью и узорами тонкими.

– Леден подарил? – спросила Елица – и сама испугалась.

И с чего взяла, что он? Но почему-то именно эта мысль пришла в голову первой – и тут же вырвалась наружу вопросом. Она прикусила губу, ожидая недоумения, а то и лукавой насмешки Вышемилы, но та только потупилась и накрыла оберег ладонью, прижимая к груди.

– Леден, – произнесла она его имя так, что аж в горле что-то замерло. – И гривну новую – он. Только Зимаве не говори.

– Не скажу, – Елица погладила её по плечу.

Княгиня и так всё поймёт рано или поздно. А она не хотела больше ни в чём девушку упрекать. И напоминать, что Леден – не друг никому здесь, не тот, за кого замуж надо собираться. Многое менялось прямо на глазах, как очертания облаков в небе. Да и, видно, Вышемиле ничего уже не втолкуешь. Но отчего-то разлилась в груди смутная горечь. Словно на миг тяжело дышать стало. И взгляд сам собой всё возвращался к луннице, что поблескивала на витом обруче, который обхватывал стройную шею боярышни.

Да вдруг вспыхнуло что-то в памяти смутное – не разберёшь поначалу. Как будто укололо. Елица осторожно взяла пальцами оберег и приблизила лицо.

– Говоришь, такого оберега не хватало на сломанной гривне?

Она подняла вопросительный взгляд на девушку, которая уж было и снова за рукоделие взялась, перекатывая в мелкой мисочке блестящие бисерины. Та посмотрела на неё недоуменно и кивнула, словно подумала в этот миг, что Елица разом поглупела. Она встала порывисто, разом позабыв о намерениях, с которыми сюда пришла, и, распрощавшись покамест с Вышемилой, выбежала вон. Спустилась во двор и пошла было к княжескому терему, да вспомнила, что Светоярычей там нет. Ждать придётся.

Словно на иголках сидя провела она весь день до самого вечера. И выглядывала, постоянно отвлекаясь от тканья, во двор, надеясь увидеть там признаки того, что братья возвернулись. А после услышала, как темнеть начало, отдалённый топот копыт и оклики тихие, сердитые. Приехали, стало быть. Да не в духе.

Она быстро закончила работу и, оставив Вею в светлице – завершать сегодняшний урок, вновь направилась через двор, в горницу Отрада. Только и успела почувствовать, как мазнул по щекам запах разогретых на солнце цветов поздней яблони – и вспомнила вдруг на миг, как намедни гуляла в саду с Чаяном. Многого княжич себе не позволял, но так и тянул руки – дотронуться невзначай. Но Елица сторонилась всё: от мысли о любой близости с мужчиной аж внутри всё переворачивалось и колом застывало. Княжич, кажется, понимал и терпел. Да только надолго ли его хватит?

Она прошла по полутёмному, усыпанному пятнами теней и света переходу да скрылась в тереме, пропитанном как будто насквозь мужским духом. Сразу понятно, что не женщины и девицы здесь живут. Распахнула она дверь горницы, только краем разума успев подумать, что надо было, верно, постучать наперёд. Леден обернулся к ней – и по лицу его пробежала как будто тень разочарования. А от чего – то пойди разбери. Может, не её ждал?

– Здрав будь, Леден, – Елица остановилась в нескольких шагах.

Так лучше, спокойнее, ведь когда он совсем близко – душа словно на части рвётся: от необходимости держаться на расстоянии и от желания одновременного придвинуться. Но неправильно это, нечестно – не должно такое чувствовать рядом с тем, кто жизнь твою едва до основания не разрушил.

– Поздорову, княжна, – холодно и ровно бросил он. – А Чаян как раз за тобой посылать хотел. В путь нам сбираться надо. В Остёрск. А там, как решится всё с княжением, за Сердцем вновь отправимся.

Она и позабыла на миг, зачем пришла. Вот так вот решили всё между собой, а ей только за ними тащиться и остаётся.

– Я знаю, кажется, кто Вышемилу ссильничал, – выпалила она быстро, боясь, что рвение братьев покинуть детинец сметёт её, раздавит, и всё остальное окажется неважным, потонет в глубинах памяти, отложенное на потом.

Леден так и замер, вцепившись в застёжку широкого и красивого пояса, унизанного серебряными чеканными бляшками, на который Елица обратила внимание ещё в первую встречу с княжичем. Он вновь повернулся медленно, а по губам его пробежала гримаса решимости, словно он тотчас же готов был бы кинуться на расправу с супостатом.

– Кто он? Из наших кто? Как узнала? – посыпались вопросы, словно оскольки льда – только рукой от них и загораживаться.

Елица отступила даже – настолько большая недобрая сила норовила сейчас сбить её с ног.

– Когда я в Зуличе была, – начала она, сглотнув сухой комок в горле, – встречала там одного кметя. Или наёмника, не знаю. Он в ближней дружине Гроздана был. Зовут его Камян. Похож он на того, кого Вышемила описывала. И на гривне его я видела женский оберег. Такой же, какой пропал в тот день у неё.

И самой аж липко и мерзко во рту стало от понимания, какой нужно быть мразью, чтобы у девушки, которую ты силой взял, боли столько ей причинил и отдал на растерзание своим подручным, ещё и оберег забрать на память. Видно, Леден подумал о том же – таким неподвижным стало его лицо.

– Я встречусь с ним, обязательно, – проговорил он глухо. – Только сейчас не могу себе позволить в Зулич ехать. Но после – кишки ему вырву.

– Надеюсь, что так и будет, – Елица потупилась, робея под его тяжёлым взором.

Словно в этот самый миг он уже представлял, как будет вспарывать Камяну брюхо.

– Кровожадная ты, княжна, – усмехнулся Леден, но его лицо снова стало серьёзным. – Он тебе-то ничего не сделал?

– Нет, – ответила она поспешно.

И это, видно, всколыхнуло в княжиче большое подозрение. Он подошёл в два широких шага. Коснулся пальцами подбородка – и Елица подняла на него взгляд, стараясь ничем не выдать той бури неприятных воспоминаний, что поднялись изнутри, стоило только снова о Зуличе заговорить.

– Точно? – спросил так, будто ранку сковырнул. – Вы что-то скрываете от меня с Чаяном, вижу. Не лги мне, Еля.

Ну, вот опять. Полоснуло по сердцу жгущей болью, стиснуло грудь негодованием и страхом – от того, что не должен он так звать её. А как звучит его голосом это короткое имя, которым отец назвал в детстве, брат да Радим потом – люди самые близкие и любимые – так слушать хочется снова и снова. Склонилось его лицо ближе, повеяло от губ лёгкой прохладой, как и от руки его. Уже привычной, почти ласковой.

– Тебе какое дело, что со мной там случилось? – Елица отшатнулась, боясь, что сейчас, в этот миг разверзнутся где-то внутри него врата в Навь, и снова хлынет жизнь туда, без надежды на возвращение.

– Есть дело, коли спрашиваю, – огрызнулся в ответ Леден.

Елица развернулась и пошла прочь: сказала ведь всё, что хотела. А остальное – это уже ненужное, пустое. Игра крови и воображения.

Быстро разнёсся по детинцу приказ Чаяна собираться в дорогу. Забирали братья с собой большой отряд воинов: путь неблизкий впереди. Оставался снова за старшего воевода Буяр, а из становища ещё кмети в городские стены перебрались. И тогда почувствовала Елица остро, что прорастают Светоярычи здесь корнями гораздо сильнее, чем ожидать можно было. И никто тому особо не противится. Кажется, даже велеборчане уже привыкли.

В ночь перед отбытием поднялся страшный ветер, зашумел в ветвях, захлопал где-то неплотно прикрытыми дверьми. Показалось даже, крыши рвать начнёт: до того угрожающе всё плоскрипывало и погромыхивало со всех сторон. Недобрый знак, казалось бы: гневился Стрибог, натравливал своих внуков на хрупкое людское жильё – и стонали яблони в саду от их ударов. В хоромине сразу холодно стало; Елица лежала под сшитым из лоскутов одеялом и подумывала даже взять шкуры – зябь неприятная пробирала, проносилась по открытой коже. Но скоро она всё ж уснула, словно колыбельной, убаюканная голосом наступающей непогоды.

А наутро ожидаемо затянуло ясное небо нечёсаными, сваляными в огромную кошму тучами. Погасли последние лучи Дажьбожьего ока, увязнув в плотной трясине их, и наполнился воздух предчувствием дождя. Беспокойно поднимали кмети взоры к хмурому небу, ожидая, верно, что скоро понесётся Перунова повозка, загремит – да и ливень хлынет, а там уж какая в такое ненастье дорога. Но хляби молчали, угрожающе нависнув над крышами терема, почти цепляясь за них – и сборы продолжались. Не рассеялись ещё последние сумерки, продлённые тем, что заря утонула в непроглядном мареве – и все, кто выезжать должен был, собрались во дворе.

Вышла провожать Чаяна Зимава, более не стесняясь никого, не страшась новых сплетен, что и так били её хлыстом людского неодобрения постоянно. Обнять княжича хотела, да тот так хитро извернулся, что и в руки её не попал, и не дал повода ей краснеть от неловкости. Елица, что неподалёку от него стояла, готовясь подниматься в седло, услышала лишь, как сказал Чаян княгине:

– Как доберусь в Остёрск, готовься с сыном встретиться. Там, где условились.

Зимава и осерчала на него, кажется, за сорванные объятия, но охолонула вмиг, провела по его груди ладонями и ответила что-то, склонившись к уху. Елица и заметила, как коснулась она всё ж могучей шеи княжича губами. А тот дёрнулся отстраниться и на неё посмотрел коротко. Зимава увидела – и лицо её сделалось будто изо льда вырубленным. Но всё ж легче было на разгневанную княгиню смотреть, чем на то, как Вышемила с Леденом прощается. И хоть робела боярышня под строгим взором сестры да Эрвара, который наблюдал за всеми с высокого крыльца, а веяло от каждого её движения и тихо сказанного слова бесконечной нежностью и тайной, что между ними с княжичем зародилась.

Как уселись все наконец на лошадей, первым выехал из ворот Чаян, после Елица, а вслед за ней – Леден. Так уж условились, будто боялись, что она по дороге внезапно сбежать задумает. Но нет, теперь понимала она, что лучше уж под присмотром братьев быть – они меньшее лихо из тех, что поджидать могут. Скоро минули посад и весь, что недалеко от стен раскинулась. Проплыло в стороне дымящее кострами становище – туда и заезжать не стали.

Всю дорогу до первого привала Елица чувствовала на своей спине пытливый взгляд Ледена. И всё хотела обернуться, да не решалась.

Закончились обширные палы, потонули среди бескрайних лесов, то светлых, приветливых, то смурных, что взгляд отшельника. Но всё ж родные это были места, знакомые. Хоть раз, бывало, но проезжала этими дорогами Елица вместе с отцом или братом – по делам важным, чтобы не засиживаться в детинце. Но теперь лежали впереди земли чужие и враждебные, как казалось с самого детства. И жили там едва не чудовища: голос обиды застарелой редко когда бывает справедлив.

Мелькали веси и города вдоль большака, что вёл на юго-запад, то и дело пуская в стороны ростки более мелких дорог. Попадались навстречу богатые и скромные купеческие обозы: самое время теперь торговать – и многие из них ехали в Велеборск.

Однажды только остановились надолго в крупной веси Калиногосте, что лежала уж совсем близко от Остёрских земель: телегу обозную понадобилось смазать, да лошадь у одного кметя переменить. Охромела вдруг. Хоть и можно было за оставшееся время проехать ещё с полдесятка вёрст и добраться до небольшого селения, что чуть западнее лежало, а Чаян приказал становиться тут: и место удобнее, и избы побольше. Велел даже Брашко и своему отроку Радаю справить для всех бани: у старейшин здешних да жителей попросить вежливо. Погода после недолгого хмаристого ненастья, что то и дело громыхало вдали грозами, встала дюже жаркая, совсем по-летнему. Расходилась буйством к Ярилину дню, аккурат к которому и должны были до Остёрска добраться. Разбрелись кмети по веси: кто на торг местный заглянуть, раз оказия случилась, кто до речки сходить – неспешной и глубокой Калинки, проверить, насколько студёна да можно ли купаться, а кто и за понятным делом – с девицами здешними познакомиться.

Кому забава, а Елице пришлось к старосте здешнему идти: договариваться, чтобы при встрече с княжичами сильно-то брови не хмурил. От того только хуже станет. Тот пожевал губами недовольно, но пообещал стычек с остёрцами не устраивать попусту. А то и встретить их, как подобает.

Потому-то вечером, как нагулялись парни по окрестностям, попарились от души в баньках – сил понабраться перед другой половиной дороги – созвал всех староста Алкун у себя. Да не просто так, оказалось: повод у него случился добрый – внучка родилась не далее как два дня назад. Большая у него изба была: раньше всей семьёй в ней жили, пока дети не разлетелись птахами по своим домам, не обзавелись отдельным хозяйством.

Огромная Божья ладонь уместила всех гостей. Окутала печка-каменка старая, да хранящая самое доброе тепло, уютом. Княжичей усадили на места почётные: поближе к ней. Елицу тоже устроили хорошо, хоть и не так, как хотелось бы – подле Ледена. Выкатили пиво из закромов: мёд, как при княжеском дворе в простых весях, посчитай, водился не так часто. Да и без браги не обошлось, конечно. Засновали кругом девицы, нарочно призванные от соседей, чтобы воинам когда хмельного подлить, принести полные братины, коль опустеют, или посуду ненужную убрать.

Девушки, хоть и помнили, верно, что сидят за столом всё больше остёрцы, а всё равно удержаться не могли против того, чтобы то и дело обратить на кого из них лукавые взгляды. Свои-то парни, небось, надоели до оскомины, знакомые с самого детства, едва не кровь одна.

Вея, что рядом с Елицей сидела, вздыхала всё укоряюще, наблюдая за тем, как девушки вертят перед кметями нарядно вышитыми, точно на праздник, подолами, да прикладывала руку к груди, как проносился по хоромине зычный молодецкий хохот, вызванный очередной басней, рассказанной кем-нибудь и воинов.

Елица их почти не слушала: все они одинаковы. Что в гриднице детинца, что за столом в избе старосты: похвальба одна да порой случаи похабные, от которых у калиногосток даже кончики ушей краснели, если удавалось самое интересное услышать.

Скоро Вея позвала и спать идти – засиделись, а на рассвете уже вставать. К тому времени мужи захмелели совсем, даже взгляд старосты Алкуна подёрнулся мутной пеленой, хоть и жена посматривала на него строго. Да тот отмахивался всё, огрызаясь и повторяя каждый раз всё более растянуто и зло:

– У меня ж внучка родилась намедни, – будто этого за сегодняшний вечер ещё никто не слышал.

Наперсница проводила Елицу до гостинной избы и оставила одну. Сама пошла помогать на пиру хозяйке: унимать раздухарившихся мужей и драть косы совсем уж опьяневшим от их внимания девушкам, которых те уже начали усаживать себе на колени. Да сна что-то нынче не было ни в одном глазу. Накатили вдруг мысли о том, что скоро, в Остёрске, встретится Елица и с братцем Радимом, по которому не слишком, признаться скучала – ведь не видела его, посчитай, всё то время, что он рос – но за жизнь которо чувствовала постоянную ответственность. Хоть и смягчился, кажется, Чаян, разрешил Зимаве с ним повидаться: как раз на этом вот погосте, как узнать удалось. Она посидела в одиночестве, глядя на догорающую понемногу лучину и слушая треск дров в нежарко растопленной печи. Пыталась представить, что дальше будет, да раз за разом понимала, что угадать это решительно невозможно: уж столько раз жизнь ей то доказывала в последние луны.

Решив, что так только измается, Елица вышла в сени и встала на пороге: вечерним воздухом подышать, да послушать, как заливается соловей в зарослях черёмухи. Зазвучали вдалеке, приближаясь, тихие ещё голоса. Видно, кмети уже возвращались: у многих хватило разумности не засиживаться до утра, не терзать вынужденно гостеприимных хозяев излишней навязчивостью. Они прошли небольшой толпой впереди, в нескольких саженях от избы: пошатываясь и гогоча то и дело над неловкостью кого-то из товарищей. Но отделился от гурьбы один – и в сторону Елицы направился. Та и попыталась укрыться в тени сеней, да, видно, всё равно тот её заметил. А через мгновение узнала она Чаяна.

Неверные шаги выдавали, как сильно он захмелел. Пожалуй, первый раз приходилось видеть его таким. Но зато шёл он по точно намеченному пути – а зачем, об этом только и гадать оставалось. Пожалуй, и дверь не убережёт, коли прорваться захочет. И где же запропастилась Вея?

Елица уже метнулась было в избу, не на шутку испугавшись, что в голову княжича сейчас может прийти что худое. Но неведомо как он нагнал её у самой двери.

– Постой, – прошептал жарко, обнимая поперёк талии и прижимая спиной к своей груди. – Постой…

Припал губами к шее, обдавая чуть кисловатым запахом пива, провёл ими вверх да мочку уха прикусил слегка.

– Пусти, Чаян, – попыталась вывернуться Елица. – Дурной ты сейчас. Наутро жалеть станешь.

Княжич хмыкнул, уткнулся лицом в её распущенные перед сном волосы, втянул запах, зарылся неспешно пальцами в волнистые пряди. Простонал тихо – даже у Елицы всё внутри дрогнуло от звука этого, пронизанного мучением. И в этот самый миг поняла она, как сильно он жаждет её, и как тяжко приходится ему, когда сдерживаться нужно.

– Приеду в Остёрск, невестой своей нареку, – зашептал он почти безумно. – Плевать, что вдовая. Не бойся, Елица, я говорил тебе, что не возьму, пока сама не захочешь. Но сделаю так, чтобы ты захотела.

Рука его стальным кольцом сдавила поперёк груди. Прижались бёдра тесно, а губы так и зашарили жадно по шее, скулам – да Елица отворачивалась, цепляясь всё за ручку двери и пытаясь открыть её, чтобы внутри укрыться. От него, но и от себя тоже – страшно становилось, хоть прикосновения Чаяна не были грубыми и резкими, как те, которыми Гроздан не раз одаривал. Прошлась тяжёлая ладонь по ягодицам вниз, отделяя на миг от его наливающегося горячей твёрдостью паха.

– Пусти, тебе говорят! – она со всего размаху наступила ему на ногу.

Чаян охнул, слегка скособочившись, но покамест не отступился, продолжая мягко теснить её к бревенчатой стене и гладить уже между ног, пока ещё сквозь ткань.

– А ну отойди, дурень! – прогремело вдруг ещё со двора.

Громкие шаги – и гневное дыхание где-то рядом. Чаян качнулся назад, размыкая объятия, будто за рубаху его кто рванул. Елица прижалась лбом к бревну, судорожно поправляя развязанный им ворот, что уже съехал с плеча. Подняла упавший на пол платок. Обернулась – и встретилась взглядом с Леденом, который и правда держал брата за шиворот. И с укором таким смотрел на неё, словно уж в постели их застал. Чаян вырвался и одёрнул рубаху, гневно, да не слишком-то, на него поглядывая.

– Чего нос свой суёшь, куда не следует? – огрызнулся уже осмысленней, словно протрезвел слегка. – Кто тебя просит?

– Да тебя, беспутного, одного оставь, так ты дел натворишь, – младший отряхнул ладони, словно замарался. – Чего к княжне попёрся? Неужто силой хотел взять?

– Не хотел, – Чаян посмотрел на неё хитровато: почувствовал! Почувствовал, что уже начала она поддаваться – на волосок, может, но всё же. Глянул – и снова серьёзным стал. – Я не Гроздан. Я обещание давал.

Он опять разгладил рубаху и пошёл прочь, всё ещё слегка покачиваясь. Леден проводил его взглядом и вновь к Елице повернулся.

– Стало быть, скрывали от меня всё ж. Так и думал, что паскуда эта зуличанская не удержится.

– Что было, то прошло, Леден, – Елица улыбнулась горько. – И хорошо, что так. Что хуже не обернулось.

Княжич опустил голову и посмотрел исподлобья. Сжал пальцами пояс свой знатный – да так сильно, что костяшки побелели.

– Трудно с тобой, Елица, – он отступил на шаг, словно стену между ними выстраивал. – Головы дуришь похлеще мёда. Чаян ведь не такой. Никогда даже по пьяни против воли девиц под подолы к ним не лазил. А с тобой…

– Тебе чего бояться? – усмехнулась она, сжимая у шеи концы платка, который на плечи снова накинула.

– Нечего, верно, – бросил княжич и ушёл тут же вслед за пропавшим уже из вида братом.

Елица выдохнула, показалось, первый раз за всё то время, что он смотрел на неё. Ещё долго стояла она в сенях, не в силах отойти от стены, к которой спиной прижалась, словно к опоре единственной. Страшно, признаться, становилось. От силы страсти, которая толкала нынче Чаяна накинуться на неё. От нарочитого холода Ледена, что, как будто, слегка отступив, с каждым днём теперь становился всё более лютым.

Но понемногу успокоилось внутри смятение, что подняли, словно муть с илистого дна, братья Светоярычи. И доколе они будут терзать её: вниманием своим и недомолвками? Стало быть, точно решил Чаян жениться – как бы вразумить его теперь? И как понять, где верный путь? Может, и правда – под защитой его? Ведь не зверь, не чудовище, каким воображение его рисовало до встречи. Уж лучше Гроздана – а тот, может, ещё и не оступится, вновь за своё примется, как рану залечит.

Лился запах расцветшей липы в сени, успокаивал, словно отвар горячий, который перед сном пьют. Елица наконец вернулась в избу, дождавшись, как стихнут совсем голоса кметей, что в соседних избах на ночлег устроились. Скоро вернулась Вея – и по виду её сразу поняла, что случилось что-то. Села напротив за стол, посмотрела спокойно и внимательно.