Они могут вас услышать

Температура —57. Ветер 29 м/с. Внешний обход отменен. Связь в норме. На приеме серия фрагментов, автоматическая система выделила один как потенциально связный

Сегодня был плохой день.

Ночью система сама пометила один фрагмент как потенциально связный. Это еще не значит ничего окончательного, но раньше такого не было. Утром мы оба уже сидели над этим куском и молчали больше обычного.

Сам фрагмент длиннее прежних и заметно чище. Не настолько, чтобы сразу делать выводы, но достаточно, чтобы автоматике показалось, что его стоит выделить отдельно. Весь день ушел на перепроверки. Прогоняли через разные настройки, пытались понять, нет ли тут нашего собственного алгоритмического самообмана.

Пока ответ честный: не знаем.

Илья сегодня окончательно перестал выглядеть просто уставшим. Теперь видно, что он напряжен постоянно, даже когда молчит. Он несколько раз за день возвращался к мысли, что если система выделяет это как связный кусок, то следующий шаг может быть уже за дешифровкой. По нему чувствуется, что этого шага он одновременно хочет и боится.

Я, наверное, тоже.

За ужином он почти ничего не ел. Сказал только, что некоторые вещи лучше не переводить, пока не уверен, что правильно понял, что именно к тебе пришло. Это уже не похоже на обычный разговор про аппаратуру. Это похоже на страх, который он еще старается выдать за осторожность.

Связь с материком вечером прошла как всегда. Анна ничего не заметила или сделала вид, что не заметила. Я сказал себе, что если завтра будет еще один такой же фрагмент, то надо будет все-таки оформить техзаписку и передать наверх хотя бы факт аномалии.

Сейчас уже поздно. Илья опять в радиомодуле. Свет у него горит, и, похоже, он никуда оттуда сегодня не уйдет.

Поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы следующий фрагмент пришел, но и хочу тоже. Очень плохое сочетание.

Температура —55. Ветер 22 м/с. Видимость слабая. Связь стабильная. На приеме длинный фрагмент, автоматическая дешифровка дала предварительный результат

Сегодня это перестало быть просто странностью.

Ночью пришел еще один длинный фрагмент. Лучше прежних. Достаточно, чтобы автоматическая система попробовала его собрать и выдала предварительный результат. Именно предварительный. Я специально это пишу, потому что пока еще хочется держаться за осторожность формулировок.

Результат был бессмысленный. Или почти бессмысленный. Набор обрывков, из которых можно сложить что угодно, если очень захотеть. Илья смотрел на это с таким выражением, будто ненавидит уже сам факт появления текста на экране. Я сначала даже испытал облегчение: если система выдала мусор, значит, мы все еще имеем дело с шумом.

Но облегчение быстро прошло, потому что мусор этот был не совсем мусором. В нем было слишком много коротких повторов. Не буквальных слов, а какой-то общей формы. Как будто неудачно собранный язык.

Весь день ушел на попытки перепроверить. Несколько раз отключали и поднимали разные части цепочки. Результат тот же: формально неубедительно, фактически уже трудно делать вид, что это обычная грязь.

Илья сегодня сказал очень мало, но один раз все-таки сформулировал то, что, похоже, думает уже давно: его беспокоит, что это выглядит не как поиск контакта, а как попытка прервать что-то уже начатое. Я не стал спорить, но и записывать это сначала не хотел. Все-таки записал.

Связь с материком была в обычное время. Анна говорила спокойно, как всегда. Я отвечал тоже спокойно. Наверное, со стороны мы все еще звучим нормально. Это даже странно.

Сейчас ощущение такое, будто станция осталась той же, но внутренний порядок вещей уже немного сдвинулся. Пока совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы уже нельзя было не заметить.

Если завтра система снова выдаст текст, придется признать, что мы подошли вплотную к тому, ради чего все это и затевалось. И я не уверен, что хочу этого.

Температура —58. Ветер 31 м/с. Выходы наружу отменены. Связь в норме. На приеме длинный фрагмент, автоматическая дешифровка дала связный результат

Сегодня система собрала фразу.

Пишу это и сам понимаю, как это выглядит. Еще неделю назад я бы, наверное, решил, что человек, который делает такую запись, уже слишком долго сидит в изоляции и начал придавать мусору форму. Поэтому фиксирую как можно суше.

Ночью пришел еще один длинный фрагмент. Лучше вчерашнего. Мы прогнали его через тот же набор процедур, потом через резервную схему, потом подняли сырой поток. Результат не исчез.

Система выдала связный текст:

«Перестаньте слать сигналы. Они могут вас услышать».

Сначала оба молчали. Не потому, что не было слов, а потому, что слишком легко было испортить момент любой реакцией. Потом почти час ушел на то, чтобы попробовать это сломать. Ищем ошибку до сих пор.

Что сделали за день: — проверили тракт; — проверили часть железа; — прогнали через другую обработку; — сравнили с предыдущими фрагментами; — сняли контрольные куски на соседних окнах; — пытались поймать уязвимость в алгоритме дешифровки.

Пока честный вывод один: либо у нас очень изощренная внутренняя ошибка, либо нет.

Илья отреагировал тяжелее меня, но внешне спокойно. Это даже хуже. Когда он нервничает открыто, с ним проще. Сегодня он был собран до неприятного предела. Сказал только, что больше всего ему не нравится не сама фраза, а ее тон. Я сначала не понял, о чем он. Потом понял: она звучит не как приветствие и не как попытка начать разговор. Она звучит как позднее предупреждение.

Днем почти не ели. Кофе пили литрами. Несколько раз возвращались к одной и той же мысли: мог ли алгоритм сам дотянуть это до человеческой фразы. Теоретически мог. Практически пока не видно, где именно.

На связь с материком не вышли с этим сразу. Решили до вечера ничего не говорить, пока не сделаем еще один круг проверок. Анна, наверное, решила, что мы просто устали. По голосу, думаю, это было слышно.

Уже после сеанса Илья сказал, что если это правда, то самая плохая часть в этой фразе не «они», а «перестаньте». То есть кто-то или что-то предполагает, что действие уже идет слишком давно.

Сейчас поздно. Я перечитал то, что написал выше, и понимаю, что дневник вдруг перестал быть просто отметкой дней. Если завтра окажется, что это ошибка, — хорошо. Если нет, лучше иметь запись именно в таком виде, пока память еще не начала подгонять детали задним числом.

Температура —56. Ветер 24 м/с. Видимость слабая. Связь стабильная. Повтор длинного фрагмента, текст близок ко вчерашнему

Сегодня стало хуже в том смысле, что повторилось.

Не слово в слово, но достаточно близко. Структура та же. Смысл тот же. Система снова собирает предупреждение про сигналы и про тех, кто может услышать. Расхождения в деталях есть, но уже не такие, чтобы на них можно было опереться как на спасение.

Формально у нас теперь не один случайный выброс, а минимум два. От этого вся ситуация сразу меняется, хотя снаружи не изменилось ничего. Та же станция, те же модули, тот же ветер, тот же свет на панелях. Но внутренне день уже другой.

Утром спорили о том, говорить ли наверх немедленно. Я был за то, чтобы хотя бы передать факт аномального приема без интерпретаций. Илья был против. Не из упрямства, а как-то иначе. Сказал, что как только это уйдет по каналу, ситуация перестанет быть нашей локальной задачей и станет событием, за которое уже никто не сможет отвечать осторожно. По сути он прав, но сам довод мне не нравится.

У него вообще заметно сместился акцент. Если раньше он был одержим вопросом «что это?», то теперь больше думает в плоскости «что нельзя делать дальше?». Для одного дня это слишком резкий поворот.

На связи с материком мы опять ничего не сказали. Анна говорила обычно. Наверное, если бы кто-то переслушал запись со стороны, там не было бы ничего особенного. Но мне показалось, что Илья слушал не ее слова, а саму линию. Это уже не первый раз.

После сеанса он сказал, что если фраза собрана верно, то на нее не нужно отвечать ни при каких условиях. Я ответил, что никто пока и не собирается отвечать. На это он заметил, что дело не только в ответе, а в любой передаче вообще. Именно это я и записываю, потому что раньше он такого не говорил.

Пока все еще считаю, что нужно держаться проверки, а не смысла. Но смысл уже вошел в комнату, и выгнать его обратно не получается.

Температура —57. Ветер 28 м/с. Выходы наружу ограничены. Связь стабильная. На приеме серия фрагментов, один дал почти чистую сборку

Сегодня текст собрался почти без мусора.

Фраза та же. Или почти та же. Настолько близко, что записывать расхождения уже нет смысла. Они есть на уровне отдельных хвостов и обрывков, но ядро устойчивое.

С утра сделали еще один полный круг проверок. Уже не потому, что надеялись быстро найти ошибку, а потому, что иначе нельзя. Если не проверить все, потом самому себе не простишь.

Пока ничего. Это самое плохое слово последних дней.

Илья сегодня не шутил совсем. Ел мало. Говорил коротко. Большую часть времени сидел с наушниками, хотя потом сам же сказал, что слушать уже почти бесполезно — важнее сравнивать структуру. Но все равно слушал. Видимо, не может остановиться.

Во второй половине дня он сказал вещь, которая мне очень не понравилась. По его мнению, фраза важна не как текст, а как тип текста. То есть не «контакт», не «сообщение», не «зонд», а именно «предупреждение». И если предупреждение вообще существует, то, значит, до нас уже был какой-то опыт, на основе которого его отправили.

Я сказал, что это уже чистая спекуляция. Он согласился. Но было видно, что внутренне от этой мысли не откажется.

Связь с материком прошла штатно. Я почти заставлял себя говорить ровным голосом. Анна, кажется, ничего не заметила, хотя могу ошибаться. Илья во время сеанса почти не говорил. После сеанса снова поднял тему, что, возможно, не стоит даже обсуждать это по линии, пока мы сами не поняли, что именно у нас в руках. Сказал спокойно, но с такой уверенностью, что это уже начинает раздражать.

Я все еще думаю, что сообщить придется. Вопрос только когда.

Температура —55. Ветер 20 м/с. Видимость средняя. Связь стабильная. На приеме длинные фрагменты, автоматическая сборка устойчивая

Сегодня впервые почувствовал, что устал не от работы, а от самого присутствия этой фразы в голове.

Пока ты разбираешь просто шум, есть дистанция. Когда система несколько дней подряд выдает одно и то же предупреждение, дистанции уже нет. Даже когда не сидишь у аппаратуры, оно все равно где-то рядом.

Илья сегодня с утра был резче обычного. Не сорвался, не накричал, просто разговаривает так, будто каждое слово лишнее. На прямой вопрос, спал ли он, ответил уклончиво. По виду — почти нет.

После обеда снова вернулись к вопросу, надо ли выходить с этим наверх. Я сказал, что тянуть дальше странно. Он ответил, что странно как раз использовать тот же канал для сообщения о том, что канал, возможно, уже не стоит использовать как обычно. Это самый прямой из его аргументов за все дни. И первый, который звучит уже не как осторожность, а как начало навязчивой идеи.

Пока не знаю, что думать. Формально в его словах есть логика. Но она уже начинает работать против нормального порядка действий, а это плохой знак.

Во время связи с материком он слушал особенно внимательно. После сеанса сказал, что ему не нравится, как линия держит тишину между фразами. Совсем плохой признак. Так уже говорят не о технике, а почти о среде как о чем-то намеренном. Я ему так и сказал. Он ответил, что прекрасно понимает, как это звучит.

Самое неприятное — я уже не уверен, где у него начинается паранойя, а где он просто раньше меня чувствует опасный поворот.

Вечером почти заставил его поесть. Он поел без аппетита и почти сразу ушел назад к аппаратуре.

Пока не пишу, что он сдает. Но уже пишу, что меня это беспокоит.

Температура —59. Ветер 33 м/с. Выходы наружу отменены. Связь в норме. На приеме фраза повторилась, дополнительно выделен короткий нерасшифрованный хвост

Сегодня кроме основной фразы система выделила еще короткий хвост, который не смогла собрать. Именно это почему-то испугало меня сильнее, чем само предупреждение.

К предупреждению, как ни страшно это звучит, уже начинаешь привыкаешь как к форме. А вот новый хвост — это снова неизвестность.

Почти весь день ушел на попытки понять, относится ли он к тому же потоку или это отдельная грязь. Пока неясно. Илья считает, что относится. Я пока не уверен.

Он сегодня впервые прямо сказал, что, по его мнению, любые исходящие передачи стоит свести к минимуму. Я спросил, что он имеет в виду — научные, служебные или вообще все. Он ответил: вообще все, кроме самого необходимого для выживания. Это уже очень серьезный сдвиг. Еще несколько дней назад он спорил о смысле сигнала как о гипотезе. Теперь говорит так, как будто гипотеза уже подтверждена.

На связь с материком вышли по расписанию. Я собирался после сеанса задержаться на линии и хотя бы в общих словах обозначить техническую аномалию, но Илья еще до начала сеанса сказал, что просит этого пока не делать. Именно «просит», а не требует. Но по нему было видно, что на самом деле это для него уже принципиально.

Не стал. И до сих пор не понимаю, правильно ли поступил.

После связи он сказал, что если предупреждение приходит через канал, то первое, что нельзя делать, — расширять использование этого канала. Я ответил, что это уже круговая логика. Он согласился, но не отступил.

Плохой день не из-за сигнала. Из-за того, что между нами впервые появилась не просто разница в оценке, а разница в линии поведения.

Температура —56. Ветер 21 м/с. Видимость слабая. Связь стабильная. На приеме повтор основной фразы, хвост снова не собран

Сегодня впервые почувствовал, что станция стала теснее. Не физически, а как бывает, когда в одном небольшом пространстве появляется тема, от которой нельзя отойти дальше соседнего модуля.

Основная фраза повторилась. Хвост тоже был, но снова не собрался. Мы уже почти механически делаем те же проверки, потому что не делать их нельзя. Результат тот же.

Илья сегодня почти не выходил из радиомодуля. На обед пришел поздно, ел стоя, как человек, который просто вспомнил о необходимости. Разговор не клеился. Раньше даже в плохом настроении он все равно удерживал какую-то человеческую норму быта. Сейчас нет.

После обеда снова вернулись к спору о передаче данных наверх. На этот раз уже жестче. Я сказал, что скрывать такую вещь от центра неправильно, даже если это окажется ошибкой. Илья ответил, что ошибка — это еще лучший исход, а если не ошибка, то именно преждевременная передача и будет самым глупым из возможных решений. Он начинает говорить о «глупых решениях» так, будто уже знает цену одного из них. Возможно, это тянется из его старой истории, о которой он почти не рассказывает.