Грань Эфира. Научная фантастика с элементами психологической драмы

I

Лира Солис проснулась от того, что мать плакала.

Не вслух. Просветлённые не плачут вслух — это дурной тон, проявление животной слабости, признак низшей касты. Просветлённые плачут мыслями, чтобы никто не увидел, никто не услышал, никто не запомнил.

Но мать плакала мыслями.

Лира чувствовала это каждое утро: солёный привкус на языке, тяжесть в груди, как от бетонной плиты, образ маленькой девочки, тонущей в тёмной воде. Девочки с её лицом.

Память матери, не её. Но ощущение — её.

«Мама», — позвала Лира мысленно. Тихо, осторожно.

Тишина. Мать поставила блок. Толстый, непроницаемый, как стена из свинца.

Лира открыла глаза.

Потолок из живого розового кварца дышал, переливался, подстраивался под настроение. Сейчас — бледно-серый. Тоска. Утром — золотой. Радость. Вечером — чёрный. Страх. Кварц знал её настроение лучше, чем она сама.

Она лежала на платформе из спрессованных лепестков. Мягко, тепло, уютно. Пахло сушёной лавандой и мёдом. Кто-то — служанка? мать? — положил свежий слой лепестков сегодня ночью.

Ноги?

Нет.

Атрофия мышц. Врождённая. Плата за сильный дар. 82% ресурса мозга — выше среднего даже по меркам просветлённых. 72% — норма. 80% — гений. 82% — почти богиня.

Мышцы атрофировались как ненужные. Она могла пошевелить пальцами рук — и всё. Ноги висели как плети. Красивые, стройные, идеальной формы — и мёртвые. Как у куклы.

Она коснулась кристалла на запястье.

Тонкая пластина бирюзового Ксероса, вживлённая в кожу при рождении, откликнулась теплом. Способ питания — поцелуй матери или прикосновение отца. Отца нет. Мать не прикасается без нужды. Кристалл голодает.

За стеной зажужжало кресло. Тихо, музыкально, как виолончель.

Оно вплыло само. Никакого металла. Никаких шестерёнок. Только кристаллическая решётка, чистая энергия и воля. Кресло поднырнуло под неё, приняло вес, подстроилось под позвоночник — каждый позвонок в отдельности, как перчатка на руку.

— Доброе утро, Лира, — сказало кресло. Голос мягкий, женский. Сама выбрала. — Сегодня церемония Очищения. Вас ждёт мать в Храме Тишины. Рекомендую белое платье и серебряные украшения. И советую не опаздывать.

— Мать всегда ждёт. Но никогда не догоняет.

II

Сады Эфира

Лира ненавидела их за красоту.

Острова парили в стратосфере на высоте пяти километров, удерживаемые гигантскими кристаллами в основании — каждый размером с дом. Мосты из живых лиан — они росли, пока по ним шли, подстраивались под шаги. Вода вместо перил — хрустальные струи, которые не падают вниз, а кружатся вокруг моста, как живые. Цветы, которые поют на рассвете ультразвуком — не слышно уху, но вибрация проходит сквозь тело, очищает мысли.

Технари назвали бы это помехой для связи. Просветлённые — гимном творению. Лира называла это тюрьмой. Самой красивой тюрьмой на планете.

Кресло несло её мимо рынка, где торговцы продавали мыслеформы — чистые эмоции, впечатления, воспоминания. Высушенные, спрессованные, упакованные в кристаллы. Купи «радость материнства» — испытаешь за минуту. Купи «страх смерти» — подари врагу. Никто не врал — цену читали в голове сразу. Торговались молча, одними мыслями. Спорили, доказывали, унижали — всё без слов.

Мимо школы, где дети учились телекинезу. Парили вокруг учителей, как пчёлы вокруг улья. Самые маленькие — летали на расстояние метра. Самые сильные — удерживали в воздухе камни весом в килограмм. Никто не учил их ходить. Зачем? Есть кресла. Есть полёты.

Мимо Храма Тишины — гигантского купола из чёрного кристалла, где раз в месяц просветлённые собирались, чтобы просто молчать. Вместе. Восемь часов. Ни слова. Ни мысли вслух. Только тишина.

И везде — взгляды. Не глазами — сознанием. Они сканировали ее, прощупывали, искали слабость, искали трещину, искали боль. Их мысли лезли в голову, как мухи на падаль.

«Калека».

«Гордыня».

«Дочь Хранительницы, а дара на троих».

«Позор крови. Позор касты. Позор планеты».

«Почему она не умерла при рождении? Было бы честнее».

Лира стиснула подлокотники. Кожаные, мягкие — но под ними кристаллы. Кресло загудело тревожно — низкий звук, как у раненого животного. Его хозяйка испытывала боль. Оно не могло помочь. Оно могло только везти.

III

«Лира»

Голос матери ударил как колокол. Резко, требовательно, без права на возражение, без права на паузу. Он пробился сквозь все блоки, все защиты, все стены — потому что мать сама когда-то их ставила. И могла их снять. Одной мыслью.

Кресло опустилось на площадку перед Советом. Мрамор — чёрный, с золотыми прожилками. Мать уже ждала — высокая, прямая, как стрела. Корона из семи сплавленных кристаллов на седых волосах — каждый кристалл символизирует одну из каст просветлённых. Ирме было шестьдесят, выглядела на тридцать пять. Секрет просветлённых — резонанс замедляет старение. Чем сильнее дар — тем дольше живёшь. Ирма жила почти сто лет. И не собиралась умирать.

— Ты бледна, — сказала мать. Не спросила — констатировала. Как диагноз.

— Ноги не двигаются. Кровь застаивается. Пульс падает. Врач сказал — нужна терапия. Движение или массаж. Но я не чувствую ног. И ты не разрешаешь трогать меня чужим.

— Сегодня Очищение. Ты будешь стоять в моём сознании. Я дам тебе свои ноги. На время.

Лира сглотнула. Сухо.

Передача моторных функций от одного просветлённого другому. Возможно. Унизительно. Больно. Как будто чужие руки управляют твоим телом. Как будто ты марионетка. Как будто тебя нет.

— Хорошо.

Мать наклонилась. Её губы у самого уха. Горячее дыхание. И голос — только в голове Лиры, ледяной, без тембра, без эмоций:

«Ты скажешь, что была в разведке. Что видела технаря. Что он нюхал цветы. Что ты победила его, заставив вспомнить мать. Что ты показала ему её лицо. Что он заплакал и убежал. Ты скажешь это в Храме Тишины. Перед всеми. Громко. Чётко. Без тени сомнения.»

Лира вздрагивает. Её резонанс — внутренний свет — пульсирует тревожно.

— Это неправда.

«Правда — это то, что мы решаем транслировать. Ты это знаешь. Ты дочь Хранительницы. Ты должна уметь отличать факты от истины. Факты — скучны. Истина — то, во что верят люди. А они поверят.»

— Меня вырвет. Прямо в Храме. Перед всеми.

«Вырвешь — умрёшь. Но сначала я умру от позора. Я не прошу тебя. Я приказываю. Как твоя мать. Как твоя Хранительница. Как твоя каста.»

Лира чувствует, как кристаллы в короне матери сжимают её сознание — больно, как тиски, как обруч на голову, который затягивают.

— Я скажу. Но после этого я не твоя дочь.

«После этого ты будешь жива. А дочка — роскошь для мирного времени. Сейчас война. Сейчас нет дочек. Есть солдаты. Ты солдат. Ты поняла?»

Лира молчит. Сжимает челюсть. Кровь во рту — прикусила язык.

— Я солдат.

«Умница.»

IV

Храм Тишины

Тысяча просветлённых.

Старейшины в белых мантиях, расшитых серебром — каждый стежок ручная работа, каждый узор — история касты. Военачальники с кристаллами в нагрудных знаках — размер имеет значение. Жрецы с выбритыми головами и пустыми глазами — они отказались от личности, чтобы лучше слышать богов.

Лира сидела в первом ряду. Чувствовала на себе взгляды — не глазами, сознанием. Её сканировали, прощупывали, искали слабость, искали трещину, искали ложь. Тысяча телепатов одновременно — это как тысяча игл, втыкающихся в мозг.

Мать поднялась на трибуну. Кристаллы в короне засветились фиолетовым — ярко, как солнце. Все стихли. Даже мысли перестали течь.

— Вчера мы потеряли брата. Семьдесят три просветлённых погибли при бомбардировке Нижних Садов. Среди них — мой кузен. Мой кровный брат. Технари убили его. Технари убили мою семью. Технари убьют всех нас, если мы не объединимся.

Храм загудел. Тысяча просветлённых начали транслировать гнев.

Лира почувствовала, как её сознание начинает сдавливать — чужая эмоция, чужая боль, чужое желание убивать. Ей хотелось плакать. Ей хотелось бежать. Ей хотелось кричать: «Я не хочу этого чувствовать!»

Но она сидела. Молчала.

— Сегодня мы выжжем из себя сомнения. Станем единым кулаком. Единым сознанием. Единой волей. Моя дочь покажет нам путь.

Лира замерла. Сердце пропустило удар.

— Ты была вчера на разведке в Нижних Куполах. Видела технаря. Видела его слабость. Расскажи. Всем. Без страха.

Она открыла рот.

Воздух в лёгких стал тяжёлым, как вода. Как вязкая смола. Как чужая ненависть, которую она не хотела вдыхать.

Тысяча пар глаз. Тысяча сканеров.

— Я видела технаря, — её голос дрожит. — Он… пытался украсть код доступа к системам водоснабжения. Я вошла в его сознание. Он думал о матери. Я показала ему её лицо. Он заплакал. Громко. Как ребёнок. Потом убежал. И бросил оружие.

Ложь жжёт горло. Как кислота. Как пламя. Кристаллы тускнеют. Лира чувствует, как её резонанс — внутренний свет, который видят все просветлённые — падает с 82% до 60. Потом до 58. Потом до 55.

«Фальшь?» — проносится мысль среди старейшин. Острая, как лезвие.

«Чисто. Слишком чисто».

«Странно. Почему она не входит в детали?»

«Она дочь Хранительницы. Доверяем».

Никто не проверяет глубже. Никто не хочет знать правду. Правда — это боль. Правда — это ответственность. Правда — это конец войны. А война — это бизнес.

Мать кладёт руку на плечо Лиры. Тёплую, сухую, властную.

— Видите? Даже калека может победить технаря. Даже слабая может быть сильной. Даже изгой может стать героем.

Зал взрывается аплодисментами.

Мыслями. Одобрением. Облегчением.

Лира смотрит на мать. В её глазах — облегчение. И холод. И торжество.

Она победила.

V

Церемония закончилась через час.

Лира не помнила, как её вывезли из Храма. Как кристаллы пели гимны — высокие, чистые ноты, от которых закладывает уши. Как она повторяла ритуальные фразы вслед за жрецами — слова, в которые не верила.

Помнила только одну цифру: резонанс упал до 52%. Второй раз солгать она уже не сможет. Свет погаснет. И она станет обычным человеком. Без памяти, без дара, без будущего.

Она пришла в себя в своих покоях. Кресло замерло у окна. Внизу, где-то глубоко, копошились Нижние Купола. Технари. Они жили под землёй, в темноте, в грязи. Они не видели неба. Не чувствовали цветов. Не слышали пения кристаллов.

«Они могут врать свободно, — подумала Лира. — Не горят изнутри. Не теряют свет. Может, они счастливее? Может, ложь — это свобода?»

Кристалл на запястье мигнул. Сообщение от матери. Не мысль — текстом. Мать не хотела, чтобы кто-то перехватил, прочитал, узнал.

«Ты сделала правильно. В 22:00 — вылет в Серую зону. Рекогносцировка. Никто не должен знать, что это изгнание. Ты солгала один раз — сможешь и второй. Там нет свидетелей. Там нет правды. Только ты и пустота. Не возвращайся, пока я не скажу. Или не возвращайся никогда. Мне всё равно.»

Лира читала сообщение пять минут. Потом её вырвало в цветочный горшок.

Розы, подаренные кузеном три года назад, завяли за секунду.

Лира вытерла губы. Посмотрела на свои бесполезные ноги.

— Хорошо, мама. Я улечу. И, может быть, не вернусь. Ты этого хотела. С рождения.

I

Кайден поймал её за секунду до удара.

Экзоскелет взвыл — низко, басовито, как раненый зверь. Принимал вес. Сто килограммов? Восемьдесят? Она падала с полутора земных G — достаточно, чтобы превратить хрупкие кости просветлённой в пыль, в труху, в воспоминания.

Он перехватил её неловко — левая рука не слушалась, экзоскелет разрядился на половину. Подвернул запястье. Пластины экзоскелета впились в живое мясо, разодрали кожу до крови.

— Ты… тяжёлая, — выдавил он, пытаясь выровнять дыхание. Экзоскелет пищит аварией. Красная лампочка мигает: «Перегрузка. Перегрузка. Отключение через 10 секунд».

— Отпусти, — её голос дрожит. И вдруг становится твёрдым. Приказным. — Отпусти, я сказала.

— Упадёшь.

— Всё равно. Ты не мой спасатель.

— Я никто. Поэтому могу спасать кого хочу.

Он не отпускает. Смотрит на её ноги — болтаются, как у тряпичной куклы. Тонкие, бледные, почти прозрачные. Туфли белые — на левой развязалась ленточка.

— Давно?

— Что — давно?

— Ноги.

— С рождения. У нас это произносят почти с поздравлением: резонанс выше восьмидесяти, тело можно списать. Плата за силу. Так говорят врачи. Так удобнее матерям.

— Живёшь так?

— Лечу. — Она пытается пошевелить пальцами ног. Ни одного. Ни на миллиметр. — Ты всегда такой любезный или только с парализованными?

— Ты первая просветлённая, в чьей голове я не слышу ненависти. Обычно они злые. Или испуганные. Или и то и другое. Ты — нет. В тебе пустота.

— Пустота — это не комплимент.

— Я не собирался делать комплимент врагу.

— Я тебе враг? — она поднимает глаза. Голубые, с красными прожилками от напряжения. — Ты меня знаешь три минуты. Может, я убила сотню технарей. Может, я лично пытала твоего отца. Ты не знаешь.

— Я знаю, что ты солгала сегодня. В первый раз в жизни. И твой свет погас наполовину.

Она замирает. Пульс учащается.

— Откуда…

— Я слышу. Ты кричала мыслями: «мама, зачем ты заставляешь меня врать?»

— Не читай мои мысли!

— Я не читаю. Они сами лезут. Как будто вы кричите в пустоту, а я стою рядом. И вы не знаете, что кто-то слышит.

— Заткнись.

— Не могу.

— Тогда хотя бы перестань на меня так смотреть.

— Как?

— Как будто я уже умерла.

Он молчит. Смотрит на её лицо — бледное, с тонкими губами, с веснушками на носу, которых она стесняется.

— Ты не умерла. Ты боишься. Это не одно и то же.

II

— Почини кресло, — говорит она, отворачиваясь. Смотрит в серое небо, где нет ни облаков, ни солнца, ничего.

— Зачем?

— Улечу. Вернусь в свои Сады. Буду сидеть на крыльце и ждать, пока война кончится. Или не кончится. Какая разница.

— Серая зона на сто километров в любом направлении. Кристаллов нет в радиусе пятидесяти километров. Энергия не восстанавливается. Даже если починю кресло — не хватит энергии даже на десять километров.

— Откуда знаешь? Ты здесь впервые.

— Три года вынимаю кристаллы из ваших голов. Знаю о вашей технике больше, чем вы сами. Знаю, что кристалл живёт три часа без подзарядки. Знаю, что в Серой зоне нет кристаллов — их выжгло при активации Эфира тридцать пять лет назад. Знаю, что ты умрёшь здесь. Через три дня. От голода или от Шёпотов. Какая разница.

— Ты всегда такой оптимист?

— Я технарь. Мы не оптимисты. Мы реалисты. Оптимисты живут на верхних островах.

Она смотрит на подлокотник кресла. Гладит его пальцами. Тот отвечает тусклой вспышкой — последняя капля энергии.

— Меня сослала мать, — тихо говорит она. — За то, что я живу. У неё новая дочь. Здоровая. Сильная. С даром 90%. Ей не нужна калека.

— Меня тоже сослали.

— Ты не похож на предателя.

— А ты не похожа на шпиона.

— Я не шпион. Я калека, которую мать стыдится.

— А я чистильщик, который плачет над трупами. И мой генерал боится, что я слишком чувствительный для войны.

— Мы оба не подходим.

— Хорошая пара.

Кайден садится на корточки. Земля под ногами — серая, как пепел.

— Три часа. Починю. Как смогу.

Он снимает перчатки. Руки грязные — под ногтями засохшая кровь, на пальцах шрамы от скальпеля, от игл, от жизни. Начинает разбирать экзоскелет — откручивает пластины, вытаскивает провода, достаёт паяльник из рюкзака.

— Ты уничтожаешь свою руку, — замечает она. — Экзоскелет — это твоя левая рука. Без него ты не сможешь работать.

— Бывало хуже. Однажды мне оторвало два пальца на правой. Пришили. Почти не видно шрамов.

— Ты был женат?

— Что?

— Или девушка. Парень. Не важно. Ты так аккуратно с хрупкими вещами. Так бережно. Как будто боишься сломать.

Кайден замирает. Паяльник зависает в воздухе. Олово капает на серую землю.

— Сестра. Умерла в восемь лет. Сердце. Врождённый порок. Я пытался собрать клапан из запчастей. Достал чертежи у старьёвщика. Спаял за три ночи. Не успел. Она умерла за час до того, как я закончил.

— Мне жаль.

— Просветлённые не жалеют технарей. Так говорит генерал. Так говорит мать. Так говорит каждый второй житель Нижних Куполов.

— Я уже не совсем просветлённая. Я изгнанница. У меня нет касты.

— Тогда что у тебя есть?

Она смотрит на свои бесполезные ноги. На бледную кожу. На туфли с развязанной ленточкой.

— Только это кресло. И ты. Пока починишь. А потом — пустота.

— Пустота — это не так страшно. Страшно, когда пустота начинает говорить.

III

Кайден закончил через час.

Кресло зажужжало — слабо, неуверенно, но зажужжало. Засветилось тускло-фиолетовым — как последняя искра в умирающем костре.

— Энергии на три часа. Не выше ста метров. Лети. На запад. Там, говорят, есть вода. Может быть, люди. Может быть, жизнь.

Он отвернулся. Пошёл прочь. Хромал — левая рука висела плетью после того, как он отключил экзоскелет. Сделал три шага. Пять. Десять.

— Стой! — крикнула Лира. Громко. Так, что эхо разнесло по равнине.

Он остановился. Не обернулся.

— Возьми меня. С собой.

— Зачем?

— Один умрёшь. И я не хочу быть одна. Три часа — это мало. А умирать в одиночестве — это много. Слишком много.

Он медленно поворачивается.

Смотрит на неё. На кресло. На серую землю.

— Ты просишь помощи у чистильщика трупов? У человека, который вскрывал твоих родственников? У убийцы?

— Я прошу помощи у того, кто сломал свою единственную рабочую руку, чиня кресло калеки. Не за деньги. Не за еду. Не за секс. Просто потому, что я попросила.

— Откуда ты знаешь, что я не убью тебя во сне?

— Откуда ты знаешь, что я не убью тебя первой? У меня нет ног, но есть голос и есть мысли. Я могу заставить тебя уснуть и не проснуться.

Кайден усмехается. Впервые за долгое время — не горько, не вымученно. Просто — усмехается.

— Договорились. Не убивай меня. Я не убью тебя.

— Три часа. Не найдём убежище — умрём.

— Тогда умрём.

Она протягивает руку. Белую, тонкую, дрожащую от холода и страха.

Он берёт. Её ладонь холодная, как лёд. Пальцы тонкие, как ветки.

— Держись.

— И так крепко.

— Нет. — Она берёт его руки и обводит вокруг своей талии. Талия узкая — он может обхватить её одной рукой. — Так. Чтобы не упасть. Чтобы чувствовать, что я живая.

Он замирает на секунду. Его ладони на её талии. Её руки на его плечах. Её дыхание — у его лица.

— Ты уверена?

— Я не была уверена ни разу в жизни. Ни в матери. Ни в касте. Ни в себе. Но выбора нет. Или ты, или смерть. Я выбираю тебя. Не потому, что ты лучший. Потому что ты — единственный.

— Тогда держись крепче.

Они взлетают.

Кресло вздрагивает, поднимается в воздух — медленно, неуверенно, как больная птица. Серая зона расстилается внизу — бесконечная, пустая, равнодушная.