Пир победителей

Маруся готовила под сильным вдохновением, но оно часто накатывало на неё, и, забыв про все дела, она бросалась месить тесто, крушить начинку, лепить пироги, пирожки и пельмени самой разнообразной, порой причудливой, внешности. В первые годы совместной жизни Павла Ивановича раздражало, что она могла ринуться к стряпне, забыв снять красивое парадное платье, испачкать его в муке, заляпать тестом или хуже того, каким-нибудь соусом.

Да, Драчёв был дотошный аккуратист, при постоянном множестве дел его письменный стол никогда не бывал завален бумагами, как у некоторых, типа, так занят, что не могу навести на столе порядок. Снимая с себя одежду, он всегда вешал её в шкаф, следя, чтобы ни единой морщинки и складочки, брюки ложились штаниной на штанину в точном попадании одна поверх другой.

В отличие от мужа, Маруся могла раздеться и бросить платье и чулки на спинку стула, а они ещё и свалятся на пол. И долгое время его эта безалаберность раздражала:

– Чёрт знает что такое! Ведь ты же выпускница гимназии, отличница, и на службе всегда ответственный работник.

– Пожалуйста, без занудства, – решительно, но не злобно, отмахивалась жена.

И однажды он понял, что любит её в том числе и за те случайные недостатки, которые порой бесили его. И если бы она вдруг исправилась, ему тоже пришлось бы перестраиваться под неё новую. Нет, сказал он себе, настоящая любовь, это когда ты любишь в человеке всё, даже то, что должно вызывать недовольство. Ну, конечно, не когда тебе изменяют или тебя не ценят, не любят. Или в магазине тайком приворовывают. Стоп! А если бы Маша тайком приворовывала? Вот тут задумаешься. Но она, слава богу, не приворовывала, не расхищала социалистическую собственность, не шпионила в пользу Японии и вообще являлась образцовой гражданкой СССР, женой и матерью. А небрежность и домашняя безалаберность – такой пустяк по сравнению с настоящими грехами.

Запах Марусиных пельменей продолжал преследовать его, томил обоняние, сидя в носу, как лазутчик из счастливого довоенного мира, вызывал слюну. И глядя из окна своего кабинета на марширующие по Красной площади полки, он видел в них ряды сибирских пельменей, добротных, вылепленных умелой рукой жены. Снежок белил сметанкой будёновки, фуражки, шапки и края касок, воротники и плечи. Бойцы шли в новеньких с иголочки шинелях, коими в полном достатке обеспечило их его ведомство, и ему есть, чем гордиться.

Он предложил идею бросить клич в газетах и по радио, чтобы помимо фабричного организовать индивидуальный пошив на дому – москвичи и москвички приходили по обозначенным адресам, брали лекалы, материал, пошивочный инструмент, шили обмундирование, приносили его и получали заработанные деньги. Поначалу ручеёк слабенький, но быстро набирал силу, превращаясь в ручей, а там, глядишь, и в реку.

Накануне праздника Красную площадь освободили от оков маскировки, взору Павла Ивановича открылся во всей красе и Василий Блаженный, и засияли надраенные Минин с Пожарским, изгнавшие из Москвы поляков и украинцев. О поляках в учебниках и научных статьях говорилось много, в позапрошлом году фильм сняли «Минин и Пожарский», где тоже враги – только ляхи. Про то, что украинцев в польских рядах было больше, чем поляков, не упоминалось, поскольку Ленин после революции создал отдельную украинскую республику, отдав богатейшие природными ископаемыми восточные области Новороссии. Да и Сталин с умилением слушал украинские песни, коих, как говорят, в его личной фонотеке насчитывалось чуть ли не треть. Ну да ладно, теперь украинцы, особенно из восточных областей, доблестно сражались против гитлеровцев.

Распакованные пятиконечные звёзды кремлёвских башен снова зажглись в небе над Москвой. Мавзолей из фальшивого дома вновь стал усыпальницей Ленина с трибуной для руководителей страны. На брусчатке ещё не стёрлись нарисованные зелёные крыши домов, которые с воздуха создавали иллюзию сплошной застройки.

Командующие ПВО и ВВС обещали не допустить немецкие самолёты в небо над Москвой, а метеослужба пророчествовала о снежной буре, которая не даст им даже взлететь.

Когда стемнело, Давыдов вошёл в кабинет Драчёва и приказал:

– Одевайтесь, Павел Иванович, едем. Награды!

Куда, зачем, он в таких случаях давно привык не спрашивать у начальства. Надел китель с наградами и проследовал за своим начальником. Выйдя из ГИУ, над Красной площадью он увидел удивительную луну в ореоле светлого круга. Подобное ему уже доводилось наблюдать в Сибири накануне взятия Красноярска. И перед взятием Иркутска тоже, только не вокруг луны, а вокруг солнца.

– Это гало, – сказал он теперь. – Доброе знамение.

На машине Давыдова поехали по улице Горького.

– Гало? – спросил Пётр Данилович.

– Да, – кивнул Павел Иванович. – Редкое оптическое атмосферное явление. Для меня всегда было предвестником победы.

– Это хорошо, – сказал Давыдов. Подумал и добавил: – Только немцы его тоже видят. Что скажете, для них это тоже предвестник победы?

– Нет, – решительно возразил Драчёв. – Для них это знак беды.

– Ну, коли так, то пусть, – засмеялся главный интендант.

Доехали до Белорусского вокзала, вышли, направились к входу в метро. Днём стояла теплынь, а сейчас начало подмораживать. Павел Иванович давно догадался, куда они направляются, слух о торжественном заседании в канун Великого Октября через какую-то трещинку да просочился. У входа в метро милиционер проверил документы, а Давыдов ещё показал ему два билета, после чего тот вежливо козырнул. В вестибюле метро повторилось то же самое с другим милиционером. Спустились по эскалатору вниз, где встретились с третьим милиционером. Внимательно рассмотрев билеты, он проводил двух генерал-майоров в вагон, где уже изрядно толпились разные военные чины, в основном полковники и генералы, но мало знакомые. Все в орденах и медалях.