- -
- 100%
- +
– А скоро?
– Через неделю. Достанешь к этому сроку мороженое и всё для пельменей, останусь.
– Расшибусь, но достану! – поклялся он. – Нам теперь во всём станет везти, как с этими билетами.
И вот спустя восемнадцать лет после того волшебного дня их знакомства, Драчёв, теперь уже не комбат, а генерал-майор, лично отправился во Дворец культура имени Куйбышева, где купил четыре билета на «Севильского цирюльника», чтобы вечером пойти туда с женой и дочерьми. Если, конечно, получится, потому что дел у него в Самаре-городке по горло. И сейчас нужно спешить. От гигантского Дворца культуры на Куйбышевской площади он рванул на Пионерскую улицу, где временно селились многие генеральские семьи. С замиранием сердца взбежал по лестнице, нажал на дверной звонок, ну же! Ему открыла не Маруся.
– Здравствуйте, Екатерина Васильевна! – поздоровался он с женой генерал-майора Василевского. – Привет, Игорёк! – кинул стоящему у неё за спиной шестилетнему сынку.
– Заходите, Павел Иванович, – впустила Драчёва жена Василевского. – А ваших нету. Сегодня утром уехали.
– Куда?!
– Так их дальше эвакуировали. В Новосибирск.
– Прямо вот так, сегодня утром?!
– Вот так, – улыбнулась Екатерина Васильевна. – А вы разве предупреждали их о своём приезде?
– Хотел сюрприз сделать…
– Зачем же! Так бы они на сутки бы задержались. Ради встречи-то.
– Осёл.
– Уж извините, но выходит так.
Он грустно рассмеялся. Она тоже.
– Да вы проходите, я вас чаем…
– Некогда, Екатерина Васильевна. Я вот, – он достал из кармана билеты, – на «Севильского цирюльника»… Может, вы сходите? Или ещё кому-то отдайте.
– Хорошо, куда деваться, пристрою. – Жена Василевского взяла ставшие ненужными для семьи Драчёвых бумажки. – Жалко, Александра Васильевича нет, он обожает театр.
– Вы представляете, я когда с Марусей в Омске познакомился, мы впервые в театр ходили на «Женитьбу Фигаро», а тут снова Фигаро… Такие вот дела. Ну, до свидания! Спасибо за чай, что предложили.
Он поспешил в здание на улице Куйбышева, где его ждал пакет от Давыдова с пометкой «Совершенно секретно». Вскрыв его и прочитав приказ, Павел Иванович присвистнул:
– Мать честная!
В приказе говорилось, что Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение о проведении 7 ноября в Куйбышеве военного парада, и от Драчёва требовалось тщательно проверить оснащение войск для данного важного мероприятия.
– А ты говоришь, Фигаро… – покачал головой Павел Иванович.
Вскоре его вызвал к себе маршал Ворошилов, с недавнего времени занимавший должность представителя Ставки по формированию войск. На фронте Климент Ефремович оказался военачальником устаревшим, совершил немало ошибок, а посему теперь его перевели на эту должность и поселили в Куйбышеве.
– На нас возлагается чрезвычайно важное задание, – сказал он Драчёву. – Мы должны провести образцово-показательный парад. Сейчас здесь, в Самаре, располагаются эвакуированные из Москвы иностранные посольства и дипломатические миссии. А значит, параду придаётся важнейшее политическое значение. Наши союзники разуверились в возможностях Красной армии остановить германца и могут свернуть помощь, и без того скудную. Они должны увидеть, что из Сибири поступают свежие полки, которые пойдут на защиту столицы. Должны увидеть мощь Красной армии. Не менее важно, чтобы эту мощь увидели представители колеблющихся стран. Турки и япошки готовы вступить в войну на стороне Гитлера, но до сих пор не решаются. Ждут, сволочи, когда немец свернёт нам шею, чтобы тогда уже наверняка наброситься.
– Туркам Ататюрк завещал не воевать с Советской Россией в благодарность за то, что Ленин поддержал их в войне против Греции.
– Начхать им на Ататюрка! Он уже три года как в могиле. Если, не дай бог, нашу страну начнут рвать на куски шакалы, думаешь, турки в сторонке останутся?
– Думаю, нет, – вздохнул Драчёв.
– Конечно нет, – сказал Ворошилов. – И мы своим парадом должны показать, что падальщики пускай пока посидят в сторонке. Нам сейчас приходится держать в Закавказье и на Дальнем Востоке значительные контингенты на случай вступления против нас в войну Турции и Японии. Короче, тебе поручается обеспечить полки, участвующие в параде, новым добротным обмундированием. Обеспечить подвоз питания. Чтобы наши воины выглядели сытыми орлами, а не голодными задохликами. Я буду лично отбирать воинские части и сообщать тебе об их особенностях и количестве. О твоих способностях я наслышан. Говорят, ты чудеса вытворяешь, из-под земли можешь достать всё, что надо. Так?
– Из-под земли, товарищ маршал Советского Союза, добывают нефть, уголь, другие полезные ископаемые. Но они не мне подчиняются. Задание я понял. Выполню.
– Смотри! – И маршал строго глянул на генерал-майора. – Если облажаешься, не обессудь. По всей строгости. Слыхал такое выражение «облажаться»?
– Слыхал. Ещё в прошлом веке торгаши, если плохой товар подсовывали…
Стало обидно, что Ворошилов ему угрожает, но вида не подал, спокойно попрощался и отправился заниматься новыми трудными делами.
Главная задача – шинели. На то количество личного состава, которое выписывал Ворошилов, их не хватало. Двадцать пять тысяч человек. Но просить маршала уменьшить число участников значило расписаться в своём бессилии.
Эх ты, шинель однобортная из сукна серого цвета, принятая ещё в 1926 году, сколько тебя сгорело во время летнего стремительного отступления, когда приходилось со слезами на глазах жечь склады! Сколько тебя ушло осенью в плен к немцам! Если думать об этом, головная боль никогда не пройдёт. А голова у генерал-майора Драчёва всё чаще и чаще болела в последние месяцы. Вместо жены при нём теперь постоянно находилась новая подруга – товарищ Гипертония. Иной раз так заболит, что, кажется, мозг вот-вот лопнет. Хотите расстрелять? Расстреливайте. Прямо сейчас, только, пожалуйста, вот сюда, в голову, где сидит эта боль!
Лет до тридцати он знать не знал, что такое болезни. Голод – да, холод – да, но даже простуда его не брала. Худенький, жилистый, подвижный. Такие редко болеют. Бегал, плавал лучше всех…
Счастливейшее воспоминание – как они с Марусей купались в лучах заката в Иртыше, как потом он провожал её в общежитие работников железнодорожных мастерских, где временно размещалась часть самоделов. У входа она, наконец, вернула ему будёновку:
– Держи, а то тебя начальство заругает.
А на следующий день в здании под Крылатым Гением они смотрели «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Спектакль оказался весьма посредственным, большинство актёров играли слабо, без той живости, которую подразумевал для них Бомарше, но постепенно текст пьесы возобладал над его исполнением, даже актёры ближе к концу ожили, и когда всё кончилось, зал бурно аплодировал, и труппе дали аж целых пять занавесов.
– Занавесы – это сколько раз после спектакля зрители рукоплесканиями вызывают актёров кланяться, – пояснила Маруся.
Они уже шли по ночному Омску под руку.
– Тебе что больше всего понравилось? – спросил Павел.
– То, что Фигаро оказался в такой ситуации за свои прежние грехи. Раньше я как-то не осознавала, что он поставлял графу Альмавива девушек. А тебе что понравилось?
– Когда Сюзанна сказала: «Боже, как глупы бывают умные люди!»
– А что не понравилось?
– Всё.
– То есть как это?
– Актёрам уже за сорок, а играют жениха и невесту. Графине вообще под восемьдесят. И ещё я терпеть не могу, когда мужчина играет женщину или женщина – мужчину.
– Ну да, Керубино играла девушка. А я читала, что раньше все актёры были мужчинами, женщинам категорически запрещалось играть на театре.
– Ага. Даже Офелию и Дездемону играли юноши.
– И всё-таки, хоть труппа и не сильная, но пьеса Бомарше просто прелесть.
– И сейчас даже актуальная. Напоминает о том, как в прежние времена господа могли распоряжаться судьбами своих слуг. Это право первой брачной ночи – просто жуть какая-то.
– Интересно, в России такое существовало?
– Существовало. Во времена крепостного права.
– А ты знаешь, что значит имя Фигаро?
– Это прозвище. Так называлась в Испании короткая курточка, в которой он щеголяет. Кстати, а по имени графа Альмавива во времена Пушкина назвали плащ без рукавов. Что ты так смотришь? Я ведь интендант, мне читать про всякие вещи всё интересно.
– А мне с тобой интересно.
Когда они прощались у дверей её общежития, вновь не хотелось расставаться, и договорились завтра опять встретиться. А завтра выяснилось, что комнаты самоделам больше не выделяют, надо съезжать. Ей предстояло возвращение в Иркутск к родителям, и это известие убивало обоих наповал.
– Слушай! – осенило Павла. – А ты пишущей машинкой владеешь?
– Ещё как! – ответила Маруся. – Нас в гимназии хорошо научили.
– Нам в штабе СибВО нужна одна дактилошка.
– Смешное слово, – обрадовалась она. – Так до революции машинисток называли. А где жить?
– У меня комната в коммуналке. Обещаю не приставать. Я на полу, ты – на кровати.
– Точно обещаешь?
– Клянусь мировой революцией!
– Ну, если только мировой…
– Согласна?
– Согласна, ладно.
– Уж очень мне не хочется расставаться с тобой, гимназистка Буранова.
– А мне с тобой, комбат Драчёв.
И он устроил её. И на работу машинисткой, и жить с ним в одной комнате. А уж как у них всё соединилось – это оставим в тайне, как в песне про коробейников:
Знает только рожь высокая,Как поладили они.Распрямись ты, рожь высокая,Тайну свято сохрани.И про её день рождения он сдержал слово – где-то раздобыл и муки, и немного мяса, и даже мороженого с викторией, получился 19 июля праздник с пельменями.
А не прошло трёх месяцев, и 8 октября они поставили свои подписи как муж и жена, да не где-нибудь, а в том самом особняке купца Батюшкина, бывшей резиденции Колчака, где теперь размещался главный городской ЗАГС. Подходя к роскошному зданию, невеста сказала:
– Ну, жених, давай, штурмуй это здание во второй раз.
И он, ведя её под руку, пошёл на штурм. В зале бракосочетаний всё прошло просто. Одноногий ветеран зачитал им договор:
– Драчёв Павел Иванович и Буранова Мария Павловна вступают в союз по взаимному согласию и обязуются жить честно, воспитывая детей честными гражданами Союза Советских Социалистических Республик. – При этом он показал на стоящий между ним и брачующимися стол, покрытый красной скатертью, словно этот стол олицетворял собой всё огромное пространство страны, признанной к тому времени лишь шестью государствами в мире – Турцией, Ираном, Афганистаном, Монголией, Польшей и Финляндией. И Павел Иванович действительно видел, что перед ним не стол, а вся великая Россия, ставшая СССР, за которую он сражался, и перед которой сейчас обязуется «честно любить жену и воспитывать честных детей». И ему нравилось, что в предлагаемой официальной формулировке во главе угла ставилась честность, а не идеалы марксизма.
– Ну вот, Фигаро, твоя Сюзанна стала тебе женой, – со смехом сказала Мария, когда они вышли из отдела бракосочетаний и двинулись к берегу Иртыша под шелест падающих листьев.
Сколько-то шинелей для парада в Куйбышеве ему удалось найти, но не хватало полутора тысяч.
– Предлагаю следующее, – докладывал он на третий день Ворошилову, – куртка ватная образца 25 августа 1941 года, приказ наркома обороны СССР за номером 283. В условиях наступивших холодов пользуется успехом бойцов на передовой. Изготавливается из трико-диагонали меланжевой водоупорной пропитки цвета хаки. Удобна в обращении, стояче-отложной воротник легко застёгивается на металлический крючок и петлю. В отличие от образца тридцать пятого года, имеет более плотное наполнение, и если ту носили под шинелью, новая вполне заменяет шинель. Их так и выдают – либо шинель, либо куртку. И многие бойцы охотнее выбирают ватник. Шутники говорят: «Это не ватник, а воеватник».
– Сам придумал? – усмехнулся Ворошилов, но Драчёв не ответил, продолжил:
– По поясу застёгивается ремнём. Штаны тоже ватные, стёганные параллельными строчками. Застёгиваются на четыре пуговицы. На поясе имеют шлёвки для ремня, внизу штанин пришиты утягивающие штрипки, благодаря чему штанины схватывают портянку и легко окунаются в сапог.
– И ты что, хочешь иностранцев удивить нашими новыми ватниками? – с недоверием отнёсся к докладу маршал.
– А мы сделаем так, – не смутился тоном начальника генерал-майор. – Первые полки у нас пойдут в новых шинелях, чин-чинарём, в касках и с пистолет-пулемётами наперевес, с винтовками. А дальше – два варианта. Первый: чтобы в глубине рядов шли бойцы в ватниках, их и не заметят. Второй: пусть полторы тысячи пройдут в ватниках, и про них объявить, что это отдельные мобильные части. Какой, по-вашему, лучший?
– Оба дрянь, – поморщился Климент Ефремович. – То, что ты мне рассказал про достоинства ватников, я в целом знаю. И если какие-то бойцы выбирают их вместо шинелей, пусть. Кому как удобнее воевать. Но для парада… Несолидно, генерал-майор. А говорили, ты всё можешь. Где хочешь, штрипка, но достань мне недостающее количество новых хороших шинелей!
Драчёв разозлился: ты бы лучше воевал на Северо-Западе и на Ленинградском фронте, тогда и шинелей было бы в достатке. Но никак своей злости не проявил:
– Слушаюсь, товарищ маршал!
Покинув кабинет Ворошилова, с грустью подумал о том, как не хочется пускать себе пулю в лоб лишь из-за того, что этот упрямец не согласился на ватники. Почему танкисты могут выступать в своих комбинезонах, а не в шинелях, а его предложение о спецподразделениях в ватных куртках отвергнуто? Как там в шуточном стишке? – «Всё в порядке, лук на грядке, Ворошилов на лошадке». Ещё штрипкой его обозвал…
Тут Драчёв вспомнил про своего французского сослуживца и решил навестить его, прежде чем сведёт счёты с жизнью. От Куйбышева до Невской десять минут на автомобиле, и вот генерал-майор уже в больничном коридоре с накинутым на плечи больничным халатом.
– Здесь ваш Арбузов, извольте видеть, – провела его медсестра в палату.
В углу у окна скорбно лежал он – повар Василий Арбузов и с полнейшим равнодушием взирал на явившегося гостя.
– Здравствуй, Василий Артамонович, – обратился к нему генерал-майор. – Что, брат, не узнаёшь?
– Лицо вроде знакомое, – вялым голосом отозвался тот.
– Старший унтер-офицер Драчёв. Теперь, как видишь, генерал-майор.
– Драчёв? – немного ожил Арбузов и приподнялся, чтобы внимательнее разглядеть. – Как же, как же… Павел?
– Павел. Неужто изменился?
– Да нет, – наконец, улыбнулся Арбузов. – Такой же. В генеральской форме только неприлично.
– Неприлично?
– Я хотел сказать: непривычно. Прости, товарищ генерал, нога разболелась, сил никаких.
– Вот оно что… А говорили, ты уже почти вылечился.
– Почти да не почти. Опять воспалилась. Оттяпают они мне ногу по самое колено, вот что.
– Не оттяпают. Я прикажу. Ты извини меня, старый товарищ. Времени совсем нет, работой тут загружен. Я теперь заместитель главного интенданта Красной армии. Сам понимаешь.
– Большая шишка.
– Когда ты окончательно вылечишься, хочу тебя в Москву зазвать. В нашем управлении такой повар до зарезу нужен.
– Ежели вылечусь, товарищ генерал-майор, я обратно на фронт проситься буду. Без меня кто там моих ребят вкусно накормит?
– Ну, это мы ещё поглядим. – И Драчёв похлопал Арбузова по плечу. – Давай лечись, дорогой. Главное, что я тебя нашёл, повидались…
В коридоре врач сказал:
– Скорее всего, придётся. Арбузов всегда такой весёлый, такой балагур, на кухне произвёл революцию. В хорошем смысле. А сейчас видали, какой поблёкший. Ничего не можем поделать, кровоток не восстанавливается, нижнюю конечность придётся ниже колена отнять. Завтра операция.
– Жаль, – огорчился Павел Иванович. Что за день у него сегодня нескладный! Он написал записку: – Вот адрес. Пишите мне о том, как он будет. Мы с ним давние сослуживцы. Я его впервые после семнадцатого года нашёл. Четверть века… Если ампутируете ногу, я его обязательно к себе в Москву возьму.
И Повелеваныч отправился снова на улицу Куйбышева. Печально входил в кабинет, отведённый для руководства интендантского управления.
– Товарищ генерал-майор! «Красный Перекоп»! – радостно встретил его Белоусов.
Не сразу и дошло, в чём причина радости.
– Неужели?
– Тысяча четыреста шестьдесят пять новейших шинелей. Баржа из Ярославля только что отправлена. Вот сообщение.
– Откуда и не ждали… – дрожащей рукой взял телеграмму Драчёв. – И правда.
Счастливчик же ты, Повелеваныч! А сразу надо было навестить Арбузова. И семья оказалась бы на месте, и всех этих мучений не было бы, и о пуле в лоб не пришлось бы помышлять.
Через полчаса он уже докладывал Ворошилову.
– Ну вот, а ты: ватники, ватники… Сам ты ватник! Молодец, генерал-майор, я твоё усердие отмечу перед Верховным. Стало быть, теперь у нас во всём порядок?
– Во всём, товарищ маршал Советского Союза.
– Трибунал может отдыхать?
– Вполне себе может.
А когда он вернулся к Белоусову, тот вручил ему новую телеграмму. И вид у Василия Федотовича оказался не такой радостный.
– Что? Баржа затонула?!
– Нет, это от Давыдова.
Вскрыв телеграмму, генерал-майор прочёл: «Срочно возвращайтесь Москву».
– Что? – спросил Белоусов.
– Фигаро здесь, Фигаро там, – вздохнул в ответ Повелеваныч.
Глава десятая
Совещание на Старой площади
Поезд из Куйбышева прибыл на Казанский вокзал вечером в половине пятого. Генерала Драчёва встречала «эмка» с тем же номером, что и раньше, да вот водитель другой, незнакомый. Лет шестидесяти, с пузиком. Приветливым голосом сказал:
– Садитесь, товарищ генерал-майор, теперь я вас буду возить.
Павел Иванович сел, поехали.
– А что с Роговым?
– Убило его, товарищ генерал-майор. Бомбануло.
– Да вы что!
– Ужас, что творится! Бомбят нас беспощадно. Москвичи на убыль пошли. Хорошо, что не ночь, проскочим без приключений. Хотя сегодня в полдень одну фугаску бросил гад где-то на окраине.
– Чаще по ночам бомбят?
– И днём тоже, но в основном по ночам, суки. С вечера очереди к метро выстраиваются. Не зря товарищ Сталин такое метро для Москвы затеял – наилучшее бомбоубежище. Я раньше думал, на хера такие станции, как императорские дворцы, куда столько деньжищ укладывают? Зачем! А теперь вижу мудрость: людям приходится свои дома покидать, так хоть отсиживаются в богатых интельеврах. Всё не так тоскливо. Наилучшие места, конечно, в вагонах, там и теплее, и сиденья удобные для лёжки. Но в них пускают только детей с матерьми.
– Ну и правильно.
– Конечно. На платформах тоже в основном дети и женщины. Мужик пришёл – шагай в тоннель. А в тоннелях-то не так удобно, мрачно к тому же. Вот житуха настала!
– А что же зенитчики?
– Не сказать плохого, работают. Но ведь не боги.
Немецкие бомбардировщики впервые стали долетать до Москвы через месяц после начала войны. В ночь на 22 июля прошла первая сильная бомбардировка, продолжавшаяся более пяти часов, немцы осыпали Москву зажигательными бомбами и фугасами, прокатилась волна пожаров. И так время от времени повторялось весь август и сентябрь, чаще до Москвы не долетали, наша ПВО работала успешно, но раз в неделю они прорывались и бомбили. Москвичи признавались, что привыкли к бомбёжкам, которые стали частью их повседневной жизни. Следы разрушений старались как можно скорее ликвидировать, дабы не кололи глаза.
Когда в октябре Драчёв перебрался в Москву, все дни стояла тишина, а в ту неделю, что он провёл в Куйбышеве, опять участились бомбёжки.
– Как вас величать-то? – спросил Павел Иванович нового водителя.
– Гаврилыч, – ответил тот.
– А полностью?
– Кощеев Владимир Гаврилович. Но все зовут просто Гаврилычем или Кощеем, мне так привычнее, можете и вы тоже.
– Гаврилыч, так Гаврилыч, – кивнул Драчёв. – На Кощея вы не похожи.
– Зато он бессмертный, я поэтому только за, чтобы быть Кощеем.
– А почему не по Мясницкой? – удивился Павел Иванович.
– Там сейчас хрен проедешь, лучше мы по Бульварному и там по Горького. Заодно посмотрите, как их облагородили.
Под этим словом Кощей подразумевал мешки с песком, которыми за последние дни украсили фасады зданий во избежание попадания осколков. Впрочем, на улице Горького подобные украшения появились ещё в начале октября, и Павел Иванович их уже видел. Разве что теперь мешков с песком стало ещё больше.
Время от времени его взгляд цеплялся за покалеченные фасады домов.
– Это что, в последние дни?
– Так точно. До Куйбышева-то не долетают ещё?
– Нет пока. Так что Рогов? Как погиб?
– Ночью полез на крышу тушить зажигалку, да тут его и накрыло. Взрывной волной скинуло с крыши, вниз головой об асфальт.
– Жаль. Хороший был человек.
– Не то слово! Такие водилы, как он, на вес золота. Я тоже хороший, но он был лучше.
Напротив фасада здания Центрального телеграфа вглубь улицы Огарёва выстроилась длинная очередь к продовольственному магазину.
– Видать, что-то выбросили, – кивнул в сторону очереди Кощей, затормозив.
В следующее мгновение всё вокруг разрезал страшный свист, грохнул чудовищной силы взрыв, облако дыма заволокло пространство, а в окно «эмки» кто-то ударил чёрным дамским ботинком.
– Мать моя! – закричал Кощей. – Живы?
– Я жив, а вы?
– И я, кажись.
Гаврилыч пытался завести мотор, но машина замерла, как убитая. Дым стал рассеиваться, и генерал-майору предстало жуткое зрелище – стоячая очередь превратилась в лежачую, людей разметало по сторонам, кто-то ещё шевелился, другие лежали неподвижно. Драчёв открыл дверцу и вышел. Тут он увидел нижнюю часть женской ноги в чёрном ботинке, переступил через неё и направился к убитым и раненым. В основном тут лежали женщины – молодые, пожилые, старухи. Некоторых разорвало в клочья, кому-то оторвало руку или ногу. Он склонился над юношей лет пятнадцати, ещё живым, но кровь хлестала изо рта, и на глазах у генерал-майора парень скончался. Откуда ни возьмись появились санитары, выверенными движениями принялись проворно отыскивать раненых и уносить их в здание Центрального телеграфа, и лишь после этого запоздало завыла сирена.
Какая-то девушка встала из кучи тел и с удивлением посмотрела на Павла Ивановича.
– На мне ни царапинки, – сказала она, улыбнувшись, но тотчас упала на руки подбежавшего к ней санитара.
– Товарищ генерал, – сказал санитар, – ехали бы вы своей дорогой, мы тут без вас справимся.
– Да, да, голубчик, – пробормотал Драчёв, вдруг почувствовав себя Пьером Безуховым на Бородинском поле, и поспешил к «эмке», где его уже ругал Кощей, но при приближении начальника ругаться перестал:
– Да Павел Иваныч! Поехали же!
Вместо того чтобы двигаться дальше по Горького, водитель резко свернул в проезд Художественного театра и помчался по нему, едва не сбивая мечущихся прохожих. Сквозь противный вой сирены доносились удары других бомб, а когда «эмка» помчалась по Петровке, впереди раздался исполинский взрыв, дымом заволокло улицу, и Гаврилыч в отчаянии закричал:
– Малый театр!
Он затормозил, и тотчас рвануло ещё раз.
– Мать моя! И Большой тоже!
После того кошмара, что они видели у здания Центрального телеграфа, уничтожение двух главных московских театров не казалось чем-то невозможным.
– Проскочим, покуда они обратно сюда же не бомбанули, – рявкнул Кощей и медленно поехал прямо во мглу дыма и пыли. Напротив Малого театра уже можно было различить огромную воронку и несколько поваленных людей, но сам театр не пострадал, а памятник Островскому не сидел перед его входом не потому, что его уничтожила бомба, а поскольку его давно эвакуировали.
– А вот с Большим театром, похоже, дела хуже! – сказал Драчёв, высунувшись из окна автомобиля и глядя назад. Различить меру разрушения главного театра оперы и балета СССР не представлялось возможным, поскольку его облик сильно изменила маскировка, и фанеру этой маскировки теперь лизало ленивое пламя. – Кажется, прямо по фасаду ударило. Вон обломок колонны.
– Мне и ихний язык никогда не нравился, – зло произнёс Кощей, мучая машину по усеявшим дорогу кускам асфальта. – Швайн-квайн! Тьфу на вас!
– Всё-таки, не сработала маскировка, – тяжело вздохнул Павел Иванович.
– Давайте-ка мы в метро, – предложил водитель, выезжая к станции «Площадь Революции», в которую толпами вбегали люди. – Чёрт их не знает, ведь прорвались, черти, кабы не кабы, Красную площадь отутюжат.
– Нет, недалеко осталось, – отказался прятаться генерал-майор. – Едем в ГИУ.
– Как хотите, – проворчал Гаврилыч. – Погибнем, так не по моей вине.
И ещё через несколько минут «эмка» подкатила к зданию Второго дома Реввоенсовета. Венецианское окно встречало Павла Ивановича андреевским флагом – крест-накрест заклеенное бумажными полосками. Во время бомбёжек укреплённое таким образом стекло лучше выдерживает динамические нагрузки, а если и разбивается, то осколки не летят внутрь и не могут поранить находящихся в комнате. Когда-то андреевский флаг развевался на корме военных кораблей, после революции его запретили, и вот теперь он вернулся на окна советских граждан в виде этих бумажных полосок. Ещё с лета, как начали Москву бомбить, московские окна приняли на себя косой крест, а теперь ещё и здания в Кремле и вокруг Кремля перечеркнули свои стёкла.