Последний выживший самурай. Том 3
- -
- 100%
- +
На дело послали военных и отряд офицеров, вооружённых мечами. В их числе были Госэн Юма и Адзума Рокуити, больше известные как Хокусо и Утэна, – искусные фехтовальщики, не раз занимавшие высокие места в турнирах по кэндо. К тому же удалось подкупить того самого Кандзию Букоцу, потому никто и не сомневался: с ним перебьют всех.
Только вот в действительности всё вышло иначе. И военные, и полиция понесли огромные потери убитыми, а этот ублюдок Маэдзима со своими приспешниками ускользнул. А Адзума и Госэн… Выжившие говорили, что противник их зарубил без всяких усилий.
Букоцу тоже пропал без вести. На пепелище в Хамамацу его тела не нашли, похоже, успел сбежать. Такого головореза легко не испугать: наверняка сейчас зализывает раны и наслаждается кодоку.
– Если бы не Окубо, этот Маэдзима так и остался бы пустым местом.
Он всего лишь мелкая сошка. Никто не поверит ему, подумают – спятил после смерти Окубо, помешался на заговорах. Да даже сам Кавадзи, будучи в деле, не может отделаться от мысли, что кодоку – не более чем абсурдный вымысел.
– Ну, основные трудности мы преодолели, вот-вот проявится истинная суть кодоку, – весело выпалил Сакакибара, весь горя от нетерпения.
Должно быть, Маэдзима думает, что кодоку устроили, чтобы разом расправиться со всеми недовольными самураями, особенно наёмниками. В каком-то смысле это было правдой. Но для этого достаточно было обманом мобилизовать военных и расстрелять весь этот сброд там, в Тэнрю-дзи.
Истинная цель кодоку была в другом.
– Остались самые достойные. Не желаете взглянуть? – спросил Хирагиси.
Наследники дзайбацу кивнули одновременно. И четыре ухмылки – сардонические, чудовищные – расползлись по их лицам. Удивительно, как, при всей несхожести происхождения, возраста и нрава, одержимость общей целью делает их пугающе похожими.
– Осталось двадцать три человека, включая тех, кто примкнул к Маэдзиме, и пропавшего Кандзию Букоцу. Вот список.
Хирагиси обошёл всех четверых, вручая каждому список выживших. Те тут же впились в него глазами.
Номер 1 – Дзикумару Судзусукэ
Номер 7 – Адасино Сикура
Номер 11 – Икари Такэтора
Номер 24 – Накагири Ёма
Номер 48 – Ходзоин Эисюн
Номер 66 – Кандзия Букоцу
Номер 84 – Гома Гэндзи
Номер 92 – Гилберт Капелл Колеман
Номер 99 – Цугэ Кёдзин
Номер 108 – Сага Сюдзиро
Номер 111 – Акицу Каэдэ
Номер 120 – Кацуки Футаба
Номер 139 – Лу Цянь
Номер 142 – Окабэ Гэнто-сай
Номер 160 – Тодороки Дзюдзаэмон
Номер 168 – Кинугаса Ироха
Номер 186 – Исии Отосабуро
Номер 215 – Мянь
Номер 222 – Тэнмё Тоя
Номер 251 – Дзикэн Хаято
Номер 269 – Саяма Синдзиро
Номер 277 – Камуикотя
Номер 292 – Кэагэ Дзинроку[15]
– Гома Гэндзи? Тот самый медведь из Уцуномии? – заговорил Сакакибара.
– Знакомы с ним? – Хирагиси с подозрением прищурился.
– Я ведь из княжества Ояма. В Симоцукэ… то есть в Тотиги, все о нём знают. Он настоящая легенда.
Поговаривали, что он из бывших самураев княжества Уцуномия, а ростом был – настоящий великан: шесть сяку пять сунов[16]. В битве при замке Уцуномия[17] он продолжал крушить врагов своим тяжеленным молотом, хоть и поймал пулю, – за такую отчаянную храбрость его прозвали Медведем.
– Дзикумару… Дзикумару… Знакомое имя. – Моросава прикрыл глаза и постучал пальцем по переносице, пытаясь вспомнить.
– Он из школы Юсюкан в Оите, последний и сильнейший из учеников убийцы Каваками Гэнсая.
– Точно, видал его в списке особо опасных преступников.
Кавадзи взглянул на Хирагиси, тот без промедления начал рассказывать про остальных:
– Среди выживших вы также можете видеть Накагири Ёму. Он бывший самурай княжества Окаяма и ученик Иноуэ Юсинсая, того самого, который возродил школу Тёкуюсин-рю. Согласно докладам наблюдателей, он обращается с кусаригамой[18] так, словно та продолжение его тела. И сильных соперников он положил немало. – Хирагиси прокашлялся и продолжил: – Ходзоин Энсюн, монах из храма Кофуку-дзи в Ямато. Владеет копьём так, будто является воплощением Инсюна[19]. Дзикэн Хаято, бывший самурай княжества Курури, обладает сразу двумя кайдэнами[20]: в школе меча Дзикисинкагэ-рю и в школе стрельбы Буэ-рю. Использует ятаган.
– Ятаган? – переспросил Тикаяма.
– Османский клинок. По слухам, в конце Бакумацу его использовали в некоторых княжествах, – вежливо ответил Хирагиси и перешёл к следующему участнику: – Исии Отосабуро, бывший самурай княжества Гудзё-Хатиман, был правой рукой командира знаменитого отряда Рёсо-тай[21].
– Вспомнил! – внезапно воскликнул Дзимбо. – Это же его называются вторым Мусаси![22]
– Верно. Он всё так же использует два меча. – Хирагиси кивнул и продолжил: – Так, следующий. Тодороки Дзюдзаэмон. Бывший вассал сёгуна, служил в отряде Дэнсютай. Его мастерство меча было так высоко, что только одно его имя вселяло в противника ужас. Однако, поговаривают, во время битвы при Уэно он лишился слуха в результате обстрела. Как он смог дойти досюда – удивительно.
– А Икари Такэтора… Неужели из той самой банды Икари? – спросил Сакакибара, увидев ещё одно знакомое имя.
– Верно. Главарь одной из самых кровожадных группировок бакуто[23] во всём Токио. За деньги готов расправиться с кем угодно. Неужели среди вас, господа, никто не пользовался его услугами?
Хирагиси осмотрел собравшихся, хитро улыбнувшись. Некоторые опускали глаза в пол: если и не нанимали его, то, по крайней мере, хотя бы раз задумывались об этом.
– Как-то бледно смотрится бандит по сравнению с остальными в этом списке. Скоро вылетит, наверное, – предположил Дзимбо, но Хирагиси покачал головой:
– Этот Икари Такэтора убил Карасиму Сёдзи под номером сто двадцать девять.
– Того, из Синсэнгуми? А в начале-то силён был.
Карасима Сёдзи был одним из немногих выживших членов Синсэнгуми. Он присоединился к ним в первый год Кэйо[24] во время апрельского набора и сразу же занял тридцать второе место из ста сорока восьми. Он был настолько умел, что его назначили командиром отделения второго отряда.
В первой половине кодоку он отразил внезапное нападение на станции Кусацу и в одиночку перебил всех противников. Затем, где-то за станцией Минакути, одним махом положил сразу троих, а возле Исиякуси одолел крайне сильного бойца. Ему пророчили чуть ли не победу, пока за станцией Гою судьба не столкнула его с Икари. Тот, как рассказывают, искромсал Карасиму ножом, превратив лицо в кровавое месиво.
– Опасный тип… Как только вам удалось всё настолько подробно разузнать? – Дзимбо не скрывал восхищения.
– Среди нас много искусных разведчиков. Но и при всём при этом есть те, о ком мы ничего не знаем. Особенно об иностранцах.
О Гилберте известно только, что он британец, Лу Цянь – выходец из Цинской империи[25]. Да даже про Камуикотю никто ничего не знал, кроме того, что он из айнов.
– Есть ещё один, – Хирагиси указал пальцем в список, который держал ближайший к нему Тикаяма.
– Это… как это читается? Нэму? Нэмури?.. Мин?
– Кажется, его называют Мянь. Мянь, что означает «спящий». Тогда, в храме Тэнрю-дзи, он записал этот иероглиф как своё имя. По словам наблюдателя, он не говорил по-японски и даже не понимал его. При этом он был невероятно силён. По случайности ему попадались сплошь достойные противники, которых он убивал так легко, будто даже не касался.
– Не касался, значит?
– Чушь какая-то. Он что, нечисть какая?
– Кто знает… – Хирагиси так зловеще улыбнулся, что у Тикаямы пробежал по спине холодок.
– О, и девки остались? – Сакакибара сменил тему и с досадой щёлкнул языком.
Он и раньше смотрел на женщин свысока, и сейчас не удержался.
– Да. Во-первых, Кацуки Футаба, путешествует с тем самым Сагой Сюдзиро. Кинугаса Ироха, по слухам, – его названная сестра. И ещё Акицу Каэдэ, что из Айдзу. Использует нагинату…
– Ещё и из этих… – презрительно бросил Сакакибара сквозь зубы.
В конце Бакумацу сторонники новой власти презрительно называли княжество Айдзу, всё ещё верное сёгунату, – «кайкан», «коварные айдзунцы». И почти всегда – в паре с другим: «сацудзоку», «сацумские бандиты», что было несправедливо по отношению к родным местам Кавадзи. В Тёсю эти слова даже писали на подошвах гэта, чтобы ежедневно топтать ненавистных врагов. Моросава, как человек тактичный, поспешно вмешался в разговор, чтобы не случилось драки:
– Значит, женщин трое?
– Нет, есть ещё одна.
– Кто же? Не вижу в списке подходящих имен.
– Прошу прощения. Совсем забыл упомянуть, что Мянь – женщина.
Только что они говорили о сильном воине, владеющем необычной до странности техникой. И вот выясняется, что это женщина, – дзайбацу удивлённо выдохнули. И дело не только в ней. Все, кто уцелел в кодоку к этому моменту, – в той или иной мере чудовища. Они только сейчас осознали это.
– Ещё этот Окабэ…
Дверь с грохотом распахнулась, и в зал ворвался Цунэока, ещё один секретарь. Хирагиси пронзил его острым взглядом:
– В чём дело?
– Б… беда, – голос Цунэоки дрожал, а лицо было мертвенно-бледным.
– Говори, – Кавадзи коротко поторопил его.
– Сюда… сюда кто-то направляется.
Дзайбацу зашумели, будто рой ос, а Кавадзи, даже не пошевелив бровью, спокойно спросил:
– Где он сейчас?
Особняк находится у подножия Фудзи, в самой глуши непроходимого леса. С тыла его защищает гора, а в чаще выставили целую армию – полукругом, перекрыв все подходы. Ближе к самому особняку – четыре кольца охраны. Мышь не проскочит.
– Прорвался через третье кольцо, сейчас на втором.
– Всё ясно.
Это не то место, куда можно забрести по ошибке. Никаких сомнений – враг на подходе.
– Где Эндзю? – сдавленно спросил Кавадзи.
Ровно, как глухой лес охранял особняк от чужих глаз, Эндзю и его наблюдатели, каждый с прозвищем, так или иначе связанным с деревьями, охраняли течение кодоку. Именно Эндзю объяснял участникам правила в Тэнрю-дзи и начал игру. Сейчас он находился здесь, поддерживал по телеграфу связь с остальными наблюдателями и отвечал за охрану.
– На передовой.
– Всё настолько серьёзно?
Неужели враг настолько силён, что Эндзю пришлось так поступить? Военные? Выдвинулись сюда по наущению Маэдзимы? Но почему не слышно ни одного выстрела?
Выбрали искусных фехтовальщиков? Тоже маловероятно. Большинство военных – выходцы из простых семей, а бывшие самураи, умело обращавшиеся с мечом, сосредоточены в полицейском управлении. Остаётся одно – они решили задавить числом.
– Сколько их? – спросил Кавадзи.
– Но… как вам сказать… Эндзю… – мямлил Цунэока.
– Сколько?! – рявкнул Кавадзи, нервно тряся ногой.
– Один человек…
– Что?!
Кавадзи в ярости подскочил, треснув руками о стол. Спокойное лицо Хирагиси сменилось гримасой смятения, а четверо дзайбацу замерли, не в силах вымолвить ни слова. В зале воцарилась тишина, пока её не разорвал крик, похожий на предсмертный.
Глава 2
Шёпот тени
Люди из Иги.
В стародавние времена, когда Ода Нобунага пал в храме Хоннодзи, Токугава Иэясу, великое божество-защитник, озаряющее Восток, пройдя через земли Ига, вернулся в родные земли. Сопровождали его местные синоби, известные на всю страну. Иэясу признал их заслуги: тех, кто пожелал, взял к себе на службу, а оставшихся в Ига щедро вознаградил. Потомков первых вассалов в эпоху сёгуната стали именовать Ига-моно[26].
Коданси[27] слагали про синоби невероятные легенды: мол, и тысячу ри[28] за день могут пробежать, и в любую цель с закрытыми глазами попадают. Некоторые утверждали, что видели, как синоби изрыгают огонь или ходят по воде.
Поначалу простой люд верил, но потом появились учёные, которые докопались до правды – приёмы синоби оказались куда приземлённее. А если уж кому доводилось столкнуться с ними в деле…
– Не-е, это всё сказки, – понимали они.
Ига-моно как опытных воинов сразу привлекли к охране трёх главных ворот замка Эдо в составе Хякунин-гуми. Службу они несли по очереди с другими группировками: Кога-гуми, Нэгоро-гуми и Нидзюго-ки-гуми.
Ёрики, командиры, получали жалование около восьмидесяти коку, низшие чины, вроде досинов, довольствовались лишь жалкими тридцатью мешками риса да двумя слугами. Если выходцы из Кога и Нэгоро ещё считались потомственными вассалами, то Ига-моно были на временном положении. При казармах им проходилось разбивать огороды – без подсобного хозяйства было не выжить. Одеты в обноски, повадки как у черни, вид замухрышный… Кто в здравом уме признает в них синоби из легенд?
Большинство так и жило. Но была и малая часть – едва ли пятая доля, – кто в тени нёс настоящую службу: был тайным агентом сёгуната. В такой семье Ига-досин, в доме Цугэ, и родился Кёдзин.
Когда ему едва исполнилось пять лет, произошло невероятное. На глазах отца Кёдзин впервые в своей жизни метнул сэнкэн, да так, что пять раз подряд попал в центр мишени.
– Ты… Кто тебя научил?
– Никто. Я просто играю.
Мать умерла от болезни, когда Кёдзину было два года. Отец, хоть и был весьма заурядным синоби, вечно был в разъездах: людей в секретной службе не хватало. А за мальчиком присматривали слуги. Иногда от скуки он, конечно, швырялся камнями, но вряд ли это можно было считать тренировкой.
– Видать, коршун ястреба породил[29], – рассмеялся отец.
Он начал обучать Кёдзина искусству синоби, каждый раз поражаясь, как сын всё схватывает на лету. Видимо, сами боги даровали ему талант.
Через год в ворота дома Цугэ постучали.
– Ч-что? Вы не врёте? – Отец вытаращился на гостя, не в силах поверить.
Среди ёрики тоже были синоби – три дома: Момоти, Сакаири и Отова. Главы этих родов из поколения в поколение были выдающимися мастерами, каждый со своими секретными техниками и тайными учениями. Лучший из поколения становился сорё. Формально, по линии сёгуната, над ним стоял кумигасира[30], но для самих ига-моно, для тайных агентов, он был верховным главой. В нынешнем поколении эту должность занимал Отова Гэнпати, глава дома Отова. И этот самый Гэнпати однажды пожаловал в дом Цугэ с неожиданным предложением:
– Я хочу взять вашего сына в ученики.
Чтобы тайные техники домов не утекли, ёрики никогда не брали учеников напрямую из досинов, лишь способных мальчишек усыновляли. Отец поначалу подумал, что так случится и с Кёдзином, но Гэнпати покачал головой.
– Не сочтите за грубость, но позвольте уточнить ещё раз. Вы точно не имеете в виду усыновление? – осторожно переспросил старший Цугэ.
Среди трёх домов Отова чаще других принимал кровь чужаков. Приёмных сыновей здесь было куда больше, чем в Момоти или Сакаири. Сам Гэнпати был родным сыном предшественника, но более чем в половине случаев главой становился тот, кто не был рождён в этом доме. Вероятно, для овладения тайными техниками дома Отова нужны были врождённые способности.
– Всё верно, – ответил Гэнпати и повернулся к Кёдзину: – Сам что думаешь?
– Прошу, возьмите меня, – Кёдзин ответил не раздумывая. Он радовался, что сможет стать учеником того, кем восхищался, – самого сорё.
– Хорошо, с сегодняшнего дня ты мой ученик.
Суровое лицо Гэнпати вдруг смягчилось – по нему разлилась улыбка, светлая и ясная, словно безоблачное небо. Кёдзин и сейчас, спустя годы, порой задумывался: откуда она у человека, живущего в тени?
Весной, спустя год после начала обучения, в усадьбе то и дело начала мелькать неизвестная девчонка. Заметив, что Кёдзин обратил на неё внимание, Гэнпати сказал:
– Извини, забыл сказать. Это дочь одного человека из Ига-гуми, мы взяли её под свою опеку, – а затем подозвал её к ним.
Фамилия её была Савамура, звали Хина. Шести лет, всего на год младше Кёдзина.
– Савамура? – усомнился Кёдзин.
Он знал все семьи, принадлежащие к Ига-гуми, но никого по фамилии Савамура не мог припомнить.
– Она ёнин.
Теперь всё встало на свои места. Ёнинами называли синоби, которых под видом старост деревень, торговцев, ремесленников, врачей и иногда даже самураев отсылали в чужие земли. Они собирали сведения и затем доносили их до сёгуна. Их миссия передавалась из поколения в поколение – от отца к сыну, затем к внуку. Из-за легальной, открытой деятельности их часто называли «ян» синоби, их «светом».
Ещё существовали иннины, которые занимались разведкой, диверсиями и убийствами, из-за чего должны были в совершенстве овладеть мастерством ниндзюцу. Они действовали скрытно, во тьме, поэтому назывались «инь», «тенью» синоби. Ига-моно, служившие в Эдо, в том числе и семья Кёдзина, как раз были из иннинов.
– Слыхал про Дзиндзабуро Савамуру?
– Это тот, что с чёрными кораблями?..
Среди ёнинов тоже были искусные мастера. Дзиндзабуро Савамура был ярким тому примером. Его предки остались в Ига и служили самурайскому роду Тодо на положении мусокунинов – полукрестьян-полусамураев, не получавших жалования. Но, как вы могли догадаться, это было лишь прикрытием. На деле члены семьи Савамура были тайными агентами сёгуната.
В шестой год Каэй[31] к берегам пролива Урага прибыли четыре американских корабля, в народе прозванные «чёрными»[32]. Пока сёгунат метался в растерянности, Ига-гуми было поручено особое задание: выяснить всё о чёрных кораблях.
Миссия была срочной, а все синоби Ига, включая Гэнпати, как назло, были заняты. Тогда выбор и пал на Дзиндзабуро, который хоть и был ёнином, но в мастерстве своём превосходил многих иннинов.
Воодушевившись таким важным заданием, Дзиндзабуро проник на американский корабль и с триумфом привёз два документа, которые счёл важными государственными секретами.
Но случилась трагедия. Нет, лучше назвать это комедией. Когда содержание бумаг перевели, выяснилось, что одна – что-то вроде пословицы «Тихая река глубока», а вторая и вовсе была набором глупостей: «Англичанки хороши в постели, француженки – на кухне, а голландки в домашнем хозяйстве».
Говорят, Дзиндзабуро, узнав от этом, раскраснелся и даже затрясся от стыда и унижения. Синоби из Ига взбунтовались, мол, вот что случается, когда на дело отправляют ёнинов. Даже, как вспоминал Кёдзин, его добродушный отец скрежетал зубами, обвиняя во всем Савамуру. Ёнины, разбросанные по всей стране, вступились за него. Ведь любой мог оказаться на его месте.
Впервые за двести с лишним лет мирной эпохи иннины и ёнини встали друг против друга. К тому же дома Кога и Нэгоро стали откровенно презирать Ига-моно, якобы те совсем опустились, – и взаимные обвинения не знали предела. Гэнпати, понимая, чем это грозит, решил вмешаться:
– Только вот Савамура к тому времени уже бесследно исчез.
Дзиндзабуро сбежал. Чуть позже выяснилось, что одновременно с ним пропало более десятка ёнинов. Благодаря этому буря вскоре улеглась.
– Она дочь того самого Савамуры.
После такого постыдного провала Дзиндзабуро будто подменили: глаза ввалились, под ними залегли глубокие тени. Он стал походить на призрака. Гордый от рождения, он так сильно пал духом, что казалось – стыд убьёт его. Одно осталось неизменным: он всё так же был полон решимости. Любой ценой он хотел смыть позор.
– Я смою позор во что бы то ни стало, – бормотал он себе под нос.
А потом внезапно исчез, даже не сказав дочери, куда направляется. Жена умерла за несколько лет до этого, и девочка осталась одна. Видимо, Дзиндзабуро настолько потерял рассудок, что даже родной ребёнок стал ему безразличен. Гэнпати решил забрать Хину к себе, даже несмотря на возражения других ёрики.
– Да какой там позор? – усмехнулся Кёдзин, выслушав историю.
Синоби – это всего лишь инструмент. Нужно убить в себе все чувства и не беспокоиться о том, как видят тебя другие. Даже семилетний Кёдзин это понимал.
– Из поколения в поколение мы передавали искусство синоби. Но, видимо, незаметно для себя стали самураями.
Для ёнинов, живших на чужбине и умиравших там, так и не раскрыв своего истинного лица, опорой, быть может, служила эта непостижимая самурайская гордость.
– Кёдзин, прошу, позаботься о Хине, – закончил свой рассказ Гэнпати.
И с тех пор Кёдзин всегда смотрел за девчонкой. Но не из жалости. Просто так велел учитель. Он много раз пытался заговорить с Хиной, но та лишь кивала или качала головой. Поначалу Кёдзин подумал, что она немая, но нет – она часто коротко отвечала. Он тоже не придавал этому особого значения, решив, что и так сойдёт. Да и не хотелось ему об этом думать.
Гэнпати велел Хине вести обычную жизнь «светлых» Ига: утром – занятия письмом, после обеда – помощь по дому.
Это случилось через год после того, как Хина попала в дом Отова. Кёдзину сообщили, что она всё ещё не вернулась с занятий. Немного повозмущавшись, он отправился её встречать.
Вдалеке Кёдзин увидел Хину в окружении нескольких детей: четверых мальчиков да двух девочек, все старше неё. Он знал этих ребят – из семей иннинов, уже начали обучаться искусству синоби. До ушей донеслись оскорбления: мол, это из-за отца Хины теперь все презирают Ига-гуми. Но она лишь молча склонила голову.
– Чего молчишь?! – Один из мальчишек замахнулся на неё.
– А ну прекратите! – Кёдзин успел схватить его за руку.
– А… Это ты, Цугэ… Ну мы тут так… О своём разговариваем, – замялись они.
– Рты закрыли. Увижу, что пристаёте к ней, – прибью!
Лица юных иннинов побелели, и они, поджав хвосты, разбежались.
– Пошли, – коротко бросил Кёдзин, убедившись, что она не ранена. – Могла бы и на помощь позвать.
Кёдзин бодро зашагал к усадьбе, Хина поплелась следом, всё так же молча, не поднимая головы.
– Тебе настолько не хочется со мной разговаривать? – Кёдзин цокнул языком
– Н-не-а… Я, эт, правда…
– Чего? – Кёдзин остановился и обернулся.
Хина, зардевшись до кончиков ушей, зажала рот рукой и опустила голову.
– Камигата? – догадался он.
– Да… Все надо мной… – начала Хина.
В школе, куда ходят дети ённинов, её постоянно дразнят за говор. Якобы не должен самурай так говорить.
– Кажется, они забыли, что мы-то не самураи.
– Ещё… Отец строго наказывал не говорить по-камигатски.
Видимо, Дзиндзабуро, так сильно боявшийся позора, приказал Хине, когда они переехали в Эдо, не говорить на камигатском наречии, а если не получается – молчать.
– Не бери в голову.
«Забудь», – хотел продолжить он, но вовремя остановился. Узнать, что твоя семья – тайные агенты сёгуната, внезапно переехать в Эдо, увидеть, как отец сходит с ума… А потом он исчезает, а тебя отдают в чужую семью. И это всего-то за несколько лет. Неудивительно, что Хина не может принять свою судьбу и забыть отца.
– Но так говорю только я одна, – пробормотала Хина, поникнув.
– Ой, ну ты и зануда, а!
– Чего? Ты тоже из Камигаты, что ль?
– Не-а. Меня-то учат, чтоб я мог использовать говор любой провинции, – ответил Кёдзин с говором Ига, вставляя при этом камигатские словечки.
В Ига говорят как в Ямато или Ямасиро, а вот от Исэ речь очень сильно отличается.
– Ничего себе…
– Вдвоём не так страшно будет, да? – спросил Кёдзин, почёсывая затылок.
Хина тихо ахнула и застыла. Глаза её наполнились слезами, которые брызнули в стороны с порывистым кивком.
– Ну пойдём уже, а? У меня после обеда тренировка.
– А эт чего, сюрикен? – через некоторое время спросила Хина, глядя на Кёдзина снизу вверх.
– Чего орёшь, дура? Это сэнкэн.
– Его только один раз использовать можно?
– По-твоему, я их каждый раз подбирать должен?
– А сколько он стоит?
– Я ж почём знаю? Наверное, сто мон.
– Сто мон?! Ужас! Один бросок – шесть порций лапши! Может, лучше будешь лапшой кидаться?
– Ты совсем тупая? Кто лапшой кидается?! И вообще, ты, оказывается, та ещё болтушка.
Видя, как Хина тихо смеётся, Кёдзин выдохнул. Хоть некоторые на улицах Эдо и оборачивались на непривычный и забавный говор Камигаты, не подобающий детям самураев, их разговор не прерывался, пока они не дошли до дома.
Весной первого года Кэйо[33] наступил большой переворот. Кёдзина вызвал учитель и объявил:
– На этом твоё обучение заканчивается.
Кёдзин растерялся и потребовал объяснений.
– Я ухожу на задание.
Он не стал вдаваться в подробности. Так уж повелось, что о заданиях нельзя было никому рассказывать. Один из тех обычаев, с которым бессмысленно бороться. Гэнпати и раньше часто покидал Эдо ради миссий, но в этот раз в его тоне было что-то подозрительное.
– Неужели?.. – начал догадываться Кёдзин.
– Вероятность высока.
Гэнпати знал: этот раз может стать для него последним. Что же это за задание, если оно грозит гибелью самому сорё ига-синоби – человеку, который был не просто сильнейшим из ныне живущих, а тем, кто рождается раз в столетие? Кёдзин и представить себе такого не мог.