Кровь предательницы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПОХИЩЕНИЕ

Из дневника тёти Груни

Двенадцатое июня в Змеином Угоре называли Днём Тишины. А наступавшую следом ночь — Змеевиком.

Солнце в то утро поднялось над крышами бледное, словно и само пыталось спрятаться. С первыми лучами деревня начала пустеть. Мужики, кряхтя, затаскивали в дома вёдра с водой и припасы, захлопывали ставни, по нескольку раз проверяли засовы.

В этот день у нас соблюдали обряды, словно вся деревня держалась на тонкой нити древней веры. Мужики рассыпали перед порогами соль крест-накрест, загребая её ладонью — «чтобы не прошли», — закрывали колодцы тяжёлыми крышками, тащили скотину в хлев, запирая двери на засов и втыкали у ворот дополнительные колья. Бабы развешивали над окнами свежие пучки чертополоха и полыни, зажигали обережные свечи и пока по ним тонкими слезами стекал воск, шептали молитвы .

Детей укладывали спать засветло и строго-настрого наказывали не выглядывать в окна, что бы ни услышали или не увидели — «чтобы не подвести себя и род».

К полудню каждый дом оказывался стянут оберегами, словно правильный порядок действий мог удержать ночь за порогом. Никто не смеялся. Дети не гомонили во дворах. Всё вокруг медленно погружалось в сон.

Когда я была маленькой, бабка рассказывала (нашептывала) мне одну и ту же легенду. Раз в сто лет, в ночь с двенадцатого на тринадцатое июня, Полоз спускается с гор по руслам рек и крадёт самую красивую девицу в округе. Он зовёт ее по имени, манит голосом, а за окном является в знакомом обличье. Тот, кто отзовётся или встретится с ним взглядом, станет его добычей.

Потому у нас существовали свои правила: в ночь Змеевика нельзя смотреть на улицу, нельзя отзываться на зов, нельзя оставлять двери незапертыми. Кто нарушит запрет, тот уйдёт с Полозом.

Тётя Груня повторяла эти правила так, словно от их соблюдения зависела не только моя честь, но и сама жизнь. Я смеялась, уверенная, что легенды придуманы для старых баб и непослушных детей. Впрочем, даже мой смех звучал приглушенно. В Змеином Угоре старые страхи въедались в память, как печная копоть в стены.

И только я сидела в мастерской и точила нож.

Мастерская примыкала к дому, и хозяйство мы с тётей Груней давно разделили. Я работала с кожей — шила сапоги, делала ремни, упряжь и всё прочее, что заказывали односельчане, — а она смотрела за огнём и вела дом.

Запах кожи — терпкий, густой, с горечью дубильной коры — стоял здесь постоянно. Он въелся в стены, инструмент и мои руки. Я любила его. Резкий, въедливый — зато всегда один и тот же. Не то что люди.

Табличку «Закрыто по случаю Змеевика» я повесила ровно в полдень, хотя с тем же успехом могла написать «Закрыто по случаю всеобщего помешательства».

Впрочем, одной табличкой подготовка мастерской не ограничилась. Окна обрамляли наличники со старым резным узором. По сторонам от двери висели вышитые рушники и пучки сухой полыни, а над притолокой темнела подкова. На всех этих оберегах настояла тётя Груня не обращая внимания на мои жалобы.

Я считала их бесполезными, но снимать не решалась. Не потому, что верила, — просто привычка считаться с чужими страхами укоренилась слишком глубоко.

Обычно в мастерской пахло мокрой кожей, терпким дубильным раствором и дымом от печи. Но сегодня сквозь привычную горечь коры пробивался другой запах — речная тина, хотя до воды отсюда было далеко. Передо мной лежал почти законченный ремень для дорожного сундука — длинная полоса хорошей чёрной кожи, которую я нарочно выкроила с запасом. . Ровно на три обхвата, с надёжной латунной пряжкой. Такой не подведёт в дороге и удержит поклажу даже на разбитой колее.

Под руками всё двигалось в привычном ритме : нож правил край ремня, кисть промазывала кромку клеем, деревянные губки шорного зажима удерживали кожу, игла утягивала вощёную нить. И в этих повторяющихся движениях было что-то успокаивающее.

Я провела пальцем по краю ремня. Гладкий, плотный, без единого заусенца. Шов ровный, шаг частый, кромка натёрта воском и отполирована, чтоб не мохрилась. Пряжка подогнана, отверстия пробиты.

Хорошая работа. Такой ремень прослужит Михаилу не один десяток лет.

Письмо от брата пришло позавчера — его привёз обозный мужик из города. Брат писал мелко и торопливо, уместив всё на обрывке бумаги:

«Яра, я сдал последний экзамен. Староста сказал, что из меня выйдет хороший лекарь. Я вспомнил отца — он бы гордился. Ты обещала прислать ремень для дорожного сундука. Я жду. Не подведи.

Твой брат, Михаил».

Я перечитала письмо раз пять, прежде чем убрать в карман фартука.

Мой брат стал лекарем.

Я представила Михаила в чистом белом фартуке, с серьёзным лицом, с вечно обкусанными ногтями на пальцах , которыми ему предстояло перевязывать чужие раны, и невольно улыбнулась.

Он всегда был умнее меня. Когда отец умер от змеиного укуса, — нелепо и слишком рано, — Михаилу было четырнадцать, а мне — двадцать. К тому времени я уже держала мастерскую и зарабатывала достаточно, чтобы прокормить нас обоих.

Михаил учился. Сначала в деревне, у старого фельдшера, потом уехал в город. . Я помогала как могла: отправляла деньги, передавала вещи, чинила одежду, когда он приезжал на побывку.

Теперь он стал настоящим лекарем. Будет лечить людей в городе, носить чистый фартук и выписывать рецепты. А я когда-нибудь стану сидеть у него на кухне и пить чай. Он будет рассказывать мне о своих пациентах и о сложных операциях, а я — о том, какую кожу привезли на последнюю ярмарку.

Я улыбнулась своим мыслям и отложила ремень в сторону, прикидывая шов ещё раз.

За привычной работой время прошло незаметно. Около трёх часов дня я краем глаза заметила движение у порога подпола.

Там сидели крысы.

Несколько серых морд выглядывали из щели. Крысы не искали еды и не шарахнулись, заметив меня. Они смотрели через открытую дверь мастерской на улицу, словно чего-то ждали.

Я хлопнула ладонью по столу и топнула ногой. Они лишь отступили от порога на несколько шагов и снова замерли, не спеша скрываться в траве и по-прежнему глядя в сторону улицы. Под рёбрами неприятно стянуло. Я сказала себе, что крысы, должно быть, почуяли перемену погоды, и снова взялась за ремень.

Около пяти, когда когда тени вытянулись, я вышла во двор ополоснуть руки и увидела ещё кое-что странное. У забора грелись ужи — их было пять или шесть , хотя воздух уже остыл, а солнце почти не грело. Они лежали спокойно, подставив спины бледному свету, и не шелохнулись даже тогда, когда я подошла ближе.

Я вернулась в мастерскую с неприятным холодком под рёбрами и никому ничего не сказала. Да и как это объяснить? Ужи не испугались человека — только и всего.

К закату замолкли даже сверчки. Тишина стала плотной, давящей. Я прислушалась: слышно было только собственное дыхание и далёкий плеск реки.

И впервые за весь день мне стало по-настоящему страшно.

Тишину нарушил негромкий стук в перегородку. Тётя Груня постучала костяшками пальцев по перегородке — её обычный знак: я жива, теперь откликнись и ты.

— Ярослава, — донеслось из-за стены. — Ты бы закрылась, дочка.

— Закрыта я, закрыта, — отозвалась я, откладывая нож.

— Слышала? У Ковалёвых вчера корова отелилась недоноском. К дурному знаку.

— К дождю, — поправила я.

— К Полозу, — убеждённо сказала тётя Груня и затихла.

Я закатила глаза.

Полоз. Змей, что раз в сто лет спускается с горных рек и крадёт самую красивую девицу в округе. Та самая опостылевшая сказочка, которую бабки рассказывали столько раз, что я могла продолжить её с любого места.

Я в Полоза не верила. Мне было двадцать шесть, я держала кожевенную мастерскую, пережила два пожара и нашествие крыс в амбаре. Полоз с его мифическими амбициями был где-то в конце списка моих проблем.

Тётя Груня пришла в мастерскую через несколько минут — в старом фартуке, с мешочком сушеной полыни на поясе и сдержанной тревогой во взгляде. Из всех жителей в деревне тётя Груня была больше, чем просто соседкой. Она дружила с моей матерью, а после её смерти вырастила меня. Поэтому отмахнуться от её слов было сложнее, чем от всех деревенских легенд.

— Яра, дочка, не пренебрегай обычаем, — тихо сказала она , присаживаясь на табурет и кладя ладони на стол. — Полоз всегда приходит. Моя бабка рассказывала, как при ней в прошлый Змеевик девицу утащили — Мариинку Кузнецову . На камнях у реки нашли только ленту из её косы. А бабкина бабка помнила другой Змеевик — тот, после которого три дома осиротели. Столетний срок нынче выходит.

Пока Груня говорила, я продолжала водить пальцами вдоль кромки, проверяя, не осталось ли шероховатостей.

— Это старая сказка для детей, — отмахнулась я, прижимая ладонь к ремню, где кожа успела остыть. — У меня заказ, Груня. Брат прислал письмо — рассказал, что сдал экзамен и скоро станет лекарем, а в конце попросил сделать ремень для сундука. Я обещала. Не могу же я сидеть без дела изза…

— Ты у меня одна осталась, Ярослава. Мать твоя наказала мне тебя беречь. Хорошо хоть я обереги повесила — от тебя ведь не дождёшься. Но ты хотя бы сегодня из дома не выходи. Ради меня.

Я посмотрела на её узловатые, натруженные руки . В голосе Груни звучало уже не привычное ворчание, а материнская тревога, которую я не могла просто проигнорировать .

Ради тётки я улыбнулась и кивнула, но про себя уже решила: ещё часок поработаю, потом схожу за водой..

Тётя Груня ушла, а я вернулась к ремню и закончила оставшийся участок. Работа заняла дольше, чем я рассчитывала, но результатом я осталась довольна. Хороший ремень получился. Надёжный. Таким можно привязать сундук к повозке, а можно носить самому — и не стыдно показаться в городе.

Я ещё раз осмотрела готовый ремень и, решив, что Михаил будет доволен, убрала его в ящик стола. Завтра упакую и отправлю с попутным обозом.

Когда я наконец собрала инструменты, пламя свечи уже дёргалось на коротком фитиле. За окном давно стемнело. Пора было запирать мастерскую и затворять ставни, как велела тётя Груня. Я уже потянулась к двери, когда вспомнила, что в ведре пусто. Утром без воды нельзя было ни умыться, ни поставить чайник, а поход к колонке я всё откладывала, уверяя себя, что ещё успею, и в итоге дотянула до темноты .

Я выругалась сквозь зубы и, не выпуская ведра, прихватила с верстака шорный нож. Он привычно лёг в карман фартука — на него я полагалась и в работе, и в жизни.

Отодвинув засов, я вышла во двор. Колонка стояла у самой калитки, со стороны улицы, всего в нескольких шагах от крыльца. Мастерская примыкала прямо к дому, а за забором рос старый вяз. По пути к калитке взгляд всё время возвращался к полоске тёплого света, падавшей от свечи из приоткрытой двери мастерской.

Ночь была тёплой и влажной, словно дыхание зверя. Над крышами ярко горели звёзды, высоко висела луна — жёлтая, как старый медный пятак. В воздухе пахло озоном и речной тиной.

Ни ветра. Ни звука. Даже собаки молчали.

Я приоткрыла калитку, поставила ведро под носик колонки и несколько раз качнула тугой рычаг. Металл протяжно скрипнул, и вода тяжело ударила о дно. Когда ведро наполнилось почти до краёв, отпустила рычаг и выпрямилась.

И тогда я услышала это.

Голос.

Он доносился со стороны реки — низкий, обволакивающий, с таким шипением, от которого волосы на затылке встали дыбом.

— Я-ро-сссла-ва…

Я застыла. Сердце ухнуло куда-то вниз, а пальцы так и не коснулись ручки ведра.

Показалось, сказала я себе. Просто ветер с реки.

— Яроссслава…

Нет. Ветер не тянет «с» так долго, будто наслаждается каждым звуком моего имени, словно смакует его на языке. Черт, да ветер вообще не разговаривает.

Пальцы сами сомкнулись на ручке ведра. Я подняла его и медленно обернулась.

Он стоял в тени старого вяза, и я не сразу поняла, что вижу. Высокий, широкоплечий, с чёрными волосами, рассыпавшимися по плечам. Он медленно склонил голову набок. В темноте блеснули янтарные глаза с вертикальными зрачками. Полоз смотрел на меня изучающе, и на миг мне почудилось в его взгляде… узнавание?

Я опустила взгляд и увидела, что ног у него… не было. Вместо них — хвост. Длинный, покрытый крупной серебристой чешуёй, он уходил в траву широкими кольцами, приминал её под собой и мерцал в лунном свете, как жидкое серебро. Кончик медленно скользил из стороны в сторону, будто выбирал момент для броска.

Ведро выскользнуло из моих пальцев. Оно глухо ударилось о землю, и холодная вода хлынула под ноги, мгновенно промочив обувь. Я хотела закричать, но крик застрял в горле, будто залитом смолой. .

Я отступила на шаг.

Потом ещё на один.

— Красивая, — произнёс Полоз. Его низкий голос звучал мягко, почти ласково, но от этой ласки по спине пробежал холод.— Мне о тебе много рассказывали, Яра.

— Я не… — Я попятилась, нащупывая рукой калитку. — Ты не существуешь. Ты легенда.

— Легенды существуют ровно до тех пор, пока в них не поверят, — Он слегка склонил голову, и хвост скользнул вперёд, перекрывая мне путь к дому. — А потом они забирают своё.

Я метнулась к калитке, но едва занесла ногу над хвостом, как его кончик обвил мою лодыжку. Я потеряла равновесие, вцепилась в столб и закричала :

— Помогите! Тётя Груня! Люди!

— Кричи, — разрешил Полоз. — Никто не услышит. Змеевик — ночь глухих стен.

Он скользнул ближе, не ослабляя хватки на моей лодыжке. Теперь я видела его лицо: резкие скулы, тонкие губы, шрам над правой бровью. Красивое. И оттого ещё более пугающее.

Хвост резко дёрнулся, рванув мою ногу назад, и я рухнула на колени. Холодная глина вдавилась в кожу, трава прилипла к коленям и подолу, оставляя на одежде тёмные пятна. Я стиснула зубы и попыталась высвободить лодыжку, но кольцо лишь сжалось сильнее..

В панике я выхватила нож из кармана фартука и полоснула по чешуе. Лезвие со скрежетом скользнуло по хвосту, не оставив даже царапины. .

Полоз рассмеялся — низко и глухо.

— Оссстрая — сказал он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес. Почти одобрение.

Я замахнулась снова, но он перехватил моё запястье. Пальцы сомкнулись, как стальные кольца, и нож вылетел из руки. Он глухо упал на мокрую землю и отскочил в сторону — недосягаемый и бесполезный.

— Ты моя, дева. По обычаю. По крови. По праву.— сказал он, приближаясь всем телом.

Хвост стиснул мою лодыжку и потянул по земле к Полозу. Я вцепилась пальцами в мокрую траву, но лишь содрала ладони о жёсткие стебли.

Он подтянул меня ближе и склонился надо мной. Я невольно подняла голову — и встретилась с ним взглядом.

Янтарь в глазах Полоза вспыхнул. Тело разом отяжелело и перестало слушаться, будто налилось свинцом. Мир поплыл. В нос ударил запах мокрой земли, озона и чего-то древнего, как само время.

— Ссспи, — прошептал Полоз.

Сознание ускользало, таяло, как воск свечи. Последним в расплывающемся мире остался янтарный взгляд Полоза — пристальный, полный жадного любопытства. А на самом краю сознания промелькнула нелепая мысль: нож так и остался лежать в траве. Очень кстати — единственное оружие в двух шагах от меня, а я уже не могу пошевелиться.