- -
- 100%
- +
Советская богема; номенклатурные мужи придумали для своих детей возможность жить интересно и безбедно – конечно, только для тех отпрысков, которые не хотели или не могли становиться дипломатами. Таким образом, между маргиналами и партократией возник мостик, потаенный, – он проходил именно через творческие профессии. Дети советских вельмож стеснялись своих родителей, начинавших карьеру в Ставропольском или Краснодарском крае на сельхозработах и не обладающих интеллигентным произношением. Неблагодарные наследники партократов хотели жить, подражая героям романов Хемингуэя и Ремарка, бродить ночами по ресторанам, рассуждать об искусстве, поражать воображение красивых дев, одетых во все импортное. И ходили, и разговаривали. Ресторанов было мало, от силы десять на всю Москву, в них бок о бок друг с другом сиживали иностранцы, путаны, кагэбэшники – и советская богема, никем так не называемая, но отчетливо себя ощущавшая.
Стас поступил в Московский государственный университет на исторический факультет, но после первого курса был отчислен, поскольку подрался с парнем, с которым нельзя было драться. Поступил в «пед» имени Ленина, оттуда сам ушел от скуки. Армия Стасу не грозила из-за зрения, состояние которого, благодаря взятке, в медицинских документах было признано очень плохим, значительно хуже, чем было в действительности.
Варвара уговорила знакомого фотографа взять Стаса на лето в ученики, обещая составить дочери фотографа протекцию при поступлении в театральный вуз. Кроме того, Варваре привезли из Финляндии широкоформатную фотокамеру, которую она подарила фотографу-учителю Стаса. Сыну купила аппаратуру подешевле, но хорошую, сделанную в ГДР.
Спустя год Стас уже сотрудничал в двух рекламных агентствах, «Автотрансреклама» и «Морфлот», стал членом фотосекции Московского Горкома графиков. Каждый человек искусства обязан был вступить в соответствующий творческий союз, «встать на учет», иначе ты был уже не человек искусства, а обычный тунеядец. Член творческого союза имел право получить мастерскую. В восьмидесятые годы мастерские «получали», давая взятки начальнику дэза или его заместителю. Тот подыскивал якобы «нежилое помещение», затем необходимые документы оформлялись в Горкоме графиков, тоже за взятку.
Остроумие социальных построений тех времен заключалось в том, что персонажи хитрые и жадные в выверенных пропорциях перемежались с людьми наивными, искренне впитавшими идеалы «советского воспитания». Это скрытое социальное расслоение (наверное, точнее его можно назвать «этическим») создавало структуры наподобие торта «Наполеон».
Любимейший самодельный торт времен «застоя» создавался так: сухой корж – слой сгущенки со сливочным маслом, сухой корж – слой сгущенки… сверху слегка надавить, дабы коржи с хрустом просели, потрескались, жирный крем просочился в дырочки и разломы… В те времена слова «холестерин-убийца» и «вредные животные жиры» еще не испортили аппетит советских граждан, не разбалансировали вкусовые центры в наших мозгах, и домашний торт «Наполеон» обладал незабываемым вкусом: ощущения менялись во рту, он казался чуть соленым, одновременно сладким, слегка пресным и приятно-сливочным, сухая твердость переливалась в ощущение поджаристой пресной корки, а затем сочеталась с растекающейся жирностью. Запивать его следовало горячим черным чаем, вернее, просто чаем (назывался «индийский со слоном»), тогда чаи еще не делились на породы и цвета. Исхитрялись готовить «Наполеон» и в голодные времена, в начале девяностых. Верхом остроумия можно признать изделие, крем для которого делали на основе манной крупы. Получался грустный постсоветский «Наполеон», начиненный слизкой кашей.
В 1985-м фотограф-покровитель Стаса представил его директору агентства «Автотрансреклама». Покровитель приходил в «контору» распить бутылку коньяка, поделиться гонораром и получить новые заказы.
Агентство располагалось в ветхом строении на улице Герцена (до советского периода и после него – Большая Никитская). Сотрудники утверждали, что именно в этом двухэтажном доме постройки второй половины XVIII века родилась Наталья Гончарова, будущая Н.Н.Пушкина.
Стас жил неподалеку, часто приходил в контору рано, когда Москва только начинала пробуждаться. Во дворе «Автотрансрекламы» рос тополь с необъятным стволом, и чтобы войти в невысокую, просевшую дверь агентства, надо было обогнуть древнее дерево. Стасу казалось, будто он находится в уютной дореволюционной деревне: шелестели листья июльским утром, косолапо, у самой земли, притулились окошки «гончаровского» дома с флигелями.
Художественный редактор Мила попала в «Автотрансрекламу» после полиграфического института, ей нравилось работать с фотографами и художниками, лишь бывало неловко, когда в день выплаты гонораров они по традиции приносили в отдел торты и пирожные. Потом Мила привыкла. Художники пообщительнее приходили с бутылкой вина, балагурили, ухаживали за сотрудницами. Стас чтил традиции, с гонорара шел в кондитерский к Никитским воротам, становился в очередь, покупал три торта – «Абрикотин», «Ленинградский», «Прага», соответственно для бухгалтерии, в производственный отдел и в редакцию.
Однажды в проливной дождь Мила и Стас стояли у раскрытой двери агентства, наблюдали желто-зеленую, пузырящуюся сбитой пыльцой лужу вокруг тополя. Это был шквальный ливень, который случается иногда ранним летом в Москве. Около дерева было оставлено немного земли, а вокруг лежал потрескавшийся асфальт – поэтому лужа получалась почти квадратная, она быстро переполнялась, перетекая к порогу «Автотрансрекламы». Миле надо было попасть через двор в другой флигель, в производственный отдел, но выйти было невозможно. Молчали, лишь улыбнулись друг другу, когда дождь стал стихать, затем Мила храбро ступила в воду и выбежала, прикрывая голову картонной папкой для бумаг. Стас пожалел, что не решился пойти рядом с ней, не защитил. По дороге домой он думал о ней с нежностью и напевал песню Градского: «в полях под снегом и дождем, мой милый друг, мой верный друг, тебя укрыл бы я плащом от зимних вьюг, от зи-имних вьюг».
Стас становился профессионалом: докупал нужное оборудование, заводил знакомства, учился работать со светом. Он хорошо чувствовал композицию, мог смело сочетать предметы, придумывать неожиданные образы для своих моделей. Варварины знакомые актрисы соглашались бесплатно участвовать в его съемках, с ними Стас сделал серию слайдов, на которых женские лица были расписаны листьями, цветами, абстрактными узорами. Время было благоприятно для экспериментов, люди воспринимали искреннее творчество с вниманием и благодарностью. У Стаса стал вырабатываться собственный стиль: он снимал моделей очень близко, нарочито сокращая психологическую дистанцию.
Наконец, ему заказали экспортный вариант перекидного календаря для «Совтрансавто», слайд для каждой страницы. Это был его первый крупный гонорар, даже после того как он «поделился» с начальством, сумма оставалась внушительной, и когда вся редакция «Автотрансрекламы» поехала в Таллинн на экскурсию, он поехал с ними.
Спустя полтора года Стас женился и несколько лет жил за границей, работал фотокорреспондентом АПН (Агентство Печати «Новости»).
Вновь Мила и Станислав встретились спустя годы в редакции московского журнала. К тому времени он стал известным мастером, развелся. При встрече Стасу показалось, что его знакомая изменилась мало: тот же пучок на голове и брючный костюм, похожий на прежний. Во времена, когда все вокруг теряло свои формы и свойства, его привлекла именно эта неизменность. И еще, пожалуй, непритязательность Милы: она говорила, что ей нужно общение, иногда ласка, но главное – дружеское взаимопонимание. Разговоров о детях и о браке между ними не возникало. Получились долгосрочные «отношения», удобные для обоих: Стас жил с матерью, хотя и ночевал в квартире рядом, в студии. Мила тоже жила со своей матерью, с юности ухаживала за ней, болезненной. Миле и Стасу нравилось, что не надо ночевать вместе и вести общее хозяйство. У них были общие радости – концерты, театры, теннис. Варвара вслух удивлялась верности сына «неперспективным» отношениям, периодически вопрошала с напором: «Скажи, кто она тебе – жена, любовница?!». – «Партнерша по теннису», – отшучивался Стас. Ему было жаль заочно обижать Милу, но и заступаться лень. Больше всего хотелось, чтобы обе женщины, мать и подруга, не мешали по ночам читать, спать до полудня, и в остальное время заниматься работой.
* * *Стас увидел Милу издали, ему отчего-то стало ясно, что их встречи никогда в будущем не смогут его удивить или взволновать. «Будто встречаюсь с пожилой родственницей, благотворительствую…», – подумал он.
– Поблизости три аптеки. Пройдешься со мной? – лицо Милы было озабоченное как у больной девочки.
– Конечно, – Стас взял ее под руку. Они гуляли по Патриаршим.
Мать Милы болела, на сей раз, по словам дочери, серьезно.
– Через пару недель смогу дать еще, – Стас положил ей в сумочку пятьсот долларов.
– Спасибо, у меня деньги есть.
– Пусть еще будут.
Стас отчетливо увидел седину на висках Милы, и в который раз подумал, что хорошо бы она перестала собирать волосы в пучок на затылке, выставляя седину напоказ. Его мать всегда высмеивает эту прическу.
– Ты так поцеловал меня, – шепнула Мила.
– Как?
– Клюнул, и все.
– Поцеловал как всегда. Уезжаю на несколько дней.
Мила зашла в одну аптеку, затем в другую, Стас ждал на берегу пруда. У берега плавали два лебедя, белые. Один лебедь, более активный, нырял опуская голову под воду, а его тело правильной каплеобразной формы оставалось на поверхности, торчало вертикально, напоминая тугой бутон большого цветка.
– Когда пойдем играть? – спросил он, когда Мила вернулась и стала перебирать коробочки, сверяясь со списком лекарств.
– Нет настроения, не сердись, маме плохо.
– Я понимаю.
– Как Варвара Ивановна?
– Нормально. Я провожу тебя.
Проводить означало пойти домой к Миле; они давно не занимались любовью, уже несколько недель.
– Извини – мне на рынок, потом в больницу к маме.
Стас ничуть не расстроился. «Может, мне вообще больше не нужна женщина?», – вдруг пришло ему в голову, и было непонятно, как отнестись к этому: может дефект, а может – освобождение.
– Когда же мы увидимся? – спросил Стас.
Ее взгляд, застенчивый, отчего-то виноватый, тронул Стаса. Нелогично возникло: наверное, я могу или должен сейчас предложить формально закрепить нашу родственность. Он мог представить Милу своей женой: между ними есть нежность, многолетняя привычка, им комфортно вдвоем. Глупо от брака ждать большего. Тем более, Миле сейчас нужна поддержка. Он подумает обо всем этом в поезде и во время одиноких прогулок по Таллинну. Она торопилась уйти, и Стас взял ее всегда прохладную руку, удержал пальцы, робкие как сама Мила:
– Тебе счастливого пути, – сказала она.
– Давай держись, – напутствовал он.
В редакции оформили командировку, главный редактор обрадовался идее поснимать Таллинн. Свободный день перед поездкой Стас посвятил НЕБУ. Он снимал облака, собирал снимки, потом экспериментировал с ними. У него было аккуратно рассортировано: южное НЕБО, ночное НЕБО, НЕБО осеннее и летнее, НЕБО улыбающееся и грозное. Стас никому не признавался, что ожидает однажды увидеть нечто помимо облаков, птиц и редких самолетов. То, что не снимал. Это нечто, иногда фантазировал Стас, может быть посланием человечеству. А может – ему лично. Послания наверняка передаются во многих формах, любой элемент природы способен дать важные сигналы. Большинство из них, вероятно, может дойти через НЕБО – единственное место, которое человек почти не может загадить. Почти, к сожалению. Знаков в НЕБЕ множество, был убежден Стас, он намеревался терпеливо, втайне от других, наблюдать за этой независимой частью пространства. Редкие человеческие амбиции дотягиваются до НЕБА. Строго говоря, НЕБО вообще не существует, есть пространство вокруг земли, но почему люди воспринимают его одинаково? Мы редко осознаем, что над нами мир, полный событий, как если бы НЕБО было плоским побеленным потолком. Такое НЕБО соответствует нашей приземленности.
– Стасик, можно? – мать стучалась в дверь лаборатории, голос звучал заискивающе.
– Работаю. – Когда мать заходила в студию, он чувствовал себя незащищенным.
– Пообедаем вместе, втроем. Я сварила борщ.
– Кто-то пришел?
– Ядранка. Мы ждем тебя обедать.
– Знаешь, что я отмочила? – спросила Варвара задорно, когда Стас пришел на ее кухню.
– Отмочила? Не знаю. Привет, Ядранка.
Девушка улыбалась, сидя на угловом диванчике, выглядела необычно, волосы посветлели, обрамляли лицо прямыми прядями.
– Я потеряла деньги! – Варвара смеялась, а глаза были беспокойными.
– Где потеряла?
– Если бы знала где, то не потеряла бы, а нашла. Триста долларов, представляешь?
– Хорошо представляю триста долларов…
– Должна была отдать – но по дороге, пока мы с Иваном ехали, выронила или что. Я бы решила, что совсем не брала, но записываю расходы в книжку. Придется голову лечить.
– У моей майки, – вставила Ядранка, – тоже голова была больна, потом полако лечилась.
– Лако-полако! – умилилась Варвара сербскому словечку. – Майка – это мама по сербски, знаешь? Вина выпьем?
– А твоей голове это как? – поинтересовался Стас.
– Моей голове – то, что нужно.
Выпили черногорского сухого вина, закусили сыром и привезенными из Будвы маринованными оливками, съели по тарелке борща.
– Дивно, – восхитилась Ядранка, сумев выразить восторг лицом, руками, бровями, – тако не можу, само чорбу радим, – светилась девушка.
– Суп они делают! – перевела Варвара и пообещала: – Я научу тебя, так и быть, главное, надо задействовать девятнадцать ингредиентов…это особое число в кулинарии, одиннадцать из них твердые и восемь быстро разваривающиеся.
– Како? Шта девятнадцать?
Стас удивился: впервые при нем мать предлагала научить варить борщ. Ни его бывшая жена, ни тем более кухарка, не удостаивались такой чести.
Варвара над борщом колдовала серьезно, соблюдала собственные правила; повторить эту партитуру, по глубокому убеждению Стаса, не сумеет никто.
– Проводишь Яцу? – спросила Варвара после завершения обеда.
Стасу хотелось вернуться к лицезрению облаков; одна серия снимков, как ему показалось, складывалась в орнамент, в короткую линию знаков. Но Ядранка так доверчиво смотрела, – и действительно, было уже поздно.
– Зайду в мастерскую минут на десять – и провожу, – пообещал Стас. Он отозвал мать в коридор:
– Дать тебе денег, ма?
– У меня есть, только противно быть склеротичкой. Хотела купить два билета в Черногорию, для себя и для Нинки, значит, пока не судьба.
– Сейчас там жарко, но если надо – возьми.
– Яца! Стасик тебя проводит, – сказала Варвара громко сладким голосом.
Интересно, Ядранка действительно тихоня или прикидывается? Забавная ситуация, – рассуждал Стас, ненадолго вернувшись к работе, – мать пригласила девушку, можно сказать, из далекой европейской деревни. Девушка кровь с молоком, по-русски изъясняется не очень, и мать, похоже, надеется, что я должен увлечься. Смешная…кажется, акцент Ядранки делает ее более привлекательной в моих глазах. Ну, молодость, ну характер хороший, наверное. Сегодня сходила в салон и заметно преобразилась. Это означает, что я ей нравлюсь, или что ей нравится – жить в Москве? Общаться с моей матерью? Стас убедился, что думает о постореннем и на небесных снимках ничего не видит. Он аккуратно убрал негативы и отпечатанные снимки. НЕБО он фотографировал по старинке, на пленку.
– Ядранка, Стасик может тебе рассказать о Москве, – напутствовала Варвара. – Идите через Патриаршие на бульвары, посидите в кафе. Если загуляетесь допоздна, Яца переночует в гостевой.
Во время прогулки на каждую его реплику Ядранка произносила «исто» «правильно». Стасу это скоро надоело.
– Выпьем кофе? – предложил Стас. – Или по бокалу вина?
– Вина.
В кафе на Бронной, расслабленно устроившись в глубоком кресле, Ядранка заулыбалась.
– Ты во время войны жила в Черногории? – спросил Стас.
– Зачем? В Белграде жили.
– С родителями?
– Да, так, – ответила Ядранка, подумав.
– А страшно было, когда бомбили Белград?
– Нет, – Ядранка смотрела ему прямо в глаза, и Стас заметил, что зрачки ее расширены. – Мы само тако – ручили, когда бомбили, шатались! Ништа. Потом ушли оттуда.
– Как это ушли?
– В Церногору. Монтенегро.
– Вы уехали из Белграда?
Она молча кивнула. Стас, привыкший смотреть на лица профессионально зорко, увидел, что ее глаза сверкнули, на мгновение проявилось лицо разгневанной цыганки, – но тут же особенный взгляд был погашен.
Такси для Ядранки поймали на Тверском бульваре. При прощании она не торопясь поцеловала его в губы. От неожиданности Стас не ответил, ошарашено следя за тем как рука девушки гладила его живот, скользнула по рубашке, теплые пальцы пробрались за ремень.
Возвращаясь домой пешком, Стас не мог понять: ему смешно? польщен? Да нет, что ему Яца-Ядранка, тихий омут ядранский, надо забыть о ней. И как забудешь, если стараниями матери она теперь из их квартиры не вылезает? Засыпая подумал: а если и вправду, жениться на такой почти молодой девушке, родить с ней двоих или троих, поселить их с матерью на берегу Адриатики. Дети вырастут веселыми, у моря, Адриатика там по-местному называется Ядран.
* * *В купе никого не было.
Стас сел прикрыв глаза, расслабился. Это такой тоннель, поезд «Москва-Таллинн», ты садишься и вспоминаешь молодость. Кажется, что жизнь была ярче, хотя на самом деле ты сам был посвежее. Он тогда был юным, и Мила тоже, они с большой компанией сотрудников «Автотрансрекламы» впервые ехали в близкую Европу. В дороге не собирались ложиться спать, обсуждали предстоящие развлечения. В Таллинне тех лет выставлялись особенные художники, особенные фотографы. Стас вспомнил: фамилия одного художника была на букву «А» – Аарек, кажется, – и еще был Томас Винт. Чем же они отличались, как сформулировать? Лаконичная эстетика, изысканность особая, европейская. Другая культура. Тогда мы просто говорили: «вот у них – культура». При этих словах вспоминались не столько картины и выставки, но столик в кафе, покрытый чистой скатертью и украшенный букетом. Считалось, что у поляков «культура», у эстонцев, литовцев и латышей тоже. Во Франции, Италии, Англии тем более. Нам не хватало красоты в собственной повседневной жизни, быт был убогим, и когда мы видели, что люди живут комфортно и уютно, становилось тоскливо. Завидно.
А наша живопись, кинематограф того времени, литература, театр бесподобный – это не «культура», а хлеб насущный. Мы привычно заглатывали хорошие книги, позевывая, наблюдали за игрой таких актеров, что спустя двадцать лет сердце останавливалось при взгляде на старые записи спектаклей. Будто не замечали всего этого, воспринимая ту роскошь как компенсацию за отсутствие свободы выбора.
То есть сокровища у нас были, а красивых пирожных и чистой скатерти на столе – нет. Потому казалось, что мы не живем, а лишь разминаемся, бегаем вдоль решетки, которая отделяет от самого интересного в мире.
Стас снова вспомнил о первой поездке в Таллинн, с «Автотрансрекламой»: с Милой у них романа еще не было, но они двое опаздывали на поезд, бежали за вагоном, и вся компания кричала: «Стасик-Мила! Стасик-Мила!». Кажется, тогда шел теплый дождь. Проводница протянула им руку, уже на ходу … В тамбуре стояли финны, люди другого мира, они помогли им с Милой залезть в вагон. Поразило, что финские малые дети бегали по тамбуру в одних носках, в белых носках; глядя на них думалось про бесшумные стиральные машины, пушистые ковры, чистую финскую жизнь, у светлоголовых детей было прекрасное будущее.
* * *В вагоне СВ сего времени вещала попсовая русская радиостанция, Стас поднялся и убрал звук, порадовавшись, что поедет один. Но вскоре пришлось поджать ноги – перед самым отправлением в купе появился попутчик. Стас определил, что вошедший человек похож на Савву Морозова: крупноголовый и коренастый, борода аккуратно подстрижена, глаза умные. Вспомнилось, что у Саввы домашняя кличка была «Бизон».
С приходом Бизона купе заполнилось нарядными пакетами.
– Не помешает? – спросил попутчик, роняя шуршащие свертки на пол и заполнив ими без того тесное пространство. – Игрушки, подарки, – Бизон посмотрел в лицо Стасу долгим взглядом, тому показалось, что глаза незнакомого человека приблизились к нему слишком близко.
Больше половины площади пола заняло что-то крупное, раздувшееся в пузырь, автомобиль или лошадь в блестящей упаковке. Бизон сидел, обмахиваясь дорогим галстуком.
– Не мог припарковаться, стоянка забита, – пожаловался он и сразу вскочил. – Ане, красавица моя! – ринулся он к проводнице, – спасибо, задержала поезд.
Вернувшись, попутчик зашуршал пакетами. Стас заговорил первым:
– Давно я не ездил в этом направлении. А вы?
– Почти каждую неделю, – охотно сообщил Бизон. – Не хотите оценить достоинства ужина с малознакомым человеком?
Ресторан оказался ухоженным, как и все в этом поезде. Такими же, как ни странно, выглядели пейзажи за окном: в начале июня пышная зелень делала деревни и дачные поселки нарядными. За соседним столиком молодой человек ел омлет и просматривал фильм на экране компьютера.
– Согласитесь, что вихри времени, его потоки, лучше ощущаются в дороге, – Бизон был разговорчив. – Вы уже оттолкнулись от прошлого, в тот момент, когда ступили с перрона на подножку вагона, но еще не приехали в будущее. Сейчас у нас самое что ни на есть настоящее, живое время, которое можно ощутить. Знаки проступают явственнее, к тому же сознание в дороге лучше воспринимает сигналы других измерений.
– Пожалуй, – Стас приподнял рюмку.
– Коньяк хороший, чувствуете, какие ноты разнообразные, какой пейзаж встает перед мысленным взором…
Подошел улыбчивый официант и принес неизбежный лимон, тонко нарезанный.
– Так о чем говорят знаки: о личном или они для всех? – уточнил Стас.
– Как это пошло – закусывать коньяк лимоном, – скривился Бизон. Зависит, насколько связываете личное с общечеловеческим. И на что сейчас настроены. Можно ошибаться с выводами, но сами ошибки в дороге имеют особое значение. Подумайте, почему с древности именно паломничество, то есть путешествие, считалось верным способом развития души?
«Витиевато мыслит и заковыристо выражается», – подумал Стас отстраненно.
Бизон продолжал:
– Раз наша встреча сегодня – явный знак судьбы, признайтесь, я для вас на кого похож? Что подумали обо мне с первого взгляда?
– Пожалуй…на купца, начала двадцатого века, из московских староверов. В третьем поколении, – обстоятельно ответил Стас.
Бизон прищурился, запрокинув голову.
– Они отличались, эти, из третьего-то?
– Внуки разбогатевших тружеников получили хорошее образование, многие – блестящее, за границей. Им не надо было направлять силы для поддержания бизнеса, он уже и без них крутился. А породу никуда не денешь, предприимчивость и редкая работоспособность в них присутствовала, но была не востребована, пробуксовывала, – Стас вспомнил одну из лехиных теорий. – Поэтому многие занимались широкомасштабным меценатством. Все французские импрессионисты в Пушкинском и в Эрмитаже собраны ими, они построили больницы, особняки авангардной по тем временам архитектуры, собрали уникальные музеи. Хорошо позаботились о нашей культурной базе. Вот так.
Бизон жевал.
– Большинство самовольно лишили себя жизни? – вдруг спросил он.
– Да нет, – уклонился от ответа Стас, отметив прозорливость Бизона. Савва Морозов и впрямь заказывал исследование о навязчивом синдроме самоубийства среди потомков купцов-«миллионщиков».
– Это, как вы называете – широкомасштабное меценатство – аномалия, по-вашему, вид шизофрении? – догадался Бизон.
– В обществе, принявшем рационализм как норму – конечно. – Стас понял, что тему надо менять настойчивее. – Так мы не о том, я угадал про вас или нет?
– Скорее нет, – крякнул Бизон, выпив очередную рюмку. – Тем ребятам, о которых вы сказали, не хотелось жить, они разучились радоваться, вот и придумывали себе развлечения. Про себя я бы этого не сказал.
– Это хорошо.
– А вы похожи на профессора, – Бизон выдержал паузу, разглядывая Стаса. – Преподавателя философии, наверное. Или математики. Студенты над вами подшучивают, но любят. Живете с матушкой. По манере носить пиджак…шарф… я бы сказал, что вы какое-то время преподавали за границей.
– В наше время одежда мало о чем говорит. Угадали насчет матушки, что уже удивительно.
– Тогда – за ее здоровье, – предложил Бизон. – Первое впечатление от человека складывается за секунды, в момент новой встречи ощущается живое сопение жизни, согласны?
Молодой человек с компьютером за соседним столом уже не смотрел фильм, а играл в игру-«стрелялку». Стас перегнулся через столик и спросил Бизона громким шепотом: