- -
- 100%
- +
– Кто вы на самом деле – расскажете? Сравнить интересно.
Последовала пауза, во время которой Стас увидел в глазах Бизона перемигивание: сигналы вспыхивали и гасли, выражение глаз стремительно менялось. Но заговорил попутчик будничным тоном:
– Я краснодеревщик, можно сказать дизайнер. Работаю, вот, – он выставил вперед припухшие ладони, – руками. Сейчас мастерю кабинеты для властьимущих, и девять лет мотаюсь в этом поезде: рабочие дни в Москве, на выходные домой. Песню знаете: «…та-тата моей страны все в леса одеты, звук пилы и топора трудно заглушить…», – пел он, не фальшивя. «Это для моих друзей строят кабинеты, вот построят и тогда – станет лучше жить».
Песню Окуджавы допели дуэтом. Официант подошел и склонился, получилось похоже на артистический поклон, будто это он исполнил номер.
– Мешаем? Тишину портим? – догадался Бизон. – Будем вести себя тихо.
На столе появились корочки со счетом.
– Позвольте. – Стас попытался выхватить счет у Бизона, но тот ловко отдернул руку.
– Профессор, не делайте резких движений, – попросил Бизон. – Вы представитель интеллигенции, нашей славной…
– Вы тоже занимаетесь творчеством! – запальчиво воскликнул Стас, рука его непроизвольно взметнулась, пальцы больно ударились об оконное стекло.
– Я занимаюсь? Чем, вы сказали?
– Господа, – вкрадчиво обратился к ним официант, – еще что-нибудь?
– Нет, Алекс. Мы тут еще попоем, постараемся погромче.
Официант натянуто улыбнулся, и Бизон его великодушно утешил:
– Не боись, мы с профессором удаляемся.
Стас положил на стол купюру из своего кошелька и встал. Бизон схватил бумажку и замахнулся, желая засунуть ее в карман пиджака Стаса, но попал в пустоту. Бизон чуть не упал, но удержался, вцепившись в столик.
По дороге в купе Стас продолжал рассуждать о времени: почему, чтобы жить, обязательно надо двигаться – сейчас я двигаюсь, и поезд двигается, – значит, происходит двойное ускорение. То есть что – двойное время? «… покуда время идет, а Семенов едет», у Бродского есть такое стихотворение. Семенов едет. Интереснее другое, почему собственно, китайцы – вопрос про китайцев показался Стасу животрепещущим, он остановился, решив подождать Бизона в тамбуре, но вагон дернулся, и Стас по инерции пошел дальше. Так почему китайцы говорили: сиди себе на берегу реки и жди, когда мимо тебя пронесут труп твоего врага? Здесь много неясного: во-первых, никакой дороги, никакого движения – время у них словно отделено от человека. Река. Семенов, видишь ли, едет, а Ли-сю, или как его, сидит себе. У кого из них больше времени и, следовательно, возможностей? Во-вторых, труп! И, кстати, подташнивает – разве может народное сознание быть таким…жестоким, хотя китайцев много, возможно, они легче относятся к трупам. Мао каждое утро выпивал рюмку водки с перцем и умер все равно, но вряд ли от этого. Еще Мао, говорят, питался энергией молодых девушек. Молодость в том, что энергия легко проходит через человека! Только в этом. Ядранка не так уж молода, но соблазнительна, надо признать. Неужели и впрямь она – меня – соблазняет? А я боюсь, да, боюсь; когда стареешь, к новой энергии относишься с опаской.
Стас дошел до своего вагона, не сразу его узнал, а когда разобрался, то направился в туалет, там пошарахался между твердыми поверхностями, пытаясь сосредоточиться на своем отражении в зеркале, хотел понять, совсем он уже старый или нет еще. Вернулся в купе, по привычке проверил сохранность фотоаппаратуры и повалился на полку. У него была с собой книга «Эволюция средневековой эстетики» Умберто Эко, с которой Стас рассчитывал настроиться на восприятие архитектурных посланий Таллинна, но не нашел в книге живости, в голову охотнее лезли слова про друзей и кабинеты, – вспоминая куплеты песни, он заснул.
Под утро проводница прошла по вагону, предупреждая о приближении границы. В купе никого не было, лишь свертки мерцали гранями, умножая солнечные блики. «Интересно, таможенники заставят их распаковывать?», – улыбнулся Стас. Продолжая дремать, он показывал документы представителям российского, затем эстонского государства, проснулся окончательно уже перед Таллинном. На столике купе стояла зеленая бутылка коньяка, самого дорогого, но почему-то без коробки. На полу игрушки – и никаких других следов Бизона.
– Простите, а где мой сосед – не знаете? – спросил Стас у проводницы.
– Вышел на своей станции. Просил передать, что коньяк для вас.
На перроне в Таллинне было мало встречающих, утро показалось ему тихим и добрым. Стас пешком дошел до гостиницы, все вокруг было знакомо. Он принял душ и решил прилечь.
2
Лариса постаралась уложить волосы – у нее, как всегда, не хватило на это терпения. Утро пятницы часто бывает веселее, чем утро среды, потому что выходные близко. Но эта пятница для Ларисы была тяжела. Когда завтрак был готов, на кухню вышел сын Томас, а дочь Маруся заняла ванную, по обыкновению надолго.
– Твой отец появится за завтраком, как ты думаешь? – спросила Лариса у сына.
Томас промолчал.
– В нашей семье можно задать вопрос – и тебе не ответят неделю, пожаловалась Лариса не вполне проснувшемуся пекинесу Вилли. Пекинес осмотрелся, сообразил, что ждать прогулки еще долго, и вспрыгнул на мягкую табуретку посреди кухни – досыпать, свернувшись калачиком.
Ларисино раздражение требовало диалога.
– Томас, я скажу удивительную для тебя вещь – всякое терпение может иссякнуть! Знаешь, какой у нас долг за квартиру?
Сын продолжал есть. Обычно Ларисе импонировала способность Томаса сохранять невозмутимость, но эта же черта могла довести обычную беседу до скандала.
– Думаю, папа спит, – наконец произнес Томас и налил себе кофе.
– Торопиться ему, как всегда, некуда. Но мне иногда хочется послушать его предложения по поводу наших проблем. Я права?
Томас молча пожал плечами.
– Двадцать лет все решаю одна! И кто, кто пойдет гулять с собакой?
– Мам, если тебе в ванную – я выхожу, – крикнула Маруся, приоткрыв дверь. Пекинес зевнул и уставился на Ларису, пытался понять, чем она недовольна.
Лариса прошла в комнату мужа. Мартин сидел у окна и сосредоточенно полировал деталь модели яхты. Его отрешенное лицо со сползшими к переносице очками, выражение нежности и старательности, – еще больше разозлили Ларису.
– Так ты даже не спишь. Хоть бы с собакой вышел.
– Привет, – сказал тихо Мартин и поверх очков опасливо скосил глаза на жену.
Когда-то они в этой комнате повесили на стену круглое зеркало, Лариса увидела в нем женщину с напряженным сварливым лицом, жесткой линией рта, опрокинутой вниз. «Как уставшая торговка рыбой, а ведь я уже накрашена», – подумала она отстраненно о своем отражении. Мартин указательным пальцем поглаживал палубу миниатюрной яхты.
– Мог бы посмотреть на меня, Мартин.
Он снял очки и повернул голову, робко улыбнулся.
– Просто скажи, что ты думаешь по поводу того, что не сегодня-завтра нам могут отключить телефон. И заодно свет? – предложила Лариса.
Он водрузил очки на переносицу и снова принялся прилаживать деталь к яхте. Лариса бросилась к подоконнику, схватила одну из моделей и разбила ее об пол. Все произошло мгновенно, но ей показалось, что побледневшие глаза Мартина, увеличенные стеклами очков, она рассматривала долго. Неуклюже опустившись на четвереньки, он стал собирать щепки с пола. Пробормотал:
– Женщина-тайфун.
Это было ее прозвище из их забытого домашнего словаря. Да как она могла его обидеть, такого?
– Мам! – в коридоре появилась Маруся. – Не погладишь платье?
– Если выйдешь с собакой – поглажу, – согласилась Лариса.
– Что-то разбилось?
– Нервы сдают, – объяснила Лариса, – меня могут уволить из журнала.
Она вспомнила, что для пущей уверенности хотела накрасить ногти.
– Надо продать эту древнюю крепость, купить другую квартиру в новом районе – еще и деньги останутся! Сможем купить папе лодку. Я же не нервничаю, что родители за год так и не собрались посмотреть меня на сцене, – добавила дочь многозначительно.
Лариса достала утюг; значит, ногти накрасить не получится. Иногда из-за таких мелочей рушатся важные дела.
– Руся! Вернешься, свари отцу кофе с корицей.
Лариса наклонилась, поцеловала ползающего по полу мужа в сухой лоб, и Мартин не отстранился.
Квартира и чердак принадлежали деду Мартина. Его прадед целиком владел этим каменным трехэтажным домом, которому было без малого четыре века. Лариса за двадцать лет, что провела здесь, полюбила каждый угол в своем жилище, и чердак, напоминавший круглую башню, внутри просторный. Но у нее всегда оставалось ощущение, что дом лишь позволяет быть у него в гостях. «Руся не понимает, что если бы она родилась в новостройке на окраине, если бы не было у них с Томасом в детстве ежевечерних прогулок по старому городу, хорошей школы рядом, древней архитектуры вокруг, то они бы выросли другими…», – рассуждала Лариса на ходу.
До работы ей было идти недалеко.
– Нас купи-или, – прошептала Ольга, сотрудница Отдела культуры и светской хроники.
– Давно это всем известно. Где Витал? – спросила Лариса громко, ей не хотелось поддерживать игру в осажденных подпольщиков.
– Его вызвали. Со мной уже побеседовали, потом ты идешь.
– Как прошло собеседование?
– Ты видела нового стручка? – Оля закудахтала шепотом. – Нато телать польше расфлекательных материалов тля поле-е широ-ко-ко…Вы должны учиться рас-флекать пуп-лику чтопы пыл тирашш! Он ничего, толстый пуплик с круглой лысинкой.
– Вылетаю я, значит. И Витал скорее всего, – тянула Лариса, трогая цветы у себя на столе. – Букет красивый, Витал принес?
– Да. Лариса, нельзя сдаваться, у тебя дети!
Оля добра, шумно всех любит, – и как же часто это раздражает, кажется глупостью, в лучшем случае излишеством.
– Рада за тебя, Оля, что тебя оставили на светской хронике. Но мы с Виталом им не к чему.
– Не обижайся, твоя там архитектура-скульптура или, как ее, культурология, – действительно, здесь ни к селу ни к городу, Ларис, рядом с программой телепередач.
– Расширенной телепрограммой. Я давно это поняла.
– Но ты хорошо готовишь! А Витал в спорте разбирается. И еще в аппаратуре. Все будет хорошо!
– Ага, в аппаратуре. Ладно, Оля. Я сама виновата, как следует не знаю язык.
– Лариса, тебе легко будет вспомнить – с мужем поговорила, потом с сыном!
– Они со мной молчат. Из Томаса еще можно при большом желании вытянуть пару слов, но муж мой…
– Заболел?
– После того, как пришлось продать так называемую яхту, стал неживой, будто сердце вынули.
– Может, заколдованный, – мечтательно вздохнула Ольга.
«Каким образом ей удается сохранять восторженность? – поразилась Лариса. – Даже Маруся взрослее, Оля же в свои за сорок – кудрявое существо в розовых оборках, будто совершенно не травмированное жизнью. Мир вокруг нее тоже розово-голубой, украшенным бантиками. Слишком долго Витал не возвращается от нового начальства». Лариса нечаянно сломала стебель тюльпана.
– Мой муж, – проговорила она, – человек хороший, но слегка безумный. Я тронулась в одном направлении, а он в своем, и, когда сталкиваемся, мы разрушаем друг друга. Мне так кажется.
– Мартин красивый, – пропела Ольга. – Как Клинт Иствуд, или другой, этот, с ямочкой на подбородке…забыла. Как его? Тот красив во всех ракурсах…а Мартин твой…
Лариса вспомнила Мартина на четвереньках.
– Одни корабли на уме. И радикулит хронический, вот его ракурс.
– Подумаешь. Давай его чуточку оживим, мы с подругой однажды так смеялись! – Ольга захохотала, уронила голову на стол, бусы стукнули о столешницу. – Нужно разбудить его чувства, предположим, ему попадется на глаза записка, благоухающая: «Я увидела вас случайно, в магазине «Рыболов-спортсмэн», и полюбила». Мужчины тоже боятся стареть, не меньше нас. Признание незнакомки…то, что нужно, чтобы дать импульс!
– Ты начиталась собственных советов замужним женщинам. «Как оживить умирающий брак? Купите сексуальное белье, устройте ужин при свечах, внезапно пропадите из дома на три дня. Чаще ходите голой». Даже если пропаду на пять, никто не заметит. Если оставить запас еды, конечно.
– Во-первых, замужним я никогда не советую, только тем, кто мечтает выйти замуж. Спорим, поможет?
– Оля, дай сосредоточиться.
– Главное – ты хорошо выглядишь. Лариса! Накрасилась по-новому, что ли? Знаешь точечный массаж…
– Дамы! – Появился Витал. – Ларик, ты красивая женщина, я тебе сегодня не говорил? Поцелуешь, только по-настоящему?
– Витал, ну что?
– Повысили зарплату, на днях приглашу в ресторан.
Ольга, радостно повизгивая, попрыгала перед Виталом, придушила, расцеловала и убежала брать интервью у футболиста. Витал достал платок, вытер лоб и щеки, нежно приобнял Ларису:
– Ступай бодрыми шажками к новому шефу. Я ему сказал, что у нас с тобой будет совместная рубрика, и он отнюдь не возражал.
– Отнюдь… какая?
– Придумаем вместе. Что-то одновременно глуповатое и экстравагантное. Надо всех заинтриговать, «люкс, культура и современность», что-то вроде. Сплетни и интриги богемной тусовки.
– В такие игры не играю, не хочу.
– Отнесись к этому легко, у тебя хорошо получится. Надо иногда меняться, мы еще молоды, Ларис!
– Не люблю мелкотравчатый идиотизм, – Лариса встала и потянулась за сумкой. Ей не нравились слова, что получались у нее сегодня. – И я ухожу.
– Да он везде, во всех изданиях – идиотизм, давно не обольщаюсь на сей счет, и тебе не советую, – Витал подхватил Ларисину сумку и поднял высоко над головой. – Твое упрямство такая же пошлость, потому что негибко. Высокомерно, в конце концов. Я вообще беспокоюсь, что-то в тебе такое наросло – знаешь, Ларис, как отложение солей в позвоночнике у рыбы, он гнуться перестает. Или наш чайник, электрический… Валька не может его отчистить от накипи. Даже с уксусом кипятит.
– Не надо беспокоиться, Витал, за мой позвоночник. Подумай о своем, чрезмерно гнущемся. У рыб, чтоб ты знал, на костях никогда – ничего – не нарастает. И не смей сравнивать меня со своим чайником! Фильтр купи нормальный и фильтруй воду.
– Я-то куплю, вообще куплю два новых чайника. Ты вот – на что семью кормить будешь?
– По субботам экскурсии, – она приподнялась на носках, чтобы дотянуться до сумки, которую Витал продолжал держать на вытянутой вверх руке. Но ее роста оказалось недостаточно. – У меня есть муж, если ты помнишь, Лариса подпрыгнула как могла высоко, но сумку ухватить не сумела.
– Ага, муж… На одни русские экскурсии не прокормишься. Ходит всего один поезд: Москва-Таллинн, Таллинн-Москва, туда-сюда, туда-сюда, чу-чу-чу, Витал запыхтел паровозиком, бегая по комнате.
– Отдай, а то обижусь.
– Если бы ты знала, сколько женщин обижены на меня.
Подскочив еще раз, Лариса выхватила сумку и стала собирать вещи.
– Это моя ручка или твоя?
– Моя ручка. И мой карандаш. Ларис, не уходи вот так, прошу. Хочу работать с тобой, пить кофе из одного стакана…
– Кофе пьют из чашки. Не будем пить из одного стакана не воду мы…
– Не поцелуемся мы утром рано.
– Вот именно – не поцелуемся. Не поругаемся мы утром рано! Букетик хотя бы мой?
– Давай поругаемся. Ты истеричка, Ларис, менталитет у тебя подростковый.
Инфантильный менталитет.
– Сам дурак, – грустно сказала она. – Менталитет ему мой не нравится! Может, в сто раз получше твоего.
– Мне будет плоховато без тебя.
– Мне тоже.
– И поцеловать, пока еще утро?
– Обойдешься.
* * *«Я была с ним груба, он этого не заслужил. Столько лет работали вместе, здорово, когда можно разговаривать, ходить пить кофе, обедать и работать. Романа не было, было состояние предвлюбленности, которое лучше, чем роман, поскольку может и не заканчиваться. Оно не способно никого обидеть, хотя в любой момент может начать развиваться, от единого прикосновения. Было все здорово, и теперь закончилось, – оттого, что я плохо говорю по-эстонски. У меня затвердели хрящи, он прав. Мне трудно меняться, и вот я сбежала, обидев единственного друга. Напоследок даже не заняла у Витала денег, а ведь собиралась».
Лариса смотрела в сторону работающего телевизора, переключала программы и жевала хлеб, запивая его пивом. Собака сидела рядом, следила за каждым её движением. Повинуясь гипнотическому импульсу, Лариса протягивала пекинесу шарики из хлеба. Мякиш прилипал к редким зубам пекинеса, он наклонял голову, стараясь жевать тщательно, показывая, что для него хлеб – тоже пища. Пива Ларисе не хотелось, а хотелось, чтобы зазвонил телефон. Виллик звонко тявкнул, напугав хозяйку, – просил еще. Можно позвонить Виталу, сказать что-нибудь ласковое, возможно, он даже обрадуется ее звонку. Но гораздо лучше, если Витал позвонит сам. Лариса отвернулась от телевизора, чтобы вымыть стакан, услышала текст рекламы: «Препарат эффективно устранит заболевания мочеполовой системы у женщин пожилого и среднего возраста». И она разревелась.
Тут же зазвонил телефон, это была Ольга.
– Я подумала насчет нашего дела.
– Какое еще дело, – шмыгнула носом Лариса.
– План с запиской, забыла что ли?
– Оля, мне не до чего, долг за квартиру. Дети шатаются неизвестно где, муж тоже.
– Проблемы надо решать по порядку. У меня есть заначка, могу одолжить на полгода. На подольше не смогу – хотела в Норвегию, знаешь, там фьорды… Безработные живут как депутаты нашего парламента! Когда придумаешь с работой, будешь отдавать по частям. Теперь главное, твой муж. Лариса! Просмотрела я том Ахматовой, и с трудом, но нашла подходящие слова. Перепишу красивым почерком, надушу, и мы подбросим. У меня есть японские духи, у Мартина как с обонянием?
Лариса всхлипнула:
– Откуда я знаю… у нас все поменялось: осязание, обоняние, зрение тоже сильно просело.
– Проверим зрение и все остальное. Подбросим записку и проследим за реакцией. Мне хочется посмотреть, как он возродится! Не возражаешь, если я подъеду с запиской, когда Мартин будет дома?
– Оль, мой муж депрессивный, слегка, но не идиот. Ты приедешь, мы подбросим ему в коридоре записку, и будет считаться, что это послание от незнакомки?
– Значит, не получится … – Ольга загрустила, – Лариса! Можно положить записку на переднее сиденье машины и убежать. Еще лучше будет, он подумает, что какая-то женщина его страстно преследует. Неотступно… точно говорю, они это очень любят.
– Решит, что послание от дорожной полиции, штрафная квитанция. И все равно машину продали.
– Я перезвоню, – заключила Ольга.
Вернулся Мартин – тихо произнес слова приветствия в коридоре. Лариса вышла к нему, хотела попросить прощения за разбитую модель яхты. Взгляд мужа казался неживым, костюм был мокрым и местами грязным – похоже, Мартин перестал быть аккуратным как прежде, – вообще как узнать, каким он стал, ее муж?
– Ты откуда?
– Ходил.
Он не виноват, что не может ни на что решиться; злиться на него все равно что обижать собаку, – растроганно решила Лариса, наблюдая за бурной встречей мужа с пекинесом. Стоя посреди холла, Мартин медленно поворачивался и слегка наклонялся, как великан над любимым братом, которого фея превратила в мелкую собачонку. Пекинес прыгал и падал на бок, звучно ударяясь головой, коротко взвизгивал от боли, вскакивал и снова прыгал, счастливо поскуливал и чихал, брызгаясь во все стороны. Почему они друг с другом нежнее, чем со мной?
Зазвонил телефон.
– Придумала! Я придумала, Лариса! – Это была Ольга. – Завтра приду к вам, засуну записку в карман его плаща, и тогда получится, что он принес ее с улицы. Ты спросишь: «Посмотри, не надо ли отнести в химчистку твой плащ? Только проверь карманы, Мартин!». Поняла, Лариса? Поняла?! Текст хочешь послушать?
Муж от ужина отказался, ушел в свою комнату строить корабли. Спустя недолгое время вернулся Томас и молча устроился за обеденным столом, косясь в телевизор. Лариса хотела сказать сыну, что не так давно он был ее лучшим советчиком, напомнить, что с раннего детства удивлял ее мудростью и точностью суждений. Возможно, теперь он снова поможет ей. Лариса подыскивала достойные слова.
– Почему так поздно? – неожиданно для себя спросила она. Томас удивленно бросил взгляд на настенные часы.
– Репетировали.
– А что именно вы репетировали – можно поинтересоваться?
– Музыку.
– Почему ты мне никогда не рассказываешь – на чем играешь?
– Ма, на басу, – протянул он одной, тоже низкой, нотой.
– Почему же не на скрипке? Ты что, ее вообще больше в руки не возьмешь? И музыкальная школа – коту под хвост? – Еще не договорив, Лариса осознала, что сказала глупость, но это было сильнее ее, как обязательная реплика в прописанной роли. Томас отвернулся, едва заметно пожав плечами. Она не могла вспомнить, как раньше удавалось разговаривать, не пугая его материнскими штампами, надо снова и снова пытаться находить слова, – подбадривала она себя.
– Не спросишь, как у меня дела?
– Скажи.
– Я потеряла работу.
– Ищи новую. Газет и журналов полно. Ты хороший журналист.
– С русским?
– Ты и на эстонском можешь.
– Как у тебя все просто, Томас!
Сын сделал громче звук телевизора. Говорили, что неизвестный, возможно маньяк, опять напугал женщину в безлюдном парке. На этот раз без последствий. Томас убрал звук.
– Ты был такой хороший… маленький. Понимал меня с полуслова, больше всего на свете любил свою скрипку, меня. Теперь: «да, ма-а, нет ма-а»… через три месяца уйдешь в армию, я так долго не увижу тебя!
Томас поднялся, слишком поспешно, как ей показалось, чмокнул ее в щеку и пожелал спокойной ночи.
Если удастся пристраивать в месяц две-три статьи, то скромно прожить можно, даже работая внештатно. Проблема в другом: опусы об известных людях, событиях или предметах ты пишешь, видя перед собой лицо редактора, и в текстах со временем все меньше тебя, в строчки вкрадывается чужой стиль, отпечаток редакторской физиономии. Ты утешаешь себя, что это временный компромисс, но стиленыш-подлец успевает захватить страницы текста, приставить уши к каждому абзацу. Для «глянца» надо писать лихо, демонстрировать небрезгливое остроумие, способность лягнуть и укусить любого, живого или ушедшего. Открыв окно, Лариса увидела около подъезда две фигуры: Маруся и ее мальчик стояли обнявшись.
– Руся, сейчас же иди домой. Спать пора.
– Мам, тебе пора, – ответила дочь, отстранившись от мальчика, – со мной все в порядке. Можешь ложиться.
Она командует матерью. А ведь семь лет по больницам, даже в школу ей ходить не разрешалось, Маруся долго шагу одна не могла ступить, в буквальном смысле. «Они отрезают нас, и мы понимаем, что надо жить собственными эмоциями, – подумала Лариса и закрыла окно. – Не выпрашивать, цепляясь, их энергию».
* * *– Аптека начала пятнадцатого века, одна из старейших в Европе.
Лариса шла во главе группы, утро было славное. Она произносила текст экскурсии, глядя под ноги, на мостовую.
– Скажите, в этой аптеке продавались алхимические препараты?
В группе обязательно найдется один, кому больше всех надо. Остальные засмеялись. Чтобы не тратить лишние силы, следует понять: всезнайка и впрямь начитан или просто смешит скучающих дамочек. Лариса аккуратно отломила часть плитки шоколада в кармане:
– Это правда, лекарственные составы тогда разрабатывали люди, которых считали алхимиками.
– И сейчас продаются?
Похоже, невысокий мужчина с золотым зубом и в кепке – обыкновенный балагур, определила Лариса.
– Пищевая добавка «философский камень»? Давайте зайдем и спросим у Сильвии. Здесь продают кларет по старинному рецепту – может, он и есть эликсир бессмертия. Вы готовы жить вечно, как Агасфер?
– Кто? Смотря как жить. Почему в Таллинне все так хорошо сохранилось? – спросил балагур обиженно.
– Эстонцы берегут свою историю, культуру, – ответила Лариса. «В отличие от некоторых», добавила она про себя, почувствовав раздражение.
– Думаю, у вас время медленнее течет, и народу теперь мало, говорят, вы всех русских выгнали, – высказался солидный господин. Он все осматривал медленно, основательно, его жена много фотографировала. Лариса привычно проигнорировала выпад насчет русских.
– Уникальная сохранность архитектуры…результат политики местных властей, достаточных средств, выделяемых на поддержание и ремонт исторической части города. Сохранены две трети средневековых домов, вдумайтесь, это все строения пятнадцатого века! – сегодня ей хотелось провести экскурсию формально и побыстрее. Не было настроения долго смотреть на туристские физиономии. – Пройдем к храму Святого Николая, «Нигулисте». Это наш самый крупный музей средневекового искусства, здесь три наиболее ценные произведения того времени, оставшиеся в Эстонии. Прежде всего, алтарь, заказанный для храма Нигулисте Большой гильдией и Братством Черноголовых и выполненный в 1482 году знаменитым любекским мастером Херменом Роде, – рассказывала Лариса на ходу. – Еще один алтарь, посвященный Деве Марии, конца XV века, тоже принадлежал Братству Черноголовых. Помните здание Братства, что мы видели на улице Пикк? «Черноголовые» на протяжении пяти веков покровительствовали искусству. И, наконец, в музее Нигулисте мы увидим единственную в своем роде картину.