- -
- 100%
- +
Ребёнок вышел минуты через три или четыре. Весь в сгустках красной слизи, маленький, сморщенный и похожий на старичка. Я с ужасом отстранилась от него, как от чего-то чудовищно безобразного, и вдруг заметила серебристое облачко, которое плавно опускалось с потолка к новорожденному.
– Душа! – захлопав в ладоши, зачарованно объяснила Альбина, и невесомое, переливающееся всеми цветами радуги облачко на секунду замерло напротив маленького ротика. Акушерка шлёпнула малыша по попке, тот вскрикнул, сделав первый в своей жизни вдох, и втянул в себя облачко.
– Невероятно! – только и смогла произнести я, глядя на то, как ребёнка кладут на грудь роженице.
– Это настоящее чудо! – радостно закивала Альбина. – Мне нравится смотреть, как она попадает в ребёночка. Больше никто этого не видит, только призраки. Кроме меня ещё одна женщина ходит. Но она ни с кем не разговаривает.
– Наверное, душу может увидеть только душа, – пожав плечами, предположила я, – хотя Антон бы тоже, скорее всего, мог.
– Но Антона никто в родильное отделение не пустит, да он и сам не пойдёт.
– А бывает, что облачко не спускается?
– Бывает. Это значит ребёночек умер. Я видела сегодня утром такое. Малыш родился с пуповиной вокруг шеи. Весь синий. Душа не спустилась. Видимо, там, – Альбина показала глазами на потолок, – за этим следят внимательно.
– Ясно, – ещё раз улыбнувшись ребёнку, я вышла. На сердце заметно потеплело. Похоже, я начала понимать Альбину и её страсть присутствовать на родах. Созерцание явления новой жизни придавало сил и энергии. Я искренне радовалась за душу, которая не побоялась опуститься в наш беспокойный мир.
– Как у тебя дела с Саввой? – спросила я, когда Альбина догнала меня на ступеньках лестницы. Мы, не сговариваясь, отправились на улицу Братьев Райт и пытались растянуть прогулку подольше.
– Он учит меня разным штукам, но выходит у меня плохо. Наверное, время уже упущено. Это как сенситивный период у детей. Если не научишься говорить до определённого возраста, так и будешь мычать всю жизнь. Я знаю, потому что раньше читала статьи по психологии и педагогике. Мечтала стать воспитательницей в детском саду, но эта засунула меня на бухучёт.
– Ты рассказала ему?
Альбина покачала головой и опустила голову, делая вид, что рассматривает свои ботинки. Её движения стали отрывочными и резкими, плечи опять ссутулились. Она словно пыталась стать меньше и незаметнее.
– Савве очень не хватает любви.
– Как и всем нам.
– Он страдает от одиночества. Долгое время с ним никто не хотел говорить. Кроме тебя, – укоризненно сказала она, поджав губы. – Но из-за тебя теперь он и мне не верит.
– Тоже считаешь меня предательницей? – Альбина промолчала и снова опустила глаза на асфальт, который начал покрываться тонкой коркой льда. – Ладно, − чувствуя подступающий гнев, махнула рукой я, – считай, как хочешь, только держи его подальше от Антона.
Альбина кивнула и откинула назад волосы. Когда мы дошли до столба Саввы, она, не прощаясь, уселась возле него на землю.
***
Суд начался ровно в девять. На этот раз в сонное оцепенение я не впала и не удивилась, когда Ромка надел свою лучшую рубашку и свадебный костюм. По такому поводу он даже заказал такси. Костя не обманул: толпа неравнодушных к залу суда притопала ещё ночью. Большая часть пришедших держала плакаты с моими фотографиями в полный рост и агитационными репликами: «За справедливость», «Честный суд» и «Тюрьма убийце». Во главе стоял Костя в чёрном фирменном пальто и начищенных ботинках. Папы не было, как, впрочем, и матери Тимура, только кучка адвокатов и свидетелей. Ромка тоже нанял адвоката. Видимо, это случилось в те три дня, когда я ездила за Альбиной. За пять минут до заседания незнакомый мужчина подошёл к моему мужу и сухо поздоровался. Это был седой высокий человек с лицом, напоминающим череп. Почему-то он с первого взгляда не понравился мне. Может, из-за слишком быстрой манеры говорить, может, из-за чересчур жёлтого цвета лица, может, из-за снисходительной улыбки, которой обменялся с Габардаевым. Тимур, в отличие от своего адвоката, не улыбался. Выглядел он плохо. Уже не бледный, не осунувшийся, но изрядно похудевший. Размера на три или даже четыре. Тётя Глаша, взглянув на него наверняка бы всплеснула руками и выдала что-то вроде: «С лица сошедший!». Кожа его приобрела такой же жёлтый, как у Ромкиного адвоката, оттенок, под глазами залегли синие тени, а взгляд стал дёрганным и часто моргающим, совсем как у Нанду из «Клона», того самого Нанду, что продавал вещи матери и «сидел» на кокаине.
Приложив по-папиному кулак к подбородку, я заняла свободное кресло в последнем ряду и продолжила разглядывать Тимура. В груди словно змейка свернулась. А если он и правда начал принимать наркотики?
Ромка закончил разговаривать с адвокатом и сел в самом начале зала. Кто-то стукнул по столу молоточком. Шепотки затихли. Этим кем-то оказался низкорослый мужчина лет шестидесяти пяти с умными и пока ещё не потухшими глазами. Он говорил медленно, но слова не растягивал, слушал внимательно и часто поглядывал то на Ромку, то на Тимура.
Хотелось ли мне уйти? Хотелось, но я заставила себя остаться на месте и слушать. Слушать свидетелей, слушать Ромку и седовласого мужчину, который рассказал папе об аварии в день моей смерти, адвокатов, прокурора, Тимура и его отца. Их голоса больше не были фоном, не были музыкой, которая звучала где-то далеко и меня не касалась. Они спорили, вспоминали, задавали вопросы и без умолку отвечали на них. Я тоже вспоминала, тоже думала и никак не могла понять, почему моё тело увезли на «скорой», а не оставили возле BMW Тимура, накрыв брезентом до приезда полиции, как это обычно делали в фильмах, которые так часто в последнее время смотрел Ромка. Возможно, мне повезло, а может, меня погрузили в «скорую», потому что на ней приехал мой муж. Я не знала и всё слушала, слушала и слушала…
Перерыв сделали только часа через три. Я не выходила из зала, не поворачивалась назад и больше всего боялась встретиться глазами со старшим Алишеровым. Я ждала, ждала и надеялась на проигрыш собственного мужа. Но так и не дождалась. Ромка выиграл. Я догадалась о его победе, как только судья начал зачитывать приговор:
– Взять под стражу в здании суда… Восемнадцать месяцев воспитательной колонии…
А потом в проход упало что-то тяжёлое. Громко и со стуком Судья остановился. Ромка рванул вперёд, и из-за поднявшейся на ноги толпы я не сразу поняла, что на полу без сознания лежит мой отец…
Глава шестнадцатая
Первым, что бросилось в глаза, стали папины расширенные зрачки и мертвецки-бледная кожа. Я не понимала, что происходит: к горлу подкатывала тошнота. Казалось, что я катаюсь на карусели, и меня вот-вот вырвет. Вокруг всё пестрило и сбивало с толку. Люди кричали, суетились, размахивали руками и перебивали друг друга. Кто-то распахивал окно, кто-то голосом без пауз, как робот, вызывал «скорую», кто-то непонятно зачем любовался дорогими швейцарскими часами, снятыми с запястья. Какая-то незнакомая мне женщина с высокой причёской горько, громко и со всхлипами рыдала в углу. Какой-то странный мужчина в синей не то кепке, не то фуражке скреплял руки Тимура за спиной наручниками. Всё грохотало, звенело и сводило с ума, и я сама не понимала, каким образом удерживаюсь от криков.
– Остановка сердца… Суд Ленинского района. Приезжайте срочно. Мужчина лет шестидесяти…
Образы в голове путались, и на секунду или две я забыла, кто я и где нахожусь. Забыла… Забыла до тех пор, пока не услышала Ромкин голос. Он зачем-то давил на папину грудь, считал до пятнадцати, а затем дышал в его рот.
«Словно целует, – отчего-то подумала я и резко подняла голову. Перед глазами закружились картинки из его учебников по кардиологии: – Пятнадцать раз надавить, потом сделать два глубоких вдоха рот в рот. Пятнадцать раз надавить, потом сделать два глубоких вдоха рот в рот…»
Это я помнила. И помнила, когда применяются массаж сердца и искусственное дыхание. Значит, сердце остановилось у папы. Значит, «скорую» вызвали, потому что он умирает…
– Три минуты прошло.
Высокий мужчина с лицом, напоминающим череп, окликнул Ромку тихо и робко, точно ребёнок, которому приходится признаваться матери в чём-то нехорошем. Часы в его руке задрожали.
Ромка сделал вид, что не слышит. С его носа на папину грудь упала крупная капля пота, рубашка между лопаток потемнела и намокла, но давить на папино сердце он не прекратил.
– Давай же! Дыши, чёрт подери. Дыши и не смей умирать!
Ромкин голос показался мне странным. Не грубым, не хриплым, не надтреснутым. Просто другим. Просящим и требующим одновременно.
Жаль, папа не спешил ему подчиняться. Его грудь оставалась недвижимой. Дыхания не было. Пульса тоже.
Прямо как у меня, после аварии…
Нет, сравнивать нельзя! Меня сбила машина. Я умерла, а папа… Папа живой….
Я замотала головой и, подойдя вплотную к отцу, опустилась на колени, погладила его по щеке, коснулась волос, потёрла морщинки у глаз. Почти… Почти погладила, почти коснулась, почти потёрла. По крайней мере, попыталась…
Сознание накрыло едкое чувство вины, глаза предательски защипало. После смерти я не слишком-то много времени уделяла папе. Чаще следила за Ромкой, Саввой и «Демидычем» и вот теперь… Теперь папино сердце больше не билось…
– Наташа?
Кто-то позвал меня. Позвал настойчиво и упрямо. Я затрясла головой и опять погладила папу. Кем бы говорящий ни был – неважно. Меня видят немногие. Савва… «Демидыч»… Альбина… Сейчас мне не до них.
– Наташа…
Голос стал громче и раздался прямо над ухом. Голову пришлось повернуть и… Папа возвышался надо мной, словно столб посреди океана. Здоровый, бодрый и слегка растерянный.
– Значит, тот человек сказал правду? Ты здесь. А мама? Мама тоже где-то рядом?
– Мамы нет, − выпалила я на одном дыхании. Тело пробил озноб, – Скорее всего, она давно ушла в свет.
Тошнота пропала. К горлу медленно подступал страх. Липкий, животный и отвратительный. Папа не должен меня видеть. Не должен! Живым не дозволено видеть призраков. Я умерла, а он – нет! Папа не может умереть, не может стать как я… По крайней мере, не сегодня!
– В свет? Какой свет?
Он улыбнулся и протянул ко мне руки. Поднявшись с колен, я отступила назад. Боже мой… Я так давно мечтала обнять папу, прижаться к его груди, а сейчас… Сейчас я была вынуждена бежать прочь.
– Свет – это место, где призраки находят покой.
– Тот свет, что за дверью?
– За дверью?
Я с трудом заставила себя оглянуться, но не заметила ничего, кроме длинного ряда скамеек и коричневых стен. За дверьми не было никакого света, точнее, не было для меня. А вот для папы был. Он смотрел туда, как зачарованный, как человек, узревший чудо.
– Ты права. – Папа шагнул к дверям. – Мама там и зовёт нас. Тебя и меня.
– Не уходи, – встав напротив него, я загородила собой проём. Я не могла его отпустить. Не сейчас. – Ромка борется за твою жизнь. Он не отступит. Ты должен вернуться. Просто попытайся. Ромку нельзя оставлять одного…
Папа замер. На его лице повисло странное выражение. Свет манил его. Я видела это по его глазам, по мечтательной полуулыбке, по морщинкам вокруг губ, которые как будто разгладились. А ещё его звала мама…
– Пожалуйста, не уходи…
Я коснулась его плеча и крепко сжала рукой. Сжала и ощутила всю силу сжатия, словно снова стала живой. Чувствовать что-то под пальцами было удивительно приятно. Папа осторожно убрал мою ладонь и опять покачал головой. Я отступила ещё на шаг и раскинула руки. Так когда-то очень давно я не пускала его за двери детского садика, где он оставлял меня по утрам.
– Девочка-стена, – произнёс он ласково, потёр кулаком подбородок, шагнул на меня и… растаял. Исчез так, словно и не стоял никогда рядом.
Из груди вырвался полустон-полуплач. Зажав рот ладонью, я заставила себя замолчать, боясь напугать присутствующих. Папы больше не было. Ни по ту сторону дверей, ни по эту. Ушёл…Ушёл к маме. И бросил меня.
На негнущихся ногах я подошла к Ромке. Уставший и решительный, он продолжал делать папе массаж сердца и искусственное дыхание.
– Брось уже, – тихо произнесла я и положила руку на его плечо. – Оставь… – Боль в области живота была такой сильной, что я с трудом удерживала себя от крика. – Кто-нибудь, скажите, что всё кончено, и оттащите его уже от папиного тела…
Но моя просьба, как обычно, повисла в воздухе. Все были слишком заняты собой. Кто-то рылся в сумочке, кто-то разговаривал по телефону, кто-то без устали чесал нос и вытирал размазавшуюся по щекам тушь … А Ромка всё давил и давил…
Я крепко зажмурилась и повернулась к нему спиной. Слов, эмоций и мыслей больше не было. Даже страх и тошнота исчезли. Только пустота и осталась. Причём везде. Меня словно наизнанку вывернули, а потом завернули обратно.
Хотелось домой. Свернуться калачиком и уснуть так, чтобы никто не трогал…
Но потом кто-то ахнул:
– Господи Боже!
Кто-то запричитал, кто-то захлопал в ладоши. Почти ничего не чувствуя, я распахнула глаза и посмотрела на пол. Ромка расправил плечи и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Папина грудь поднялась, а затем плавно опустилась вниз.
***
Бригада скорой помощи приехала ровно через шесть минут после того, как папа наконец задышал. Двое крепких санитаров положили его на носилки и загрузили в машину, вкололи в вену какой-то препарат и прикрепили ко рту пластмассовую маску. Ромка сидел сзади и внимательно следил за их действиями. Уже позже, у окна регистратуры, я узнала, что он запустил папино сердце через пять минут и тридцать семь секунд после остановки. Пожилая медсестра с добрыми глазами похвалила его за хороший результат и показала Ромке поднятый вверх большой палец, но тот, судя по сдвинутым бровям, поверил ей слабо.
От выступившего на лице пота его чёлка стояла, рубашка покрылась жёлтыми пятнами. Куртку он забыл в зале суда, а потому постоянно мёрз и тёр плечи руками. После обеда Оксана Леонидовна привезла её и сразу же засобиралась к папе.
– Он в реанимации, – сухо остановил мать Ромка, – и пока ещё ничего непонятно. Всё решат следующие сорок восемь часов.
Недолго попричитав, Оксана Леонидовна ушла, а сразу после неё в больницу явился Костя. Он долго сидел возле закутка охранника и едва не светился от гордости, показывая всем желающим новую статью из интернета.
– Справедливость восторжествовала! – кричал он, стуча себя кулаком в грудь. – Никакие деньги Алишеровым теперь не помогут! Будет мотать срок как миленький! Посадили мы его! Слышишь, Ромыч, посадили! Фанаты Наташкины небось от счастья трусами машут. Всё потому что ты ПОБЕДИЛ!!!!
– Фанаты Наташкины? – Ромка усмехнулся и перевёл взгляд на оконное стекло. – Николай Андреевич в реанимации лежит. Выживет или нет – непонятно. Не знаю, как ты, а я вкуса победы не чувствую.
– Да, брось. – Костя ударил Ромку кулаком в спину. – Нормально всё будет. Выкарабкается твой тесть. Ты его с того света вытащил прямо в здании суда. Об этом сейчас в инете говорят больше, чем о сроке Алишерова. Ты – национальный герой. Хорошо, что на заседание журналиста пустили. Видел интервью папаши и адвоката?
– Не видел.
– Я тебе покажу сейчас. – И Костя полез в карман за своим новым айфоном. – Они считают наказание слишком суровым. Ты погляди, сволочи какие.
– Не хочу.
Ромка почти со злостью отодвинул Костин телефон и, встав со стула, демонстративно занял соседний у входа. Вид у моего мужа был уставший и измученный.
– А я говорю: надо. Посмотришь, и тебе сразу полегчает.
– А я сказал: не хочу, – Ромка повысил голос и натянул куртку. Костя рыкнул и пренебрежительно засунул телефон в карман, предварительно стряхнув с брюк несуществующие пылинки.
– Ну, как знаешь, братан, – обиженным тоном проговорил он. – Передумаешь – звони, ну или хотя бы вечерний выпуск новостей глянь. Там про тебя наверняка скажут.
– Ты знаешь, что это отец Алишерова «скорую» вызвал?
– И что из этого? Любой мог, просто у этого мужика телефон ближе всех лежал. Или ты пожалел его?
– Чего мне жалеть?
– Ну не знаю. Говорят: мать в конце пришла. Белугой ревела, разве, что по полу не каталась. Может, поэтому тебя и разжалобило.
– Меня не разжалобило.
– Точно, нет?
Ромка откинул назад чёлку и задумчиво потёр лоб.
– Иди домой. На ночь тут нас никто не оставит.
Громко выругавшись, Костя поплёлся к выходу, но у дверей задержался, как будто из вредности:
– Когда твой тесть выкарабкается, он тебе ещё спасибо скажет. И это я не только про искусственное дыхание говорю, но и про ушлёпка этого.
Дверь со скрипом вошла в проём. Ромка натянул капюшон и прижался головой к стене.
– Если выкарабкается…
***
Но опасения Ромки не подтвердились. Папа выкарабкался. Правда, на это потребовались долгие десять недель. Сначала реанимация, потом палата интенсивной терапии, лекарства, капельницы, медсёстры, куча проводов и пикающих аппаратов, подключённых к его груди. Диета, процедуры и ежедневные приходы Ромки. Сначала не в палату, а в регистратуру, беседы с врачом, оценка шансов, вздохи, разочарования, недоверие: «Почему вчера было хорошо, а сегодня опять плохо?». Извинения: «Появился хватательный рефлекс. Он узнал меня». И так по кругу. Первое время я не заходила к папе. Боялась. Врачи строго-настрого запрещали его навещать кому бы то ни было: «Бактерии, стресс, он слишком слаб». Я подчинялась, хотя и понимала, что не могу навредить. Я всего лишь призрак. Призраки не разносят инфекцию, а значит, я не сделаю папе ничего плохого. Но, если уж говорить начистоту, меня сдерживали не только предостережения врачей. Было кое-что посерьёзнее. Что-то внутреннее. Стыд. Чувство вины. И что-то среднее между ними. Папа остался. Вернулся в своё тело ради меня. Отказался от света и мамы, потому что я попросила его приглядеть за Ромкой. Но правильно ли я поступила? Имела ли право требовать такое? Уйдя в свет, он бы нашёл покой, а здесь опять будет мучиться. Ссориться с Ромкой, когда поправится, переживать из-за всей этой шумихи вокруг Тимура. А вдруг кислородное голодание в пять с половиной минут внесло в его мозг необратимые изменения? Сможет ли он теперь размышлять над прочитанным, вспомнит ли лица коллег по работе? Не сделала ли я хуже, заставив его жить дальше. В отличие от меня папа увидел свет сразу, выходит, на земле его больше ничего не держало…
Порой эти мысли сводили меня с ума, и мне хотелось, точно страусу, засунуть голову в песок и больше ничего не делать. Я ненавидела себя за свой эгоизм. Ненавидела до того самого дня… До девятого января две тысячи одиннадцатого года.
Тот день начался вполне обычно. Папа поел. Он мог уже самостоятельно держать ложку, и сиделке не приходилось кормить его. На тумбочке возле кровати лежал роман Джека Лондона «Белый клык». Кто-то принёс её около недели назад, как раз в тот вечер, когда я узнала, что половину денежной компенсации, выплаченной Алишеровыми по суду, пришлось потратить на папино лечение.
Штор на окнах не было. Единственный сосед по палате выписался вчера вечером, кого-то новенького положить не успели. Солнце светило ярко, и папа всё время щурился, прикрывая глаза рукавом больничной рубахи. Кое-как ему удалось примостить тарелку на тумбочку, но, подвинув её к краю, он случайно столкнул книгу. Джек Лондон с грохотом повалился на пол.
– Ладно, дочка, – папа нахмурился и посмотрел немного левее места, где стояла я, – веди уже этого парня ко мне…
Глава семнадцатая
Но я не нашла «Демидыча». Ни через сутки, ни через двое, ни через неделю. Портрет Саввы и искусственные цветы на столбе возле перекрёстка на братьев Райт покрылись сантиметровой пылью, а в квартире на Подлесной поселились совершенно незнакомые мне люди. Я четыре дня вслушивалась в разговоры соседей, но так ничего и не услышала. Никто и словом не обмолвился о «Демидыче», а это означало только одно: человек, которого я называла своим другом, съехал и, похоже, съехал давно. Так давно, что соседи успели забыть о нём.
В больницу к отцу я вернулась разочарованная и злая. К счастью или к несчастью, заговаривать со мной он больше не пытался. Видимо, ждал «того парня». Часто смотрел в окно и прислушивался к шагам в коридоре. Жаль, мне было нечего предъявить ему. «Демидыч» уехал. Причём, не просто уехал, а сбежал из своей квартиры. И в глубине души я понимала его. Общение с призраками до добра не доводит. Вот он и решил раз и навсегда порвать все нити, связывающие его с нами.
А Ромка тем временем снова забросил учёбу. Разыгрывать паиньку больше не требовалось. Тимура посадили – общественность успокоилась. Сначала я даже мысленно защищала его. Списывала прогулы на заботу о папе. Ромка дежурил в больнице денно и нощно, покупал лекарства, помогал с кормлением, мытьём и переворачиванием, а иногда просто развлекал папу разговорами. Оксана Леонидовна тоже заглядывала, но не каждый день и из-за работы не могла сидеть долго, а вот тётя Глаша приехала всего два раза и наотрез отказалась остаться в городе:
– А дом как же? – восклицала она. – Тебе теперь тем более натуральные овощи нужны будут, свои с грядки. В магазинах ваших одна химия. Что за помидоры такие в ноябре? Тьфу! И помидорами-то не пахнут…
– Я ведь этим летом помочь не смогу. – Папа подвинулся к краю кровати и серьёзно посмотрел на тётю Глашу. – Ну зачем тебе? В городе воду из колодца таскать не надо: сама из крана бежит – горячая. Туалет тёплый.
– Не хочу, Коля! Вот даже не уговаривай. Что мне твой туалет? У вас на дорогах зимой грязнее, чем у нас осенью.
Так она и укатила в свою деревню, выпросив «повозиться в земельке ещё хоть годочек». Может, и правду деревню любила, а может, нахлебницей в городе стать боялась и за папой ухаживать не хотела. Кто ж её разберёт теперь, только вот Оксана Леонидовна в тот день сильно обиделась:
– Могла бы и помочь брату-то, – в сердцах говорила она, повязывая на шею шарф. – Пенсионерка ведь. Сейчас зима. Куда торопится? Хоть бы деньги на сиделке сэкономили… Ты ведь тоже не трёхжильный. На учёбу бы вернулся…
Ромка молчал. Папе постепенно становилось легче. Его лечащий врач начал поговаривать о выписке: папа уже как две недели одевался сам и по вечерам даже прогуливался вдоль коридора, правда, пока медленно и опираясь на стену. И Ромка искренне этому радовался, но возвращаться в университет не стремился. В январе он не сдал ни одного экзамена, причём даже не завалил, а просто не явился. Декан отчаянно протягивал ему руку и был готов принять всё потом, в марте или даже позже. Преподаватели его жалели, однокурсники сочувствовали. Только вот их сочувствие и помощь Ромка ни в какую принимать не хотел.
С медициной он решил порвать окончательно, причём сразу и одним махом. Начал просматривать объявления о работе и чаще всего подчёркивал те, что содержали слова: «Продавец бытовой техники» и «Офис-менеджер».
«Теперь точно всё, – вздыхала я, пока он старательно обводил в кружочек «особенно интересные предложения», – ещё чуть-чуть и документы заберёт, если до этого его не отчислят. В конце концов, и у декана однажды терпение лопнет, и тогда…»
А вот что последует за этим «тогда», мне совсем не хотелось думать.
***
– Послезавтра Вас выписывают. – Вид у Ромки был довольный, как у кота, греющегося на солнце. – Конечно, на работу пока выходить рано. Некоторое время побудете дома. Но коллегам Вас навещать не запрещается. Мы с Костей тоже зайдём. Кстати, я утром Татьяну Сергеевну встретил. Она Вам привет передавала. Спрашивала о здоровье. Что-то про учеников рассказывала. Вроде кто-то из 11 «А» заскочить хотел.
– Пускай, – папа улыбнулся и поудобнее устроился на подушке. – Вчера Галина Ивановна заходила. Апельсины принесла. Даже детей привела. Правда, их охранник не пустил. Но они мне в окошко покричали. Смешные. Одним словом – шестиклассники.
Усмехнувшись, Ромка кивнул, а затем подошёл к окну и раздвинул шторы, которые повесили только вчерашним утром. С неба падали крупные хлопья снега, но день, по-видимому, был тёплый. Несколько молодых ребят зашли в больницу без шапок.
– А вообще неплохо бы заняться скандинавской ходьбой. Говорят, она здорово помогает. Главное – не переусердствовать. Потихоньку. И увеличивать нагрузки надо постепенно.
Папа потёр подбородок, выдавил улыбку и тоже посмотрел в окно. Чаще всего, снегопад его забавлял, но иногда наводил на грустные размышления.
– Рома, – начал он минуты через две, хорошенько прочистив горло, – ты можешь найти того человека и привести ко мне?
– Какого человека? – Ромка приподнял брови и вернулся на приставленный к папиной кровати стул. Судя по взгляду, он совершенно не понимал, что папа от него хочет.
– Того человека, который приходил к тебе в квартиру за неделю до суда. – Папа наморщил лоб и потёр переносицу, отчаянно пытаясь выудить из памяти нужно имя. – Кажется, его звали Антон. Да, Антон Демидов.