- -
- 100%
- +
Ночная смена пахнет хлоркой, потом и жжёным кофе из автомата. Густой, вязкий воздух, как старый бинт, липнет к коже. Усталость скребёт по затылку тупыми, упрямыми ногтями. Не больно — назойливо, с намёком на отчаяние.
Руки ломит. Каждая кость гудит, как камертон — я только что провела тяжёлые роды. Всё делала одна: акушерка слегла с гипогликемией, ординатор растерялся, как студент на экзамене.
Я стою у раковины. Мою руки до локтей. Горячая вода обжигает, как будто пытается выварить из меня всё — и кровь, и нервы, и воспоминания.
Я считаю вслух, монотонно, машинально:
— Один, два, три, четырнадцать…
Может, если мыть долго, всё это просто смоется. Это третий месяц почти без выходных. Я словно истязаю себя специально, чтобы притупить ту боль, с которой живу. Лишь бы загрузить себя работой и не вспоминать. Не думать.
— Лунина, вниз! Экстренные роды! — голос прорезает тишину, как скальпель.
— Что по пациентке?
— Первородящая, двадцать девять. Быстрое раскрытие, жалуется на боли. Схватки рваные, возможно, обвитие.
Я киваю. Маска — на лицо, перчатки — в карман, планшет — подмышку. Лифт, как назло, не работает. Я бегу по лестнице, держась за холодные перила. Они словно обуглены, я хватаюсь за них, как будто могу затормозить падение мира.
Первый этаж гудит. В приёмной паника, по ощущениям объявили воздушную тревогу. Не меньше.
Скорая. Каталка. Женщина с закатившимися глазами, бледная, как тень. Медбрат орёт, кто-то заполняет бумаги на ходу, в коридоре гремит металл, всё звенит и грохочет, как в аварии.
И в этом хаосе — он.
Я вижу его спину. Узнаю. По походке. По тому, как держит женщину за руку — обеими ладонями, с судорожной нежностью, будто боится, что её унесёт буря.
Он поворачивается. И всё.
Меня сносит. Я внутрь себя, как в шахту без дна. В груди лёд раскрошился и разлетелся осколками.
Алексей. Мой бывший муж. Мой когда-то всё.
Он узнаёт меня не сразу. Маска. Шапочка. Халат. Но глаза — глаза он узнал. И его лицо — будто ударило током. Ужас. Мольба. Растерянность до боли знакомая.
А в моей груди скальпель. Острый. Тупой. Горячий. Кто-то его повернул.
Женщина на каталке — его новая. Его «единственная». Она кричит. Дёргается. Плачет. Она в моём отделении. На моём дежурстве.
— Что с ней? — спрашиваю у фельдшера. Мой голос чужой. Глухой, как из рации.
— Первородка. Сорок недель. Давление скачет. Крупный плод. Схватки слабые, но есть. Сердцебиение падает. Подозрение на гипоксию. ОРП — с минуты на минуту.
Мой мозг холодный, точный. Работает, как швейцарский механизм. А сердце, как неразорвавшаяся бомба.
— На каталку. Седьмая родовая. Готовьте операционную. Возможно, пойдём естественным путём — посмотрю по раскрытию. КТГ, капельница. Анестезиолог где?
— На кесаревом.
— Хорошо. Я сама.
Я смотрю на Алексея:
— Ты не заходишь. Жди здесь.
Он открывает рот, я не даю ни секунды.
— Она моя пациентка.
Он кивает. Он весь в шоке. Оцепенел. Лицо как будто и моложе, и старше сразу.
Я поворачиваюсь. Закрываю за собой дверь.
И падаю. Внутри. В боль. В черноту. Но я не имею права. Ни на боль, ни на себя.
Она трясётся. Смотрит на меня, как на спасение. Хватает за руку.
— Лешенька… не уходи… пожалуйста…
Осторожно освобождаю пальцы.
— Его нет. Здесь я. Я помогу.
— Мне страшно… Я не знаю, как…
— Я покажу. Дыши вместе со мной.
Она девочка. Уставшая, измученная, но сильная. Губы искусаны в кровь. На лбу пот. Ногти с облезшим лаком. На запястье татуировка: Only Love.
Я знаю это запястье. Я видела его на фото в телефоне у Алексея. Когда мы ещё были… до развода.
Я принимаю у неё роды. Я между ней и болью. Я — щит. Я — врач.
Она кричит. Корчится. Сдавливает живот, как будто хочет выдавить из себя весь ужас. Я контролирую сердцебиение, оно проседает. Тихнет. Сердце замирает вместе с монитором.
— Потуги будут. Готовься.
— Я не могу… я не справлюсь…
— Сможешь.
И в этот момент я ненавижу себя. За силу. За хладнокровие. За то, что я — не она.
Тридцать пять минут. Крик. Потуги. Голова. Плечи. Горячее, скользкое чудо у меня в руках. Он кричит. Живой.
— Мальчик. Три семьсот. Сам дышит.
И я смотрю на него внимательно, словно это не чужой для меня ребенок. Нос. Скулы. Лоб.
Он — вылитый Алексей. Маленький двойник.
Меня подкашивает.
Я должна положить его ей на грудь. Я должна сказать «поздравляю». Я должна улыбнуться.
Как много “должна” в том, чего делать совершенно не хочется.
Я кладу его осторожно. Словно стеклянного. Она рыдает и смеётся, целует его в макушку, повторяет:
— Мой мальчик… мой малыш…
А я не могу ни плакать, ни смеяться. Я просто стою. Окаменевшая. Уставшая.
Позже выхожу, стягивая со своего лица маску. Губы плотно сжаты, хочется упасть прямо на этот холодный кафельный пол бежевого цвета и разрыдаться от несправедливости мира. Только разве кому-то есть до этого дела?
Почему вообще судьба решила, что я способна пережить это и принять у нее роды? А я ведь смогла…
Хотя именно к ней он ушел от меня, поставив жирную, уродливую и черную точку.
Он ее поставил не только в нашем браке, он ее чернилами вычертил на моем сердце и душе.
Алексей подскакивает, будто током ударило.
— Варя… — он не подходит слишком близко, но расстояния достаточно, чтобы захлебнуться в своих ощущениях от его присутствия.
Не думала, что мы когда-то увидимся вновь, тем более при таких обстоятельствах.
Я поднимаю глаза.
— Всё хорошо. Живы. Мальчик. Поздравляю.
Говорю, как робот. Машинально и стандартизировано. Боюсь, что голос сорвется на те ноты, которые ему слышать не нужно.
— Ты… ты спасла их…
— Я просто делала свою работу.
Он хочет что-то сказать. Делает еще один шаг в мою сторону, и пространство между нами начинает сужаться, отчего воздуха в моих легких становится меньше.
Желание сбежать нарастает с бешеной скоростью. Но я ведь врач… А не женщина, которую растоптали и сделали больно.
— Уходи, Алексей. У меня следующая пациентка.
Он отступает. Один шаг. Другой. Исчезает.
А я поворачиваюсь и иду обратно. В родзал. В кровь. В боль. А потом радостные крики и первая встреча с младенцем.
Потому что мне нельзя падать.
Я — врач. Я — Варя Лунина. Я опустошена и выжженна дотла. Но я всё ещё стою.
Непонятно только как.
Глава 2. Варвара
Пол года спустя
Духота стоит неимоверная. Даже квартира с окнами на обе стороны не помогает воздуху циркулировать. Точнее он разгоняется, но вместо желанной прохлады ты получаешь лишь теплый воздух, которым обдувает мебель.
Выходной. А на часах семь.
Я просто неисправима, это уже заведующая насильно отправила, потому что насилую себя работой. Но как тут оставаться в стороне, когда такой поток?
Роддом ближайший к нам закрылся на проветривание, все экстренные роды во всём районе у нас. Доходит до такого, что даже те, кто на контракте не могут попасть в свои платные палаты. Мест просто нет.
И да, летний период всегда жарок, а график закрытия роддомов мы знаем заранее, но ты никогда не поймешь, сколько рожениц привезут сегодня. Может быть двадцать пять родов за ночь, и ты живешь в родильном, стоя у кресел, принимаешь новые жизни, помогая им увидеть этот свет. А может быть три-четыре роженицы, и у тебя есть даже время на то, чтобы отдохнуть и поесть.
От коллег только и слышится, как Лунина себя замотала. Сумасшедшая. Что у нее жизни своей нет, что ли?!
И нечего с ними спорить. Собственный размер и вправду стал меньше, лицо худое, а глаза… Они просто тусклые, как их ярко не накрась — это не поможет. Ну а, моя жизнь — это работа.
Я живу в сорока минутах езды от роддома, специально выбирала квартиру поблизости очень давно, когда была ординатором. И пусть это не модная новостройка, а вторичка. Ремонт, который я наспех сделала, меня вполне устраивает. Избавилась от обоев, просто покрасив стены в светлую краску и добавив света внутрь. Оборудовала в кладовке небольшую гардеробную с обычными штангами и полками, а кухню купила готовую в обычном гипермаркете мебели.
Скромно, да.
Когда-то я жила иначе, у меня были эти все блага, которыми сейчас хвастается каждый второй, демонстрируя свою красивую жизнь. Однако разве это все важно? Как люди не понимают, что есть иные ценности, не имеющие стоимости и чека. Почему для них важнее маленькое название кричащего бренда, вместо того, чтобы быть человеком?
Безусловно, это ярлыки, которые я сейчас смело навешиваю. Просто в моей жизни из того общества, я видела мало тех, кто мог бы похвастаться хорошими человеческими качествами.
Та жизнь, она сейчас воспринимается мной, как нечто нереальное. Будто я попала в альтернативную реальность и приняла её за чистую монету и единственную возможную жизнь.
Мой бывший муж — бизнесмен с идеальной родословной и желанием своей семьи, чтобы все было исключительно идеально. Потому то, что у меня имелось — было не мое, а человека, которого я полюбила. Мы прожили три года, и для меня это было счастливое время.
Я влюбилась как девчонка, несмотря на то, что после работы он абсолютно не любил выходить в люди, ему привычнее было провести время вдвоем. А мне напротив хотелось погулять, съездить куда-нибудь, увидеть что-то новое. Но он, если видел, что мне хочется, то никогда не отказывался. Организовывал наш досуг и был рядом. Держал за руку, целовал в макушку, обнимал и бесконечно фотографировал, тихо посмеиваясь надо мной.
Боже.
Для меня, девочки-отличницы, которую воспитывал дед, это было как в кино. Как в сказке, о которой я даже подумать не могла. Мы были жутко разные, от проявления эмоций до принятия решений о цвете дивана, но именно в этом заключался наш крепкий союз.
Так я думала раньше.
Теперь от моего брака остались лишь воспоминания и Тойота, которую он мне подарил на годовщину несколько лет назад.
Его предательство стало ударом ниже пояса, в спину, в грудь, в сердце. Это был удар током, который парализует все твои органы. Всю тебя. Трясет и ломает, ты словно даже слышишь хруст собственных костей и чувствуешь характерный запах гари, но продолжаешь смотреть в его глаза в поисках того, что это была шутка.
Но нет. Он разлюбил меня и встретил ту самую. Так он сказал.
Он хочет развод. Это была следующая фраза.
А твое рваное дыхание в попытке не задохнуться в этот момент и рассыпающийся пол под ногами, который отправляет тебя в бездну, его больше не волновали. Он все решил. Как настоящий бизнесмен расторгнул очередную сделку и готов к следующей.
Цинично. Грубо. Жестко.
Зато правдиво, как после этих слов я буду себя успокаивать. Но это до той поры, пока я не увижу их фотографии в его телефоне, осознав, что он сообщил мне новости не сразу.
Так, моя сказка превратилась в новую жизнь, где я разведенка в тридцать один год, пропадающая на работе и не желающая новых отношений.
Да, и забыла добавить, что ко всему прочему, пол года назад мне пришлось принять роды «той самой новой любви» и помочь их сыну появиться на свет.
Как такое возможно?!
А это видимо судьба послала мне справиться с очередным испытанием, или проверяла, как я пережила свою боль. Действительно ли, или наивно уговариваю себя, что смогла.
Встаю, наконец, с постели, откидывая мысли и подумывая, чем займусь в свой заслуженный выходной.
Пока из необходимого — кофе. Иду на кухню, попутно завязывая волосы в высокий хвост. Но не успеваю достать даже турку, потому что слышу звонок домофона.
Хмуро смотрю на время, семь ещё даже не стукнуло. Бывает конечно, звонят, просят впустить в подъезд, но в нынешних реалиях я просто отключаю звук и не реагирую. Хотела бы я помочь, да только как быть уверенной, что ты не впускаешь какого-нибудь мошенника.
Внутри разрастается тревога, пульсирует где-то в животе. И это странно, учитывая то, что я дома и никаких планов у меня нет. Но я привыкла доверять своей интуиции, не исключая, конечно, достоверных фактов.
Ноги сами собой ведут меня к домофону. Снимаю трубку, и в этот момент ещё даже не поднеся её к уху, я слышу пронзительный детский плач.
Скорее даже ор.
Мгновенно включается врачебная заправка. И я даже вслушиваюсь в крик ребенка. Явно маленький, грудной.
— Варя… — тут же сокрушенным хрипом раздается в трубке.
Застываю. Сердце в груди перестает качать кровь. Кажется, будто резко упал ферритин, и сейчас анемия свалит меня в обморок.
Крепко сжимаю пластик домофона.
Этот голос преследовал меня первый год, повторяя те слова, которыми он беспощадно кромсал меня.
— Помоги, прошу…
И я обескураженно стою перед выбором.
Сделать так, как поступаю обычно, выключив звук и оставив трубку болтаться на проводе. Или снова впустить его и помочь, как и полгода назад с холодным разумом и проявлением, исключительно, врачебной этики.
Визуализация героев
Дорогие наши, добро пожаловать в нашу новинку.
Мы всем очень рады ❤️
Предлагаем познакомиться с новыми героями!
Варвара Сергеевна Лунина
Возраст:31
Профессия:Акушер-гинеколог, работает в городском роддоме, дежурит в экстренной бригаде
Характер:
Сдержанная, с крепким внутренним стержнем
Спокойная в экстренных ситуациях, эмпатичная
Честная, но не резкая
Сильная, но с уязвимостью: когда любит — то полностью
Была замужем за ГГ в течение 3 лет, развелись 1,5 года назад
После развода ушла в работу, почти не отдыхает, не пытается строить новые отношения
Очень тонко чувствует людей — интуиция, спокойствие, опыт
Дети всегда тянутся к ней
Алексей Олегович Вершинин
Возраст:35
Профессия:Архитектор, естьсвой бизнес
Характер:
Интроверт
Склонен к рациональности, подавляет эмоции
Очень ответственный, но не умеет разбираться в чувствах
Из семьи с «правильными» установками: брак, дом, стабильность, дети — всё по плану
Дорогие наши, если вам понравилась история, оцените звездами, пожалуйста 🌟 🌟 🌟
Давайте наберем 300 звезд ⭐, и мы выложим сразу следующую главу)
Нам будет очень приятно ❤️
Глава 3. Варвара
Он стоит с ребёнком на пороге моей квартиры, на фоне сизого рассвета и ветхой плитки подъезда. Он знает адрес, потому что когда-то забрал меня отсюда в свой дом, назвав своей женщиной.
Я даже помню с каким стремлением упаковывала чемоданы, чтобы скорее оказаться к нему еще ближе, почти что врасти в него.
Это именно та ошибка, какую допускают многие женщины. Нельзя так… растворяться в мужчине. Они не ценят этого, привыкнув к тому, что ты всегда нежная, покорная и любящая. Находят кого-то более непредсказуемого и уходят от тебя, оставляя не просто разбитое сердце. Они оставляют после себя страх, что так теперь будет с каждым мужчиной в твоей жизни.
На его рубашке пятно — скорее всего, от смеси. В глазах пустота. А в руках малыш, кричащий так, будто его мир рушится.
Меня снова накрывает тот самый глухой звон в ушах, как тогда, полгода назад. Только теперь это не кровь приливает к лицу, а будто её откачали всю. Ладони становятся ледяными, а сердце… оно сжалось до размеров детского кулачка. Того самого, который сейчас дёргается в воздухе, в попытке помочь себе от сильно плача.
— Диана… — голос у Алексея дрожит, едва уловим между всхлипами младенца. — Она попала в аварию. На днях. Сейчас в коме.
Он произносит это, как приговор. Без подготовки. Без паузы. Просто выкатывает, как есть. Глухо, будто сам не верит в то, что говорит. А я стою и не чувствую ног. И вообще ничего не чувствую.
Как я должна отреагировать? Будет ли уместно мое сочувствие при условии того, что эта девушка кувыркалась в постели с женатым мужчиной?
Кстати, это был мой муж.
Но я же не тварь… И смерти не желала.
В коме. Молодая, красивая, яркая. Женщина, ради которой он ушёл. Женщина, у которой я принимала роды. Женщина, у которой родился этот… этот крошечный человек, кричащий сейчас на грани сил.
Может это карма? Прилетел бумеранг?
Трясу головой, чтобы откинуть подобные мысли прочь. Я не должна быть судьей. Это не моя роль в этой жизни. Я помогаю деткам появится на свет, мне неважно, кто рожает, мне важен маленький человек.
— Я был в Питере в командировке, Елисейка у бабушки, — продолжает он, чуть сжав плечи. — Она ехала по делам, там вылетели на встречку… Удар. Травма головы. Сразу в реанимацию. Врачи говорят, стабильная… но шансов… мало.
Зачем он все это мне говорит?
Внутри поднимается истерика. Голова хочет найти хоть один правильный ответ, но там все неправильные. Какие-то уродливые, местами даже жестокие.
Я опираюсь спиной о стену, опуская голову вниз. На пальчиках больше нет свежего педикюра, как раньше. Просто потому что я пропадаю на работе день и ночь, а вне роддома я сплю дома, накрывшись тяжелым одеялом.
Вот и вся моя реальность.
Он замолкает. Смотрит на меня.
Я вновь поднимаю взгляд, устремляя его прямо на ребенка. Он красный, раскричавшийся, отчаянный. Маленькие кулачки дрожат, личико сморщено от ужаса.
— Мне нужно в больницу, — тихо, почти извиняясь. — Поговорить с врачом, передать кое-что. Моя мать не справляется, она плачет и не спит вместе с ним. Няня ушла ещё вчера, сказала, не выдерживает. Он не ест с бутылочки, не берёт смесь. Я не знаю, что с ним делать, Варя. Он не замолкает.
Я всё ещё стою. Молча. И чувствую, как сжимаются мышцы на шее, как горло будто в тисках. Потому что это несправедливо. Неправильно. Невыносимо.
Он стоит на моём пороге, с её сыном, которого я извлекла на свет из её тела, сжав своё сердце в кулак. Сыном, которого он нёс к новой жизни, пока я собирала себя по кускам. Сыном, ради которого я не спала ночами, вспоминая его крик и схожесть с его отцом. Сейчас этот ребёнок снова в моей жизни. Прямо вот. На пороге.
— Ты не подумал, что мне может быть… сложно? — выдавливаю наконец, чуть хрипло.
Кивает. Но ничего не говорит.
— Мне нужно хотя бы на день. Хотя бы пару часов. Я не знаю, к кому ещё идти, — он уговаривает тихо, не давит, но в голосе — надрыв. — Я не спал трое суток. Я держу его и не понимаю, как жить дальше.
Малыш плачет уже на вздохах, захлёбываясь. Голос у него садится. Всё лицо мокрое. Маленькие веки слипаются от слёз. Он тянет ручки в пустоту, будто ищет кого-то, кто знает.
Алексей смотрит на меня с надеждой. А я смотрю на вздрагивающее тельце. На крошечную, родимую точку, как у Леши. И не выдерживаю.
Шаг. Второй. Осторожно забираю малыша из его рук. Он горячий, трясущийся, разъярённый.
— Всё хорошо. Всё-всё, — шепчу почти машинально, прижимая его к себе.
Он дергается в начале. Кричит в ухо. Но я уже знаю: положить на грудь, гладить по спине ровно, по кругу. Одна ладонь — под шею. Другая — на пяточку. Ровное тепло, ровное дыхание.
И спустя несколько минут он затихает.
— Варя… спасибо.
Я качаю головой.
— Я не знаю, зачем ты пришёл именно ко мне.
— Потому что ты единственная, кто знает, как удержать нас обоих на плаву. Пусть даже на один день.
Я смотрю на него долго. Молча.
— Принеси всё, что нужно. Смесь. Памперсы. Пелёнки.
— Хорошо. Я быстро. Через пару часов вернусь.
Он оборачивается и уходит. Не хлопает дверью. Уходит почти беззвучно.
А я остаюсь. С чужим, но уже таким знакомым ребёнком в руках.
И только сейчас понимаю, что дышу, как он. Ровно. Мягко. Как будто в такт.
Он не плачет. Дышит глубоко, прерывисто. Голова на моей груди. Его дыхание щекочет сквозь ткань футболки. Ладошка, совсем мизерная, сжимается в кулак и снова расправляется. Как будто сердце у него в ладони.
Я не двигаюсь. Просто стою посреди прихожей с ребёнком, к которому не имею никакого отношения. И в то же время — имею всё.
Я прохожу в комнату, медленно, почти скользя. Осторожно сажусь на диван, не выпуская его из рук. Он утыкается лбом в моё плечо, тёплый и крохотный. Запах — смесь молока, присыпки, кожи и страха.
Я вспоминаю, как он рождался. Как она кричала. Как я ловила его в ладони. Как сердце тогда пропустило удар, когда увидела его лицо. Вот эти ресницы, эти щёки, этот лоб.
— Ты же тогда сразу заплакал, — шепчу ему, слегка качая. — Кричал на весь родзал. Помнишь?
Он не отвечает. Конечно. Но я говорю.
— А потом ты замолчал. Когда я положила тебя на грудь матери.
Пытка. И я сама себе палач.
Глава 4. Варвара
Вершинин отправляет кого-то из своих с вещами малыша, а сам появляется спустя три с небольшим часа.
За это время стараюсь не думать о том, что я творю, я покормила его сына и вновь убаюкала. Так как отсутствуют блага для малыша, пришлось сооружать на кровати защиту из подручных средств.
Когда Леша звонит в домофон, я вихрем несусь к трубке, чтобы он ненароком не разбудил Елисея.
Открываю замок и готовлю всю ту речь, которую проговаривала несколько раз про себя.
— Варь, — начинает он, только войдя в мою квартиру, на что я ему показываю тихо.
— Сюда, — указываю ему на дверь во вторую комнату.
Он разувается, что выглядит абсолютно странно. В дорогущем костюме, с часами, которые вероятно стоят как пол этой квартиры, и семейным перстнем на пальце. Помню его ещё со времен нашего брака.
Прохожу, скрещивая руки на груди. Понятное дело, что халат, в котором он застал меня врасплох я уже сменила на домашний костюм. А из-за того, что его сын срыгнул немного смеси на мою футболку, пришлось одеть не комплект.
— Что ты хотел сказать? — твердо спрашиваю, стараясь не показывать того, что внутри меня полное отсутствие понимания, осознания… да я вообще сама не ведаю что делаю, черт возьми.
Этот человек изменил мне. И его полугодовалый ребенок сейчас спит в моей кровати.
— Я не знаю, как тебя отблагодарить, — хрипит он, явно осознавая ужас всей ситуации.
А я собрана. А мне больше не больно.
И в этот момент сердце пропускает удар, потому что он вдруг подходит ближе, нарушая мое личное пространство.
— Стой, — выпускаю руку вперед.
Это мое личное пространство. И он уже за последние полгода нарушает его дважды. Но моя человечность вероятно меня добьет.
— Леш, ты ошарашил меня своим появлением. Я… — вдыхаю поглубже: — Сочувствую тебе, что ты оказался в такой ситуации…
— Варвара, я правда, не представляю, к кому я мог обрати…
— Явно не ко мне, — перебиваю его: — Твой ребенок безусловно не заслуживает таких страданий, а я, как врач… Я не могу отказать в помощи. Но я очень надеюсь, что ты не будешь пользоваться моей добротой, — заканчиваю свою речь.
Горжусь тем, что стою сейчас, высоко подняв подбородок. Хотя, видеть эти глаза, полные боли. Чувствовать мужчину, в котором ты когда-то растворилась и безоговорочно верила. Осознавать ту трагедию, в которой он оказался.
Да, его жена не умерла, но кома… порой похуже смерти. Потому что она дает надежду, и в то же время ты не имеешь её. Это лишь нечто эфемерное, наблюдать за человеком, который вот-вот может очнуться, говорить с ним, продолжать видеть его живым… а в один момент, понять, что нет, этого не случится. Это как прожить потерю дважды. И я бы никогда не пожелала этого никому. Даже тому, кто сделал мне больно. Кто буквально отправил в кому меня, переживать боль, отключившись от мира. Бороться с собой и последствиями собственной любви.
— Варь, скажи мне, что сделать, — он все таки делает ещё шаг, а я машинально отхожу назад.
В этот момент в соседней комнате раздается плач, и мы оба теряем нить разговора. Я переживаю, что если малыш уже готов к тому, чтобы переворачиваться, он может упасть с кровати. Алексей, вероятно, все же соскучился по своему сыну.
Аккуратно подхожу к ребенку, улыбаясь.
— Ты хорошо поспал? — беру его на руки: — А вот и папа, смотри, — передаю его в руки Леше.
Он берет его как нечто хрупкое, что-то очень ценное. Улыбается и оставляет поцелуй в крошечный лобик.
Картина полная умиления и любви.
А мое сердце в этот момент останавливается. Я прекрасно знаю, как это выглядит со стороны. Я слишком часто вижу это на партнерских родах…
Семья. Вот как это выглядит.
Тру место под грудью, чувствую как задыхаюсь и сглатываю сухую, дерущую рот, слюну. Потому что мы как раз не семья. Мы не смогли стать ей.